La Cage aux rossignols

      — Меня! Вызвали с собрания! Полкорпуса сгорело! Вы представляете, какие это расходы? Где я возьму деньги? Где? Где? Где? Мадам Мари в больнице! Кем мне ее заменить? Кто будет готовить жрать на всю эту грязную ораву? Меня заваливают звонками! На меня написали жалобу! — плюясь от ярости, орал Рашен. Его бабочка перекосилась, щеки дрожали от едва сдерживаемого гнева. — Ну нет, я этого так не оставлю! Матьё! Максанс! За мной! А вы все… вы… вы! С вами я разберусь позже!       Дверь аудитории оглушающе грохнула о косяк, отпружинила и задрожала: не то от негодования, что с ней так грубо обращаются, не то разделяла эмоции Рашена. Каблуки разъяренного директора громко застучали по лестнице. Внизу грохнула еще одна дверь, и все стихло. Вопросительные и робкие взгляды мальчишек скрестились на воспитателе. Моранжу, как и всем, было очень неловко и стыдно, хотя никто из них не был причастен к пожару. Однако каждый прекрасно понимал, что Рашен так просто не успокоится и найдет, на ком выплеснуть свою злость. И, скорее всего, на этот раз его жертвами станут Яйцеголовый и папаша Максанс.       — Все будет хорошо, — успокаивающе сказал Матьё, погладив стоявшего рядом Бонифаса по кудряшкам. Он поднял глаза на ребят и несколько секунд скользил взглядом по их лицам, как будто пытался передать каждому из них частичку своего спокойствия и уверенности. Затем Яйцеголовый утешающе улыбнулся, вопросительно взглянул на замершего у стены сторожа, шагнул было к двери, но снова обернулся к детям и попросил: — Мы поговорим с директором, а вы ведите себя хорошо, пока меня нет. Ладно?       Моранж оглянулся на остальных. Леклер хмурился, Ле Керек кусал губы и качался на пятках.       — Хорошо, месье, — сказал Пьер и неохотно поплелся на свое место. Если Рашен так психует, то завтра точно будет особенно зверствовать. Надо перечитать последнюю тему на всякий случай. Остальные, помедлив, последовали его примеру.       Матьё одобрительно улыбнулся и вышел в коридор. Никто из них тогда еще не знал, что это была последняя его улыбка для них.       — Каким идиотом надо быть, чтобы поджечь спальни, а классы оставить! — в сердцах буркнул Ле Керек, падая за свою парту. — Все учебники и тетради целехоньки! Зато вещи, одежда, заначки — все сгорело!       Мальчишки поддержали его согласным гулом. Родственники были не у всех, поэтому о новых вещах можно было даже не мечтать. Наверное, опять будут собирать по старьевщикам. Хорошо, что сейчас лето, можно бегать и в одной смене одежды, да и на солнце после стирки она быстро сохнет. Пьер рассеянно водил пальцем по мелким, шершавым волдырикам на ноге, которые остались от прыжков в крапиву, и вспоминал тот свитер, что подарила мама. Ему было не очень жалко свитера, но он думал о том, что после того случая, когда он швырнул в Яйцеголового бомбой из чернил, он так и не помирился с мамой. Она ушла, разочаровавшись в нем. И теперь у него не осталось ни единой вещи, которая могла бы напоминать о ней.       — Интересно, а где мы будем спать? — спросил кто-то. — В спальне старших?       — Фу! Я не хочу там спать! А если мне попадется постель Мориса? Вы видели его пятки? Они ж черные! Поль весь в прыщах, Абель вечно чешется, еще блох от него нахватаемся… А Андре, говорят, до сих пор в постель прудит! — звонко рассуждал с задних парт Делер. Остальные согласно загудели, хотя, по наблюдениям Моранжа, мало кто из мальчишек особо страдал чистоплотностью. Если бы не ежевечерняя команда Яйцеголового: «Пятки к осмотру!» они бы тоже бегали черными по колено. Но, по крайней мере, никто в их спальне больше не писался. Даже мелкие, ради которых Матьё всю зиму вставал среди ночи, чтобы разбудить и отвести в туалет. Во всяком случае, за последние месяцы Моранж не мог припомнить ни одного конфуза.       Дверь класса тихо скрипнула. На пороге стоял папаша Максанс с повлажневшими глазами мнущий край своей серой рубахи. Мальчишки перестали обсуждать Андре с его мокрой проблемой и нетерпеливо повскакивали с мест. Сторож под их ожидающими взглядами как будто разом постарел на несколько лет, сгорбился и высох.       — Директор… Директор Рашен… Он… Он уволил месье Матьё…       В аудитории стало тихо.       — Как? За что? Он же ни при чем! Это же не Матьё поджигал, это нечестно! — разом загалдели мальчишки. Пьер вскочил с места, крепко вцепившись побелевшими пальцами в край парты. — Почему? Так нельзя! Яйцеголового не было даже! Он был с нами!       — Я знаю-знаю… — попытался успокоить их сторож, — это не за пожар… За то, что мы ушли… Это же нарушение правил… Директор запретил прогулки и…       — Из-за нас? — выдохнул Ле Керек, тоже вскочивший с места. — Но это же нечестно! Если это из-за его дурацкой машины, то, черт с ним, давайте я скажу, что это я пробил ему это дурацкое колесо! Пусть лупит, пусть запирает в карцер, но Яйцеголового-то за что?!       — Нет, это не из-за машины, — покачал головой Максанс. — При чем тут машина, давно уже про нее забыли… Директор считает, что если бы мы не ушли, пожар мог бы и не случиться…       — Господин директор! — едко поправил его от дверей Рашен. Несколько секунд стояла тишина, сгустившуюся ненависть можно было почувствовать в воздухе — на языке, на коже. А потом все вдруг начали говорить разом. Бонифас подбежал к директору и принялся дергать его за рукав пиджака, пытаясь что-то доказать. Даже Пьер, не выдержав, выскочил в проход, но не сделал и пяти шагов, когда Рашен истерически взвизгнул: — Молчать! Месье Матьё был уволен из-за своей некомпетентности! Он нарушил закон! Он разбаловал вас! Забудьте это имя, все! Его больше нет и не будет! Я верну порядок! Больше никаких поблажек, хора и этих ваших… педагогических экспериментов! Акция — реакция! И еще! Я запрещаю вам говорить с этим человеком! Хоть один выйдет из здания, наказан будет каждый! Всех посажу на хлеб и воду! Вы у меня в подвале жить будете! Ах, да! Ле Керек, вечером вас ждет публичная порка! Я все слышал про машину! Все! Я вас всех предупредил!              В аудитории снова стало оглушительно тихо. А потом послышался тихий скулеж всхлипывающего Бонифаса. Рашена аж перекосило от отвращения. Он стиснул кулаки и решительно, с прямой спиной, покинул аудиторию. Ле Керек, уже стоявший в проходе, резко сплюнул и двинулся было за ним к двери, но папаша Максанс с исказившимся от внутреннего страдания лицом заступил ему путь.       — Не надо… — почти умоляюще попросил он. — Прошу, не надо.       — Какая теперь уже разница? — глядя на него исподлобья, процедил Ле Керек. Моранжу показалось, что, хотя Матьё уволили всего несколько минут назад, все так старательно выстроенное им прямо на глазах разрушается, осыпается прахом. И откуда-то изнутри, из внутренних глубин души Ле Керека снова поднимает голову почти похороненный там было Задира.       — Пожалуйста, — повторил старик. — Если не ради себя, то ради них… — и он кивнул на всхлипывающего, трущего кулаками глаза Бонифаса. — Месье Матьё не хотел бы этого.       Несколько секунд Пьер мог видеть борьбу, которая велась в душе у Ле Керека, но потом тот неожиданно отступил.       «Ведите себя хорошо, пока меня нет», — сказал им Матьё. Зерна, посаженные им, оказалось не так-то и просто выкорчевать…       — Папаша Максанс, — вдруг сказал Леклер, — разрешите нам пойти в тот старый класс, который под чердаком? Там, где крыша всегда течет. Никто из нас не выйдет из здания, мы обещаем.       Все оглянулись на него.       — Зачем? — поднял кустистые брови Максанс.       Леклер вернулся за парту, открыл крышку стола и решительно выдернул из тетради листочек бумаги.       — Мы будем пускать самолетики, — не таясь сказал он. — Те окна выходят на наружнюю сторону. Месье Матьё обязательно будет там проходить.       Бонифас даже всхлипывать перестал. Все, Пьер был уверен, что все до последнего, даже самые недалекие поняли, в чем была задумка Леклера. Максанс ничего не ответил, промолчал, но по тому — как он промолчал — все поняли, что это было согласие. Моранж тоже вернулся за парту и безжалостно распотрошил тетрадь по языку. Негромко, одна за другой, хлопали парты. Мальчишки доставали чернила и писали так аккуратно, как никогда в жизни не писали, слова благодарности и прощания.       Пьер несколько секунд смотрел на свой листок, а потом уверенно сложил его пополам. В ушах словно наяву зазвучал голос месье Моро: «Сначала складываешь пополам, потом — по косой…» Никто в целом свете не умел складывать самолетики так, как он. Никто, кроме Пьера. После того, как его сокровище было утеряно, Моранж больше ни разу не складывал его снова, втайне желая, чтобы этот дар до конца времен принадлежал только ему одному. Но не в этот раз. Яйце… Нет. Матьё. Матьё заслужил получить особенное послание.       — Мы успеем? — беспокойно спросил Корбен, привставая на цыпочки и нетерпеливо вытягивая шею. — А вдруг он уже ушел?       — Успеем! — уверенно прогудел Дилер. — Максанс сказал, что его автобус отходит в шесть. А сейчас где-то без двадцати.       Он посторонился, пропуская Корбена к высокому окну. Еще один самолетик мелькнул на фоне белого неба и исчез — чердачное окно было почти под самой крышей. Даже самым высоким из них приходилось вставать на цыпочки, чтобы увидеть что там. Поэтому мальчики не знали, успели ли они, увидел ли Матьё их послания…       — Что дальше? — тихо спросил Рикер, когда последний самолетик исчез в проеме окна. Уходить никому не хотелось, да и куда? Обратно в класс? И чем заняться? Сидеть и ждать, пока Рашен выгонит их во двор, расставит рядами и заставит смотреть за поркой Ле Керека? А потом? Мадам Мари в больнице, скорее всего ужина не будет, или это будет что-то не серьезнее хлеба и воды — Рашен сдержит свое обещание.       — Стойте! — неожиданно осенило Пьера. — Ждите здесь, я сейчас!       Он выскочил из класса и бегом бросился в пустую аудиторию. Максанс уже ушел. Наверное, караулил на первом этаже, чтобы никто не нарушил запрет директора снова. Пьер бесцеремонно выдвинул верхний ящик учительского стола. Часы, какие-то бумажки, коробочка с мелом… Вот они! Матьё не забрал их — ведь они лежали здесь, а в аудиторию его не пустили. Моранж бережно забрал ноты и со всех ног бросился обратно на чердак.       — Что вы встали! — звонко выдохнул он, чувствуя, как лихость поднимается изнутри, как воздушный шарик. — Скоро шесть! Время репетировать! Баррикадируйте двери!       «Твоим щитом и мечом может быть музыка. По крайней мере, это оружие никогда не сыграет против тебя».       Потому что это он играет ее.       И опять все всё поняли без дополнительных объяснений. Старшие ребята немедленно стали сдвигать старые парты к двери, остальные привычно разбились по голосам, Корбен взял и раскрыл ноты, а Моранж вскарабкался на старый стол.       — Подожди-ка… — Ле Керек с серьезным видом протягивал ему огрызок найденной здесь же указки вместо дирижерской палочки. Пьер с каким-то внутренним трепетом взял его, почему-то ощущая себя так, будто в этот момент решалась его судьба. — Пой, Моранж. Покажи этому уроду! Пой!       Пьер внимательно взглянул на ожидающих его знака мальчишек, жестом Матьё свел пальцы, концентрируя внимание на себе, а потом легонько постучал кончиком указки по голове Корбена, нечаянно натрусив ему в волосы мелкого сора и паутины — Ле Керек явно вытащил указку из какого-то забытого угла. Моранж набрал дыхания в грудь, взмахнул рукой, обозначая затакт, и опустил свой меч:       — Воздушный змей, взлетай на ветру, не упади… — его хор был совершенно не готов, не распет, но мальчишки, привыкшие доверять голосу Моранжа больше, чем камертону, мгновенно поймали его тон, достроили недостающие аккорды, подхватывая мелодию, как ветер подхватывает воздушного змея:       — К морю лети, к морю ввысь, в небо несись…       Конечно они знали, что это не могло длиться бесконечно. Но в тот момент Пьеру казалось, что они могут петь вечно. Оборванцы с «Дна пруда» снова стали единым механизмом, чутко ловя каждое его движение палочки, каждый звук… Беспокойно застучал в двери Максанс, что-то просил, умолял, но их песня звенела и неслась в открытое окно, чтобы с ветром добраться до того, кто ее сочинил. Чтобы рассказать о том, что их не так легко сломать, что даже без осевого штырька их часы еще некоторое время будут тикать…       — Тишина! Хватит! Заставьте их замолчать!       — Я не могу, они заперли дверь! — оправдывался Максанс.              — Откройте! Немедленно откройте! — бесновался Рашен, ломясь плечом в закрытую дверь. — Несите лом, Максанс! Сломайте эту чертову деревяшку!       Но Пьер, не обращая внимания на трясущуюся дверь, продолжал дирижировать и петь. В глубине души он боялся, что они замолчат, что тревога и страх нарушат их строй, что в душной тишине чердака будет звучать только его голос, но все мальчишки не отводили взгляда от его руки и пели. И Моранж, вдохновленный этой верой, не опускал палочку до последнего такта. И только когда последняя нота затихла, он взмахнул рукой, как будто собирал остатки звуков в кулак: так делал Матьё — так сделал и он.       — Откройте ему, — негромко попросил он. Шесть давно уже наступило. Автобус, наверное, уже уехал.       Никто не посмел ему возразить.       Когда разъяренный Рашен ворвался на чердак, его встретила безмятежная, удовлетворенная тишина. Это была победа. И каждый из присутствующих здесь это знал. Пьер даже не стал слезать со стола, спокойно глядя на дрожащие от ярости щеки директора.       — Вы-ы-ы! Да я ва-ас! — взвыл Рашен, отшвыривая от себя неудачно попавшийся под ноги стул. — Кто?! Кто посмел?!       — Я, — просто сказал Моранж и нежно улыбнулся ему торжествующей улыбкой Красавчика.