La Cage aux rossignols

      Когда Пьера наконец выпустили из карцера, ему все казалось, что прошла не неделя, а как минимум месяц. Завалы разобрали, от сгоревшего избавились, пострадавшая часть здания была опутана лесами, как пластырем. Интернат, обычно забытый всем миром, теперь был полон чужих лиц. Рабочие и примкнувшие к ним для помощи жители деревни… Карпантье, Шабера и старших ребят вернули с полей, многие из них теперь помогали восстанавливать сгоревшую часть корпуса. Сначала их пытались гонять, чтобы не мешались под ногами, но потом вмешался какой-то мужик, которого все уважительно звали Бригадир Венсан. Он отобрал самых перспективных и приставил их к делу. Корбен рассказал, что слышал, будто он обещал некоторым похлопотать за них. Быть строителем это, наверное, очень скучная профессия, но, говорят, денежная. Моранж сам видел, с какой охотой старшие мальчики замешивали цемент, таскали песок, учились ставить кладку. Венсан даже разрешил им оставить свои имена на стене. Годы пройдут, в интернате будут другие дети, но стены «Дна пруда» сохранят имена тех, кто помогал его отстраивать. Приятно знать, что где-то существует доказательство, что ты не просто так пришел в этот мир. Что где-то история хранит твой след.       Мадам Мари все еще была в больнице. Она, как и все, подумала, что дети погибли в пожаре, ее сердце не выдержало и незаменимую экономку интерната хватил удар. Обе ее помощницы по кухне уволились еще в первые пару дней, поскандалив о чем-то с директором. Пьер подозревал, что они и оставались здесь все это время только потому, что мадам Мари удерживала их правдами и неправдами. Узнав о проблеме, женщины из деревни вызвались по очереди помогать с готовкой, пока хозяйка интерната не вернется и кухня не заработает.        Пьер случайно услышал разговор двух сплетниц о том, что мадам Мари — «святая женщина»:       — Не понимаю, как она одна управлялась со всем этим! Кухня, хозяйство, куры, стирка… Этот негодяй Рашен совсем замордовал бедняжку! Три человека на шестьдесят голодных ртов!       Да, годами оттачиваемая, старательно выстраиваемая и надраиваемая до блеска репутация Рашена трещала по швам. И дело было не только в пожаре, хотя и в нем тоже. Теперь в приюте было слишком много посторонних, которые совали свой нос везде и всюду, чтобы можно было что-то скрыть за внешним фасадом приличий. То есть как — только одна аудитория? То есть как — отапливается в лучшем случае только половина помещений? То есть как — детям запрещено выходить в парк? Как это — в приюте нет библиотеки? Почему так мало персонала? Почему в кабинете директора наборный паркет, а воспитанникам приходится перепрыгивать через прогнившие ступеньки? Почему так странно распределяется бюджет на продукты? Почему одежду для погорельцев собирают по старьевщикам? Этих вопросов накапливалось все больше, и не на каждый из них можно было дать ответ про «здесь учатся мальчишки», как сказала когда-то мадам Барруа. Люди все подозрительнее начинали коситься на Рашена, на его автомобиль и дорогие часы с серебрянной цепочкой. Мадам Рашен с дочерьми, не выдержав незримой укоризны окружающих, уехали куда-то на воды. Сам директор старался лишний раз не покидать свой кабинет.       Пьер и Ле Керек стали единственными жертвами его произвола. Уже на следующий день после пожара в «Дно Пруда» пожаловала графиня Пошан с Попечительницами. Леклер сказал, что Рашен всеми силами отнекивался от найма рабочих, утверждая, что повреждения незначительные, что они справятся своими силами, что достаточно будет просто дополнительного финансирования, но Совет Попечителей настоял, поэтому директору пришлось смириться. Из-за постоянного присутствия посторонних, Рашену теперь было некуда излить свои гнев и досаду и приходилось сдерживаться. Ни о каких публичных наказаниях, многочасовых стояниях во дворе, запиранию в классах уже не могло быть и речи. Но все окончательно рухнуло, когда хватились Пепино.       — Мы и сами виноваты, что не заметили его исчезновения, — грустно рассказывал Леклер. — После того как вас наказали и заперли, директор заставил нас стоять во дворе почти два часа, пока папаша Максанс не забил тревогу и не уговорил его отпустить нас спать. А когда нас отвели в спальню старших, мы просто попадали на кровати и вырубились от усталости.       Утреннюю поверку было проводить некому, днем пожаловала графиня и было не до того. К вечеру вернулись срочно вызванные Шабер с Карпантье и нужно было как-то разместить шестьдесят человек в спальне, рассчитанной на вдвое меньшее число кроватей. На следующее утро начали обзванивать родственников: кто мог временно забирал своих детей, кого-то приютили в деревне. В образовавшейся суматохе было не до сверки списков. Пепино хватились аж на четвертый день. И это был скандал. Семилетний ребенок, круглый сирота… Из тех, самых невинных и светлых пташек, котороых даже Рашен не воспринимал как хулиганов или бунтовщиков. Он был слишком зависим, слишком слаб и юн, чтобы сбежать. Да и куда ему бежать? Зачем? К кому? Самой страшной теорией было, что Пепино из любопытства полез посмотреть на пожарище, мог куда-то провалиться, на него могло что-то упасть и всякое такое в этом роде. Завалы разбирали с утроенным энтузиазмом, но мальчика так и не нашли. Детей срочно опросили. Кто и когда его видел в последний раз. Выходило, что Илуз, который поднял его под мышки, помогая запустить самолетик в окно для Матьё. А вот потом… Был ли он, когда дети пели последнюю песню, присутствовал ли на порке Ле Керека и потом на коллективном наказании во дворе? Этого уже никто не мог сказать.       Пепино до сих пор искали ажаны, но безрезультатно. Стул под Рашеном уже не просто шатался, он почти развалился, и это осознавали все.       — Спасибо, что напомнил про нас Шаберу, — поблагодарил Пьер, сообразив, почему первые полтора дня наказания они провели без еды, воды и туалета. В этой суматохе Рашен просто-напросто забыл про них. И если бы не Леклер, не исключено, что когда директор вспомнил о наказанных, выпускать было бы уже некого.       — Шабер вообще хотел вас выпустить, потому что… Ну, тут такое творилось, сам подумай. Рабочие, куча скучающих детей без дела, кого-то увезли, кого-то вернули, Пепино пропал… Тут бы с ума не сойти, какое уж там вспомнить, что где-то еще двое в карцере, но Рашен уперся, — вздохнул Леклер. — Поэтому мы с Корбеном напоминали Шаберу и папаше Максансу по очереди.       — Оттуда не слышно, что у вас тут творилось, — признался Пьер. — Мы с Ле Кереком просто думали, что Рашен зверствует, как всегда…       Это, в принципе, было вполне в духе директора. Урезать количество пищи в наказание до одного раза в день, а то и вовсе забыть про пленников. Моранж считал, что ему уже повезло тогда, когда его не выпороли в тот же вечер, как Ле Керека. Хотя он еще несколько дней подспудно ожидал, что Рашен спустится к нему с ремнем, как и в прошлый раз. Но тому и правда было не до них.       Темнота больше не говорила с ним голосом Мутона, хотя Пьер держал слово и не прятался под стеклом. На этот раз по совету Матьё он избрал своим щитом музыку. Он рисовал мысленно на стенах ноты и гаммы, строил все известные ему аккорды и интервалы от каждой ступени и, только почувствовав чужое прохладное дыхание за спиной, начинал петь. Здесь, в карцере, была, как выяснилось, шикарная акустика, голос отражался от стен, становился объемным и глубоким. Иногда к нему присоединялся Ле Керек, и они пытались петь на два голоса, один раз даже крепко поругались, потому что Моранж утверждал, что Ле Керек фальшивит, а тот спорил, что Пьер выдумывает и задирает нос.       — Он в последнее время и носа не высовывает из кабинета, — пакостно захихикал Леклер. — Особенно после того, что твоя мама тут устроила.       — Мама? — Пьер с надеждой вскинул голову.       — Ну, она, как и большинство родителей, приехала на следующий же день. Мы с Корбеном видели. Как раз тогда, когда был Попечительский Совет. Графиня Пошан тогда собрала всех и сказала, чтобы не переживали, что все живы, никто не пострадал, что Попечители приняли решение нанять строительную бригаду и что неравнодушные жители деревни выделили помощь, ну и все такое… Бла-бла-бла! В общем, успокоила и попросила не создавать лишнюю суматоху… Ну, все взяли и разошлись.       — Ага, — кивнул Пьер и подумал, что это же было воскресенье — самый насыщенный день в кафе. Маме, наверное, стоило больших трудов отпроситься с работы ради него. Почему-то эта мысль его согрела и утешила. Пусть она не осталась, чтобы найти его, но приехала же!       — Во-от! — продолжил Леклер, тут же опровергая его теорию. — Но она, как и все другие родители, хотела тебя увидеть, стала о тебе спрашивать, ну кто-то и сказал, что ты наказан и в карцере. Тогда она и пошла к директору, выяснять, как так. А тот только-только после мадам Пошан и десятка родителей выдохнул. Не знаю, что там Рашен ей наплел, но она так ругалась! Эх, жаль меня там не было, мне пересказали…       Леклер с досадой выдохнул.       — Кстати, Шабер просил тебя зайти к нему, как поешь, — вспомнил он.       — Интересно, зачем? — задумчиво проговорил Пьер, вставая со скамьи и стряхивая с майки крошки. Ле Керек, не задумываясь, придвинул к себе тарелку с оставшимися бутербродами.       — Наверное, отдать вещи, которые она привезла позавчера, — пожал плечами Леклер. — Они долго разговаривали. Твоя мама была очень недовольной — она опять ходила к Рашену, так что это не удивительно.       Моранж не удержал улыбки. Она приехала снова! Понятно, кто в противостоянии «Мама против Директора» вышел победителем. Иначе бы Пьера давно уже выпустили. Но сам факт, что она приехала снова и за него вступилась — вселял надежду и окутывал невидимым теплом.       — Идите-идите, — замахал руками Ле Керек и передвинул к себе еще и стакан Моранжа с остатками компота.       Однако далеко идти не пришлось.       — А! Моранж! Погоди, ты мне нужен! — Шабер перехватил его на лестнице, торопливо притормозил, поискал глазами добровольцев и, обреченно выдохнув, бережно передал Леклеру огромную картонную коробку. — Леклер, отнесите это месье Венсану. Только аккуратно, не уроните, там химия.       — Хорошо, месье! — Леклер, преисполнившись ответственности и гордости за порученное ему дело, пыхтя, потащил коробку вниз.       — Осторожнее на лестнице! — запоздало крикнул ему Шабер. — А вы за мной, Моранж.       В комнате у Шабера Пьер уже бывал, но все равно с любопытством зыркал глазами по сторонам. Она была меньше, чем каморка воспитателя — сюда влезла только кровать, тумбочка и шкаф. Места даже для стола не было. Моранж думал, что Шабер передаст ему один из пакетов, обернутых коричневой бумагой, которыми был заставлен подоконник, но физкультурник выдвинул ящик тумбочки и достал оттуда сложенный вдвое лист бумаги.       — Я нашел это, когда приехал, — сказал он, отдавая лист Пьеру. — Просунули в щель под дверью.       Тот машинально развернул его. Это была характеристика. Положительная характеристика, подписанная Матьё, в которой говорилось о том, какой Пьер старательный, талантливый и порядочный молодой человек. О том, что, по мнению воспитателя, он полностью осознал свои поступки, раскаялся и ответственно встал на путь исправления. О том, что Моранж успешен в учебе, пользуется авторитетом у сверстников, занимается общественной и внеурочной деятельностью. И о том, что он, Клеман Матьё, ответственно заявляет, что, по его мнению, Пьер Моранж больше не нуждается в дальнейшем обучении в дисциплинарных заведениях для трудновоспитуемых подростков (поскольку это ограничивает его потенциал) и может вернуться в обычную общеобразовательную школу.       Пьер немного растерянно смотрел на лихой росчерк подписи Матьё. Характеристика не выглядела написанной второпях. Наоборот, она была продуманной, выверенной до последней буквы. Когда же Матьё ее написал? Уж точно не в ту злополучную субботу… Хотя дата стояла именно та — семнадцатое июня. А нет, суббота была — восемнадцатое. Он написал характеристику накануне? Этот чертов телепат знал, что его уволят?       — Но это же неправда, — хрипло сказал Пьер. Даже если закрыть глаза про «осознал», «раскаялся» и «пользуется авторитетом», строчка о том, что весь означенный решением дисциплинарной комиссии срок в шесть месяцев Моранж вел себя как образцовый юноша — это уж точно было ложью. Особенно иронично, если учесть, что его только-только выпустили из карцера. — Директор никогда этого не подпишет.       — Подпишет, — неожиданно жестко сказал Шабер. — Потому-то тебя выпустили сегодня, а не в четверг. Я… Я уговорил твою мать, чтобы у нас был рычаг давления на Рашена. Тебя наказали несправедливо, продержали в карцере неделю невинного ребенка, и если она оформит жалобу, это окончательно его добьет. Поэтому он подпишет этот документ и будет молчать обо всем, что произошло за эти полгода.       Моранж ошеломленно молчал. Шабер выглядел немного смущенным и виноватым. Он нервно заходил туда-сюда по своей маленькой комнатке и вдруг заговорил торопливо и глухо:       — Не думай, что я его покрываю. Не думай, что он уйдет безнаказанным за все, что было, Моранж. Месье Матьё стал последней каплей… Я говорил с Лангуа и с Максансом… Месье Карпантье, правда, пожелал остаться в стороне, но и нашего обращения будет достаточно. Особенно теперь, когда общественное мнение не на стороне директора… Однако если его уволят сейчас, то этот документ, — он кивнул на лист, который Пьер все еще бережно держал в руках, — окажется недействителен. Не может новый директор заверять характеристику, которую оставил уволенный воспитатель. А новый воспитатель не может о тебе судить из-за сроков, которые поставила дисциплинарная комиссия. Понимаешь? Тебе придется провести тут еще минимум полгода и вести себя при этом идеально. Матьё оставил тебе шанс и мы не можем его упустить.       Пьер снова кивнул. Ему стало все ясно. Пожертвовать малым ради великого. Несправедливая, полуголодная неделя в карцере стоила свободы.       — Послезавтра приедет наблюдатель из Совета. По поводу Пепино… — продолжил Шабер. — Я попросил твою маму приехать тоже. Конечно, нельзя так использовать его пропажу в своих целях, но… Кхм-кхм! В общем, вот тогда-то вы и принесете директору эту характеристику. Уверен, между угрозой еще одной жалобы и возможностью от тебя избавиться без скандала он выберет второе. Он точно подпишет. А ты уж постарайся, когда будет беседа с психологом. Не упусти этой возможности.       — Хорошо, месье, — тихо кивнул Пьер, все еще ошеломленный, — спасибо.       Дело было не в характеристике, не в гениальном плане преступника-Шабера (о, теперь в этом Пьер даже не сомневался!), не в продуманности и доброте Матьё, который верил в него до последнего. Дело было в том, что если мама согласилась с доводами физкультурника, если позволила оставить его в карцере, чтобы разыграть эту карту с характеристикой, это означало только одно: она собиралась… Она была готова… Нет. Она хотела забрать его домой.       — Все будет хорошо, Моранж, — ответил на это Шабер и смущенно дернул себя за правый ус. — Мы тут им еще покажем! Мы еще поборемся!