La Cage aux rossignols

      Наверное, самым тяжелым был разговор с друзьями. Пьер не знал, как начать его, как рассказать о плане мамы и Шабера, и о том, что он, возможно, в ближайшее время покинет «Дно пруда». Он не был уверен, как сам бы отреагировал на такую новость: что кто-то уходит, особенно сейчас, когда приют и его пленники переживают не самые лучшие времена. Поэтому, рассказывая об этом Леклеру и Ле Кереку, Моранж чувствовал себя предателем.       — Это же круто! — совершенно неожиданно расплылся в улыбке Леклер. — Наконец-то! Как я рад, что ты снова скоро окажешься дома!       Пьер недоверчиво на него уставился. Но Леклер светился тихой, искренней радостью, и совершенно ничего не выдавало в нем досады или обиды. Моранж перевел взгляд на Ле Керека. Тот отреагировал более ожидаемо: нахмурился и кусал губы. Сейчас скажет что-то обидное, резкое, развернется и уйдет. И будет прав. Ле Керек бросил ему канат, а Моранж его бросил…       — А Шабер… Может, он знает, что нужно говорить этому, как его… Психиатру? — наконец, спросил он.       — Что? — не понял Пьер.       — Ну, Шабер же сказал, что тебе надо побеседовать с тем, кто изучает психов, верно? Так может, он знает, что тебе нужно ему сказать, чтобы тот точно разрешил тебя выпустить? — разжевал Ле Керек. — Может, есть какие-то книжки с подсказками или советы… Извини, Моранж, но когда ты ходишь весь такой холодный и колючий, не нужно быть психиатром, чтобы понять, что что-то не так. Вот были бы у нас ответы, мы бы тебя натренировали… От зубов бы отскакивало!       «Я пообещал Матьё, что больше не буду прятаться за стеклом», — хотел сказать Пьер, но не смог. В горле странно закололо, как будто там снова засел осколок. Он несколько раз прокашлялся, чтобы тот «проскочил». Наверное, такими и должны быть друзья? Совершенно искренне радоваться за тебя, искать способы тебе помочь, зная, что ты выйдешь на свободу и оставишь их одних за каменными стенами. Пьер не был уверен, что смог бы так. Особенно учитывая, что и Леклер, и Ле Керек были сиротами и не имели шансов покинуть приют до совершеннолетия. Моранж столько раз читал книги о дружбе, столько раз произносил слово «друг», а на самом деле только сейчас узнал, что это.       — Моранж! Эй! Ты там уснул? — Леклер пытливо заглядывал ему в лицо, и почему-то, когда он смотрел вот так — склонив голову к плечу и лукаво блестя темными глазами, то почему-то напоминал Моранжу любопытного кролика.       — Задумался, — смутился Пьер и оглянулся. Ле Керек куда-то умчался. Моранж так погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как тот ушел.       — О чем ты думал?       — О вас, — честно признался Моранж. — О том, что я бы так не смог, как вы. Я бы злился и думал, что меня бросили. И считал бы, что меня предали.       Леклер вздохнул и пожал плечами.       — Не знаю, что сказать. Это очень грустно, что тебя не будет, но… Я же знаю, что с мамой тебе будет лучше, чем здесь. Она тебя любит. Жестоко заставлять кого-то страдать, только чтобы мне было не так одиноко. А вообще — не спрашивай. Я тебе не Матьё, чтобы объяснять сложные вещи простыми словами.       Возле них, запыхавшись, притормозил вернувшийся Ле Керек.       — Узнал! Короче, этот тип тебе будет показывать всякие картинки! И надо говорить, что ты там видишь! Солнышко, бабочки и прочую муть!       — О чем ты? — запутался Моранж.       — Я поспрашивал у парней из старшего класса, — Ле Керек наклонился, уперся ладонями в колени и шумно сдул со лба прилипшую челку, — о чем говорить с психиатром! Они говорят: он будет картинки показывать, надо говорить, что видишь!       — О, точно! — вспомнил Леклер. — Я помню. Они очень забавные! Такая мазня, будто Бонифас сначала задом в краску сел, а потом на лист!       В памяти у Моранжа смутно забрезжил тот дядька, которого мадам Барруа пригласила ради него в участок полиции. Кажется, он даже вспомнил, о каких картинках речь.       — Главное, — бубнил Ле Керек, — видеть только хорошее. Даже если видишь череп или пятна крови, или чью-то пипирку, или рожу Рашена, говори про котят, цветы и бабочек! Нормальные дети там гадостей не видят, только красивости. Это Рубен так сказал, а он шарит!       — И говори побольше, — посоветовал Леклер, — не молчи букой. И улыбайся.       — А о чем говорить?       — Не знаю, про музыку, про Матьё… Расскажи ему про хор.       — Да, расскажи про хор, — подхватил Ле Керек, — а лучше спой! Когда ты поешь, все вопросы отпадают сами собой. И улыбайся хотя бы иногда. Раз в пару минут. Только в тему, если будет подходящий повод! Если не будет — лучше не улыбайся. А то тебя, чего доброго, переведут в другое место, похуже этого.       — Да ну вас, — Пьер не выдержал, прыснул и пихнул Ле Керека локтем. Тот перестал корчить серьезное лицо и тоже разулыбался.       — Да, примерно вот так, — одобрительно сказал он.       Мама, как и предупреждал Шабер, приехала утренним рейсом. Она была в необычно красивом бежевом костюме, с аккуратным беретом в тон, который кокетливо сидел на ее элегантно уложенных волосах. Пьер от неожиданности даже замер, сраженный ее красотой. Он сам, хоть и провел пол-утра возле умывальника, больше ничем не мог ее порадовать — на нем были чьи-то драные шорты и выцветшая рубашка без половины пуговиц. Прихорашивайся не прихорашивайся, а Красавчиком все равно не станешь.       — Пьер! — тихо выдохнула она и порывисто прижала его к себе. Моранж, почему-то дрожа от смущения, обнял ее в ответ. — Прости меня, Пьер! Прости! Мне так жаль!       Наверное раньше Моранж много бы отдал за эти слова. Он бы упивался каждым мгновением их звучания, впитывал все — мамин прерывистый голос, влажный блеск в ее глазах, ее вину… Спрятал бы эти извинения на дно, в самую глубину души, чтобы возвращаться к нему снова и снова, переживая эти упоительные моменты. Но сегодня ему было все равно. Она пришла за ним, это главное. Он больше не был преступником.       — И ты, — не в силах сделать шага от нее, прошептал он, — и ты меня прости, мама.       Виолетта еще крепче сжала его в объятьях.       — Мой бедный мальчик… Месье Матьё… Мне так жаль, Пьер. Мне рассказали, что его уволили, а тебя наказали… Месье Шабер, он… Дело в том, что твой воспитатель оставил характеристику…       — Я знаю, — перебил ее Пьер. — Я знаю, он все рассказал мне. Не объясняй.       — Знаешь? — растерянно пробормотала мама. Она пристально вглядывалась в его лицо, как будто что-то хотела там разглядеть, но не находила. Так же, как он искал обиду и боль предательства в глазах Леклера и Ле Керека, так и она ожидала что-то такое найти в его глазах. И тоже не находила. — Я принесла тебе новую одежду. Переоденься. Сегодня все должно пройти как по нотам.       Моранж едва сдержал усмешку. Мама говорила как Матьё. Да, это то, что нужно. Не может он предстать перед директором в том старье, которое насобирали сердобольные жители деревни. Внешний вид — это тоже оружие. Нельзя дать Рашену даже капли ощущения собственного превосходства, если он будет в костюме, а Моранж в обносках.       — Он прислал мне письмо, — рассказывала мама, пока Пьер аккуратно застегивал новенькую, отглаженную светло-голубую рубашку. — Месье Матьё рассказал мне все. Он договорился со своим знакомым в Лионской Консерватории, дал мне его контакты. Тебя обязательно прослушают. Даже вне конкурса, если мы не успеем вовремя с подачей заявки. Но он написал, что тебе придется поразить их самому. Он велел вспомнить все, чему он учил тебя. И сказал, что очень гордится тобой.       Моранж недоверчиво вскинул брови. Ну нет. Не мог Матьё такого написать. Пьер же еще никуда не поступил. Его даже еще из приюта не выпустили! Мама вытащила из сумочки гребешок и аккуратно пригладила его волосы, уложив на косой пробор. Пьер скосил глаза на свое отражение в стекле двери и остался доволен. Вот теперь — да. Он снова Красавчик. Можно идти на дело.       На первом этаже административного здания их встретил прогуливающийся туда-сюда Шабер.       — Мадам Моранж! Пьер, вы вовремя! — кивнул он, одобрительно оценив внешний вид своего воспитанника. — Представитель Совета приедет на двенадцатичасовом автобусе. Значит, будет через полчаса. У вас все готово?       — Да, месье, — улыбнулась мама, так крепко сжимая свою сумочку, словно боялась, что ее отберут.       — Тогда удачи. И ничего не бойтесь. Мы поддержим вас с жалобой, если что, — воинственно подкручивая усы, сказал Шабер.       — Спасибо, месье!       Моранж неожиданно для себя залюбовался ею. Она была так прекрасна в своем волнении, в своей отчаянной смелости, в том, как она вскидывала подбородок, стучась в кабинет Рашена, в том, как с бесконечным достоинством и спокойствием шла к предложенному ей стулу… Наверное, это работало в обе стороны. Просто Виолетта Моранж перестала быть матерью преступника. И больше ничто и никто не мог заставить ее вжимать голову в плечи.       — Мадам, чем обязан? К сожалению, не смогу уделить вам много времени, у меня важная встреча…       Да, Рашен очень изменился за то время, что Пьер его не видел. Стал более нервным, дерганным, суетливым… Под глазами у него залегли тени, щеки обвисли еще сильнее… Он вроде все еще сохранял свой важный и напыщенный вид, однако Моранж безошибочно определил, что под внешним лоском прячется забитая, огрызающаяся шавка.       — Это не займет много времени, господин директор, — спокойно сказала мама, открывая сумочку и доставая два плотных листа бумаги. Один из них она протянула Рашену. — Я собираюсь забрать Пьера, мне нужны его документы и ваша подпись здесь.       Рашен недоверчиво уставился сначала на характеристику, а потом поднял взгляд на Моранжа. Пьер не мог сказать, что он видит в его блеклых глазах, как будто директор не мог определиться — ему вроде и хотелось избавиться от ненавистного ему мальчишки, однако сама мысль о том, чтобы сделать для Пьера что-то хорошее, была ему отвратительна.       — Боюсь, этот документ уже недействителен, мадам, — снисходительно начал он. — Месье Матьё был уволен…       — Характеристика была составлена и подписана еще тогда, когда он считался воспитателем Пьера. Не наша вина, что мы не успели передать ее вам. В приюте случился пожар, вам явно было не до бюррократических дел. А когда я пришла в прошлый раз, вы сказали мне, что Пьер все еще наказан, — ровным тоном прервала его мама.       — И это второй момент, — терпеливо заметил директор и с псевдосочувствующим видом развел руками. — Я не могу подписать это. Каждой матери свойственно верить, что ее ребенок самый лучший, но это не про вашего сына, простите меня за прямоту. Мне не хватит пальцев, чтобы пересчитать все случаи, когда Пьер был наказан за эти полгода. Ему еще рано покидать наше заведение.       — Вы подпишете это, директор, — спокойно сказала мама. — Или же вместо характеристики, я оставлю здесь вот этот документ.       И она положила на стол Рашена второй лист. Директор суетливо цапнул его с сукна и развернул.       — Вы шутите?       — А похоже, что я смеюсь, месье? — Виолетта гордо вскинула голову. — Я слышала, что сюда как раз очень удачно едет кто-то из Попечителей. Я передам эту жалобу им напрямую. В прошлую нашу встречу, директор, вы сказали мне, что Пьер нарушил правила приюта. И я поверила вам. Однако, каково было мое удивление, когда я узнала, что он просидел в карцере за то, что пел в хоре.       — Он нарушил мое распоряжение! Он баламутил воду! Поднимал бунт! Против меня! — не выдержал Рашен. — Ваш сын — подстрекатель, провокатор и смутьян!       — О, вы запретили детям петь? Что же, я посмотрю, как вы это будете объяснять Попечительскому Совету! — язвительно выдохнула Виолетта, решительно поднимаясь со стула. Ее губы дрожали, но глаза метали молнии. — Мой сын провел неделю в карцере! Первые сутки его не кормили и не давали воды! Не знаю, какими находят ваши методы другие родители, но я этого так не оставлю! Вы немедленно подпишете характеристику и все необходимые документы! Или, гарантирую, я устрою здесь такой скандал, что вы в жизни не отмоетесь!       Пьеру казалось, что он прямо видит, как лихорадочно крутятся шестеренки в голове у Рашена. Взгляд директора скользнул по гостье, чьи тонкие пальцы в плотных перчатках, крепко сжимали клатч, а глаза были полны праведного гнева. Директор по-новому взглянул и на Пьера — чистенького, ухоженного с абсолютно невинным и кротким видом… Абсолютно под стать элегантной сдержанности Виолетты Моранж. Моранж знал, что он понял, кого увидит представитель Совета. Не маленького хулигана, бунтовщика, вора и подстрекателя. А солиста с ангельским личиком и волшебным голосом, который вынудил дам из Совета плакать, а графиню Пошан выделить приюту дополнительное финансирование. И его мать — измученную, но стойко борющуюся за справедливость для своего ребенка. И черт его знает, что еще всплывет, если в этом деле и правда начнут разбираться.       — Вы делаете ошибку, мадам, — сухо сказал Рашен, поджимая губы и подтягивая ближе лист с характеристикой от Матьё, — вы еще пожалеете об этом. И вспомните меня. Такие, как он, ведут за собой других. И после них остаются руины.       Он раздраженно оставил росчерк своей подписи на характеристике и резко махнул рукой в сторону окна, где рабочие отстраивали сожженный корпус.       — Я подготовлю все необходимые документы в течении получаса, — с отвращением выплюнул Рашен, — забирайте его сегодня же. Я не собираюсь его больше кормить за казенные деньги.       — Конечно, месье, — с достоинством откликнулась мама, пряча жалобу обратно в сумочку. — Мы и сами не желаем задерживаться здесь даже лишней минуты.       Когда они вышли из кабинета директора, внизу, у подножия лестницы, их ждал не только Шабер, но и Ле Керек, Леклер и Корбен. Физкультурник встревоженно вскинул усатую голову вверх:       — Ну что?       — Получилось!       — Да!!! — мальчишки загоготали, затанцевали от радости что-то дико-папуасское, вынудив Шабера притворно на них шикнуть.       Пьер, все еще не веря в свое счастье, широко улыбался, спускаясь по лестнице вниз. Это было только начало пути. Еще оставались психиатр, Дисциплинарная комиссия и мадам Барруа, прослушивание в Консерватории… Но сейчас ему казалось, что с его ног сняли кандалы и он стал легким-легким. Как воздушный змей из песни.       — Я знал, что так и будет! — хлопнул его по плечу Ле Керек. — Так их всех!       — Я буду скучать, — улыбнулся Леклер, бесстрашно и совершенно не заботясь, что на них смотрят, обнимая его. — Не забывай меня, хорошо?       — Не забуду, — пообещал Моранж.       — И нас с Корбеном тоже. Когда станешь знаменитым музыкантом, не забудь пригласить на концерт.       — Только не пюпитром! — торопливо вставил Корбен и все рассмеялись.