La Cage aux rossignols

      Моранж с первого взгляда понял, что Анри не достоин даже ногтя на мизинце его матери. Но, наученный горьким опытом, он оставил свое мнение при себе и решил, что будет лучше, если он все-таки даст ему шанс. Ведь он уже один раз ошибся. Как тогда, с Матьё. Хотя внешне мама и Анри очень друг-другу подходили. Анри был широкоплечим, высоким, темноволосым и темноглазым. У него был аккуратный греческий нос, гладко выбритый подбородок, тонкие губы. Он был олицетворением мужественности и бравости, и в том, как он покровительственно обнимал маму за плечи, как лихо и легко подхватил ее чемоданы, как решительно и резко протянул Моранжу ладонь для рукопожатия при знакомстве — во всем этом было что-то брутально-очаровывающее. Но, в тот же миг, когда жесткие мозолистые пальцы больно сжали его собственные, Пьер чутко уловил чужую досаду, сожаление и даже раздражение. Мягкая, светлая, может даже в чем-то излишне деликатная красота Пьера слишком контрастировала с резкой и темной хищностью Анри. С одного взгляда было понятно, что они друг другу не родные, и уже это вызывало у инженера подсознательную антипатию и недовольство. Пьер был слишком явным свидетельством прошлого Виолетты. Вероятно мадам Моранж нравилась Анри куда больше тогда, когда с ней не шел в довесок сын, что было вполне логично. Пьеру тоже мама без инженера нравилась больше, чем с инженером. Но пребывание в приюте приучило его довольствоваться малым. Уж лучше вытираться дырявым полотенцем, чем быть вообще без него.       В Лион, в квартиру Анри в рабочем городке, которую он получил от завода, они переехали в два захода. У Моранжей было не так много вещей. Только одежда и бытовые мелочи вроде кастрюль, постельного белья и маминой коробки с выкройками. Как выяснилось, в их старой квартирке было только три ценных вещи: старая швейная машинка, лампа под абажуром и починенный когда-то соседом утюг. Совсем немного. Все богатство Пьера вообще умещалось в небольшой саквояж — весь его гардероб сгорел при пожаре. А из того, что оставалось дома, он уже вырос, и мама продала эти вещи знакомым, чтобы купить ему новой одежды. Впрочем, Моранж не жаловался. Тем не менее, Анри все равно ворчал, что теперь в доме негде и шагу ступить, хотя мама очень быстро нашла каждой вещи свое место, а коробки и чемоданы спрятала под кроватью и в кладовке.       С другой стороны, квартира Анри действительно была маленькая, хотя комнат в ней было две: жилая и кабинет. В жилой спали Анри с мамой, а кабинет был нужен инженеру для работы. Спать Пьеру стелили на кухне: мама отодвигала стол в угол и раскладывала для него кресло. Моранж неплохо в нем помещался, и было оно куда удобнее приютской кровати. Единственным минусом было то, что теперь Пьер был зависим от режима работы Анри, поэтому нужно было проснуться, встать, сложить кресло и освободить кухню к тому времени, как тот выходил к завтраку. Но Пьер быстро привык просто переезжать в спальню и досыпать утренние сладкие часы уже там.       — Своей комнаты тебе пока не достанется, брат, — шутливо сказал Анри в первый же вечер после переезда. — Мне и так повезло, что выделили две комнаты, а не одну. Некоторые семьи и по пять человек в комнате ютятся, но меня ценят как специалиста. Может, разве что, позже, если стану человеком семейным… А пока — так. Придется потерпеть.       — Все в порядке. У нас была общая спальня на весь класс, — ответил Моранж. Они сидели за столом и допивали чай после ужина. На столе стояла коробка с песочным печеньем, в блюдце было налито варенье. Если бы не присутствие Анри, Пьер назвал бы вечер идеальным. Но увы, Анри шел в довесок к бесплатному жилью в Лионе.       — Так ты привык небось к казарменным порядкам! — почему-то обрадовался инженер. — Наверное, отвык уже быть один? У нас парни в курилке часто жалуются, что после общих спален не могут спать, если слишком тихо и никого рядом нет.       — Нет, нормально, — пожал плечами Моранж и задумчиво добавил: — в карцере быстро привыкаешь к тишине.       И сразу же понял, что ляпнул глупость. Мамины брови двумя запятыми сошлись над переносицей в трагической гримасе Пьеро. А вот Анри смотрел с каким-то странным, жадным любопытством.       — А за что тебя наказали?       — Нашего воспитателя уволили, потому что кто-то поджег приют. — Моранж много думал о том, что Рашен был прав, когда обозвал его бунтовщиком. И ему было немного странно, что мама восприняла это так спокойно. Возможно, она недопоняла директора, поэтому признаваться самому было неловко и волнительно — а вдруг она снова в нем разочаруется? — Директор запретил нам прощаться и… Мы закрылись на чердаке, окна которого выходят на улицу, и пели, чтобы он нас услышал, когда будет уходить. Наверное, это и правда было не очень умно…       — Это было благородно, — возразил Анри, и отношение Пьера к нему потеплело на пару сотых градуса.       — Ох, Пьер! — ахнула мама и прижала его к себе. — Мне так жаль!       Моранж почувствовал себя очень неловко.       — Так это же Рашен решил, ты тут ни при чем, — резонно заметил он. — К тому же в этот раз все было вполне терпимо, рядом был Ле Керек, меня даже не били и…       — Даже? — мамин голос дрогнул, она резко отстранилась и, сжав плечи Пьера, с ужасом заглянула в его глаза. — Вас там били? Почему ты никогда не говорил мне?       — Я думал, ты знаешь, — удивился Пьер.       — Летту́, ну что ты драматизируешь? — с легкой смешинкой заметил Анри, отставляя в сторону чашку. — Он же у тебя мужчина, в конце концов! Кого из нас в детстве не наказывали? А тебя саму в школе разве не шлепали линейкой по пальцам?       В глазах у мамы мелькнула странная растерянность и робость. Моранж остро ощутил, что она слишком отвыкла от него за этот год. Они пробыли в разлуке слишком долго, и поэтому она так резко реагировала и воспринимала все, что было с ним связано. Любовь, которую все эти месяцы ей было некуда девать, забродила, как домашнее вино, и сейчас просто шибала в голову. Плюс ко всему мама продолжала относиться к нему так же, как и год назад. Однако Пьер вырос и изменился, мама чувствовала эти изменения, но не знала, что с этим делать. Как ей к нему подступиться и как относиться.       — Давайте… Давайте сменим тему, — слабым голосом пробормотала она. Моранж ей был благодарен за это, потому что ему совершенно не хотелось вспоминать «Дно пруда». Особенно теперь.       — Месье Анри, а если вы не спали в казармах, значит, вы были офицером? А кем вы служили? В каких войсках? — задал давно уже тревожащий его вопрос Пьер. Было бы хорошо, если бы Анри был летчиком на истребителе. Хотя, наверное, нет. Он слишком высокий, широкоплечий и сильный. Такой в кабине не поместится. Может, во флоте или в пехоте?       Анри на этот вопрос почему-то помрачнел.       — Я не служил, — резко ответил он. — Я — инженер, очень ценный специалист. Мои знания слишком важны для завода, мне дали бронь.       — Совсем? — не поверил Пьер. Это было слишком странно. Такой здоровый, высокий, сильный, бравый — и не служил. И как вообще можно думать о заводе, когда в твоей стране хозяйничают фашисты? На заводе и женщины могут работать. И дети даже — Пьер слышал об этом. Даже сам хотел пойти, но он тогда был еще слишком маленьким и мама не разрешила. Хотя она бы даже сейчас не разрешила. — А папа ушел сразу. Добровольцем.       — И оставил вас с мамой одних! — сухо закончил Анри.       Это, конечно, была правда, но ведь это была не его вина. И кто знает, может, это именно благодаря его папе немцы капитулировали в мае, а не, скажем, в начале июня. Моранж подумал, что не трусу, прячущемуся за бумажкой «очень ценный специалист», судить о таких вещах и, тем более, не ему упрекать отца.       — Пьер… — предупреждающе начала мама, но Моранж уже выпалил следующий вопрос:       — А вы случайно не на «Berliet» работаете? — спросил он, вспомнив когда-то слышанные заголовки.       — Там, а что? — насторожился Анри. И вот тогда Пьер понял, что первое впечатление его не подвело. Этому человеку было не место возле его матери. Вся его бравость, сила и мощь — всего лишь фальшивая оболочка.       — Ничего, просто я слышал, что его много бомбили, — уклончиво ответил Пьер, решив не продолжать: «ведь он работал на немцев». Но Анри, наверное, услышал этот подтекст и в тишине, потому что решительно встал, громко отодвинув почти к самой стене.       — Уже поздно, что-то мы засиделись. Летту́, пора спать. Закончишь здесь?       — Конечно! — спохватилась мама и торопливо вспорхнула с места, собирая посуду. Пьер машинально начал ей помогать. — Иди ложись, мы уберем.       Анри сурово сдвинул брови и вышел. Пьер слышал, как он прошлепал в ванную комнату и принялся громко, отфыркиваясь, как большой невоспитанный пес, умываться.       — Для него это больная тема, — вдруг тихо сказала мама, расставляя чашки в сушке, — у него погибло много товарищей на войне… К тому же некоторые люди говорят про Анри… Ну… Всякое… Как будто это его вина в том, что его судьба сложилась именно так. Не заговаривай с ним больше об этом, хорошо?       Моранж не понял, при чем тут судьба. Как будто Анри всеми силами рвался на фронт, цеплялся руками за косяки дверей центров призыва, а злые дядьки тянули его за ноги обратно на завод. Неудивительно, что люди о нем шепчутся. Странно, что для мамы это не аргумент. По мнению Пьера, уж лучше было быть вдовой фронтовика и матерью-одиночкой, чем жить с таким вот «ценным кадром».       — Хорошо, — не стал спорить Пьер. — А когда мы пойдем в Консерваторию?       — Нужно немного обжиться, — сказала мама, вешая полотенце на крючок. — Мне еще нужно работу найти. Анри, конечно, сказал, чтобы я ни о чем не беспокоилась, но нельзя же сидеть на его шее? Наверное, на следующей неделе. И нужно будет на всякий случай подыскать тебе школу, Анри пообещал похлопотать…       — Не нужно, ты же сама сказала, что меня обязательно прослушают.       Мама улыбнулась печально и нежно.       — Просто прослушают, Пьер. Ваш воспитатель нашел тебя необычайно талантливым, но… Тебе не стоит возлагать слишком много надежд на это. Боюсь, пение — это не слишком надежно…       Виолетта еще что-то говорила и говорила, но Пьер ее не слушал. Он неожиданно осознал, что они здесь вовсе не потому, что ему выпал шанс поступить в Лионскую Консерваторию. И что мама выбрала Анри вовсе не для того, чтобы решить проблему с жильем здесь на первое время. Просто так совпало. И работай Анри не здесь, а где-нибудь в другом месте, мама легко бы пожертвовала его прослушиванием ради того, чтобы быть с ним. Это было… Моранж не знал, как назвать. Грустно? Разочаровывающе? Больно? На самом деле нет. Пьер принял это открывшееся ему знание, удивительно спокойно. Как будто что-то уже закалило его, сделало более стойким, расчетливым. Еще несколько месяцев назад он бы оскорбился, разозлился, снова закуклился в своей обиде. Мир не крутился вокруг него. Эту науку в приюте ему вбили слишком хорошо.       Бесспорно, мама его очень любит. И он очень ценен для нее. Однако теперь, проведя почти год на дне, Моранж не был уверен, что если однажды перед мамой станет выбор: он или Анри, она выберет не широкоплечего инженера, который заботливо накидывает ей плащ на плечи, открывает двери, имеет квартиру от завода и вообще весь из себя «специалист». Но с другой стороны, теперь уже Моранж не собирался отпускать ее от себя так просто. И отдавать без боя трусу с греческим носом тоже. Так что если ради мамы рядом придется спать в кресле, подстраиваться под Анри и быть удобным, корча из себя незнамо кого, он был готов.