La Cage aux rossignols

      — Прекрасное место, — вздохнула мама, — как было бы хорошо жить здесь. Тони Гарнье — гений.       Моранж недоуменно покосился на многоэтажки, пытаясь понять, что же в этих коробках прекрасного. Да, картинки на домах красивые, большинство из них как раз сейчас реставрировали после войны, но картинки-то снаружи, а живут люди внутри! Он своего мнения относительно дома за городом так и не поменял, более того — после проживания в квартире Анри, он только лишний раз уверился, что квартиры — это издевательство над человеком.       — Смотри, какие лоджии! И балконы! А окна! — продолжала восхищаться мама. — А вон сразу магазин, газетный ларек… А дальше, в конце квартала, есть больница и аптека, представляешь, как удобно! Не нужно далеко бежать, если что. Все в шаговой доступности.       — Если хочешь, когда я вырасту и стану богатым и знаменитым, я куплю тебе квартиру здесь, — щедро предложил Пьер. В конце концов, его самого же никто не заставляет жить в этом муравейнике? — С балконом и лоджией. Какую захочешь.       Мама взглянула на него радостно и удивленно, а потом вдруг засмеялась и прижала его к себе, хотя Моранж еще не был богатым и знаменитым.       — Ох, Пьер… Спасибо, милый! — Она подняла голову к небу, подставляя лицо солнечным лучам. У нее было отличное настроение сегодня, потому что она нашла работу в кафе-кондитерской. Добираться было далековато, но зато владелец согласился взять ее на полторы смены, чтобы после закрытия помогать с уборкой и заготовками на завтра. К тому же какая-то из соседок услышала, как стрекочет ее швейная машинка, а потом увидела на окнах новые шторы, сопоставила факты и пришла к Виолетте с вопросом, не возьмется ли она за пошив и для нее. Ну и наконец, друг месье Матьё — тот самый, которому он написал про Пьера — пригласил их сегодня к себе и, прослушав Моранжа, тоже пришел в восторг от его данных.       — Это невероятно, мадам Моранж! — едва ли не хлопая в ладоши, восхищался он. — Признаться, когда мой друг Клеман написал мне, я подумал, что он преувеличивает, но нет! Таким талантом владеют единицы, Пьер просто обязан учиться музыке! Мир не простит нам, если мы похороним это чудо в бытовой серой обыденности!       Пьер видел, что сначала мама растерялась, а потом растаяла. Месье Куле пообещал, что организует прослушивание для Моранжа через две недели, чтобы он успел подготовиться, и даже, покопавшись, нашел старый учебник музыки для начинающих, указав на какие темы обратить внимание. Пьер, чрезвычайно удивленный самому факту того, что по музыке пишут учебники, пока они ехали в автобусе, полистал содержание и обнаружил, что некоторые вещи он уже знает, потому что Матьё объяснял их ему на индивидуальных уроках.       — Плохо только, что у вас нет инструмента, — сокрушался месье Куле, — комиссия часто просит сыграть или пропеть интервалы, повторить простенькие мелодии… Одна надежда на слух Пьера, он у вас абсолютник!       «Абсолютник» — означало, что у него абсолютно идеальный слух. В устах месье Куле это звучало как величайшее достижение. Для Пьера же это прозвище стало таким же значимым, как в свое время «Непрошибаемый» от мадам Барруа.       — Вы так уверены в нем, — удивилась мама, когда они прощались. — Вы правда считаете, что у Пьера есть шансы поступить?       — Иначе я бы не устраивал эту суету! — убежденно заявил месье Куле. — Приемные экзамены уже закончились, но уверяю вас, оно того стоит! Если подождем год, есть риск, что у Пьера сломается голос и ему будет сложнее поступать, чем сейчас. Я не прощу себе, если мы упустим такой талант. И вы себе — тоже.       И вот они шагали домой по залитым солнцем улицам, мама счастливо улыбалась, подставляя лицо солнечным лучикам, планировала, что вкусненького приготовить на ужин, чтобы достойно обрадовать Анри новостями, а Моранж напряженно размышлял, как ему готовиться без инструмента и прав ли месье Куле, что его спасут слух и голос? Хотя…       Идея пришла к нему, когда они стояли в очереди в магазине, и продавщица взвешивала для них колбаски. В рабочем районе все друг друга знали, но Виолетта с сыном все еще были новыми лицами и поводами для сплетен. Поэтому Пьер уже привык, что при их появлении местные кумушки сначала замолкают, а потом начинают шушукаться. Но мама была уверена, что скоро им надоест, и делала вид, что не замечает, как всякие незнакомые дамочки шепчутся у нее за спиной.       — А это же вы теперь живете в шестой квартире? — одним глазом кося на весы, а другим на Виолетту, спросила грузная продавщица. — А и правильно, месье Верлен — видный мужчина. Что это он все один и один!       Мама вежливо улыбнулась и ничего не сказала, что, собственно, было логично. Продавщица сама спросила, сама себе ответила, что тут еще добавить.       — За ним все наши машинистки вздыхали, — поддакнула какая-то тетенька сзади, — прямо табуном за ним бегали. Мы все думали, кому такой мужчина достанется? Вы просто счастливица, мадам.       — Спасибо, — неловко улыбнулась мама и попросила, — и вон тот кусочек масла, пожалуйста. Нет, тот, который поменьше.       — А это ваш сынок? — продолжила продавщица. — Такой взрослый… Сколько ему? Девять или десять?       — Нет, Пьеру уже тринадцать, — улыбнулась мама. Продавщица недоверчиво вскинула брови и переглянулась с напарницей. Тетеньки в очереди озадаченно зашушукались, поэтому мама не выдержала и удивленно спросила: — А что? Он вполне выглядит на свой возраст.       — Нет, просто… Я подумала… Ну вы же темненькая, а у него такая типичная арийская внешность и…       Моранж не понял, что в принципе произошло, но мама неожиданно поменялась в лице и ледяным тоном процедила:       — Идем, Пьер! Больше мы в этом магазине не покупаем! — Она цепко схватила его за плечо и решительным шагом направилась к выходу. Растерянная продавщица возмущенно воскликнула:       — Мадам! Я уже взвесила вам колбаски!       — Подавитесь своими колбасками! — рявкнула Виолетта и так громыхнула дверью, что из той едва не выбило стекло.       «Женщины…» — философски размышлял Моранж, едва поспевая за мамой. Она неслась по улице, как фурия, и просто кипела от гнева.       — Нет, вы только посмотрите на нее! И как только язык повернулся! Запомни, Пьер! Больше никогда не заходи в этот магазин! Если я узнаю, что ты хоть что-то купил там, я не буду с тобой разговаривать!       — Хорошо, мама, — не стал спорить Моранж, печально размышляя, что момент безнадежно испорчен. Теперь просить было явно не к месту. За колбасками и маслом пришлось идти в другой, дальний магазин. Там на них тоже косились с удивлением, но, к счастью, обошлось без комментариев. Пьер не исключал, что если бы и там что-то ляпнули, мама бы принципиально скупалась на другом конце города.       — Нет, ну какая гадина! — во двор их нового дома мама входила со вскинутой головой, как будто ожидала встретить там войско из гадин-продавщиц и готовилась отбиваться. Однако во дворе никого не было — время было позднее и, судя по запахам доносившимся з окон, все готовили ужин. — Постыдилась бы! И главное, при ребенке! Ох, Пьер!       Мама словно спохватилась, что он все это время был рядом, и торопливо присела на корточки, встревоженно заглядывая ему в лицо.       — Пьер, ты их не слушай. И не принимай на свой счет! Они ничего знают!       — Ладно, — не стал спорить Моранж, который, погруженный в свои мысли о поступлении, вообще не уловил, из-за чего весь сыр-бор. Однако второй раз упускать момент было нельзя, поэтому он решил рискнуть, пока мама снова не переключилась с него на продавщиц. — Мама, а можно я возьму тот кусок старых обоев, который у тебя остался от лекал?       — Можно, — удивилась мама, — а зачем тебе?       — Нарисую клавиши, чтобы у меня была клавиатура.       — Зачем? — не поняла мама.       — Чтобы строить интервалы, наигрывать песенки и все такое, как сказал месье Куле.       Мама удивленно вскинула брови и выпрямилась.       — Они же бумажные, они же не будут звучать, какой в этом смысл? — протянула она, открывая подъездную дверь.       Пьер позволил себе самодовольную улыбку и, постаравшись прозвучать так же солидно и естественно, как в свое время это получилось у Матьё, ответил:       — Музыка звучит везде.       Конечно, она не поняла. По чести сказать, они тогда, когда украли портфель у Яйцеголового, тоже не поняли, что он имел в виду. А мама, чьи мысли были заняты колбасками, ужином и возмущением на продавщицу, вообще, скорее всего, решила, что это какая-то мальчишеская блажь. Впрочем, главное, что у Пьера было разрешение, а все остальное его уже не волновало.       Пока мама хлопотала на кухне, он аккуратно расстелил кусок обоины на полу, выложил перед собой раскрытый учебник и принялся размечать будущую клавиатуру. В идеале куска должно было хватить на три октавы, если правильно все рассчитать. Хм… Карандаш у Моранжа был, черные чернила тоже, но клавиши получались какие-то неодинаковые и корявые… А если?..       В кабинет инженера он входил с некоторой опаской. Здесь было много всего интересного: огромный мольберт с чертежами, стопки копирок и промокашек, циркули, странная клетчатая бумага, передвижные лампы, похожие на цапель на длинных ножках. Мама как-то сказала, что здесь он будет делать уроки, если будет нужно, однако не похоже, что Анри эта идея пришлась по душе. Впрочем, Моранж не особо рвался делить пространство с инженером, поэтому согласен был делать уроки и за кухонным столом (а в идеале бы не делать их вообще).       У Анри было много всяких интересных инструментов и линеек в частности. Как обычных, так и замудренных — с множеством делений, с какими-то окошками, с выдвигающимися штуками, ездящими туда-сюда дополнительными указателями со стрелками и даже увеличительными стеклышками. Моранж благоразумно не стал трогать сложные приборы, а выбрал самую обычную деревянную линейку, вернулся в комнату и старательно сделал правильную разметку клавиш. Вышло идеально! Даже черные клавиши четко легли на свои места и не наползали друг на друга как кривые зубы у Делера. Вышло три октавы плюс еще по клавише с каждой стороны! Теперь оставалось раскрасить черные — и его собственный инструмент готов!       — Пьер! Помоги мне пожалуйста! — позвала из кухни мама.       Моранж еще раз с гордостью оценил свою работу, переложил обоину на подоконник и поспешил к матери, по дороге занеся линейку обратно в кабинет Анри.       — Подержи дуршлаг, я солью воду…       Инженер вернулся домой в прекрасном расположении духа. Он вручил маме пышный белый пион и завернутый в коричневую бумагу кусковой сахар. С интересом выслушал все новости (про ссору с продавщицей мама почему-то не рассказала), порадовался, что мама нашла работу, и сказал, что поговорил с кем-то знакомым на заводе, чтобы тот узнал про школу для Пьера.       — Может, оно будет и не нужно, — вздохнула мама. — Месье Куле выглядел таким воодушевленным…       — Творческие люди всегда летают в облаках, — возразил Анри. — Ну что это за профессия — музыкант? Тем более, это же аж консерватория! Вряд ли туда легко поступить, будь ты хоть триста раз талантливым. Подстраховка не помешает. На случай, если не пройдет.       Мама, сомневаясь, пожала плечами, но возражать и спорить не стала. Собрав со стола, она взяла кастрюлю с горячей водой и ушла в ванную мыть голову. Моранж, пользуясь тем, что Анри занят в своем кабинете, взял чернила, кисточку и принялся осторожно раскрашивать черные клавиши на своем бумажном рояле.       — Пьер, — неожиданно позвал его Анри, — зайди-ка ко мне.       Моранж терпеливо вздохнул, мнительно закрыл крышечкой чернильницу (по закону подлости обязательно кто-нибудь ее заденет, и вся работа будет насмарку), отложил кисточку на салфетку и поплелся к инженеру. Вот что ему стоило подождать пару минут? Пьеру осталось всего четыре клавиши раскрасить!       — Да? — нетерпеливо спросил он.       — Ты сегодня заходил в мой кабинет без разрешения? — строго спросил Анри.       Моранж удивился. Интересно, а как он узнал, ведь Пьер ничего кроме линейки не трогал?       — Заходил, — не стал спорить он, не видя в своих действиях ничего предосудительного, — мне нужна была линейка, чтобы расчертить клавиши, но я сразу же ее вернул.       — Эта? — безошибочно указал на линейку Анри. Пьер кивнул.       — Брать чужие вещи без разрешения — это воровство! Мне казалось, ты достаточно провел времени в этом своем заведении, чтобы уяснить это! — холодно сказал инженер, скрестив руки на груди. — Хочешь снова туда вернуться?       — Но я же вернул ее! — не понял обращенных к нему претензий Моранж. — Я взял на пять минут, а потом положил ее на место!       — Это неважно! — отрезал Анри. — Повторяю вопрос: ты хочешь снова вернуться в приют?       — Нет! — возмущенно выдохнул Пьер.       — Твоя мать слишком любит тебя. Она посмотрит на это сквозь пальцы. Сначала ты просто взял линейку. Взял и вернул. Потом взял, забыл вернуть, но вспомнил и принес обратно. Взял и случайно потерял. А потом — не случайно. Ты и сам не заметишь, как снова покатишься по наклонной и кончишь в колонии! — сухо заговорил Анри. — Ты понимаешь, что я имею в виду?       Моранж понимал, но это не значит, что он был с этим согласен. Тем более, это же была всего лишь линейка! Обычная, без всяких там штук! Он не сломал, не потерял, не испортил! И он ее вернул! Почему сразу воровство?       — Я вижу, что не понимаешь, — поймал его взгляд Анри. — Думаешь, я просто к тебе придираюсь? Ты можешь исправиться, Пьер. Ты работаешь над собой, и я верю в то, что рассказала Летту. Но ты уже с червоточиной, с гнильцой. А это значит, что к тебе нужно относиться суровее, чем к остальным. Только так. Более того, ты сам должен это понимать и брать с себя строже, чем с других. Ты не имеешь права давать себе поблажки. Вот, что я имею в виду. Понимаешь?       — Понимаю, — хмуро глядя в сторону, ответил Моранж. С одной стороны, инженер говорил правильные вещи, но с другой — Пьер чувствовал, что что-то где-то не так, но не мог объяснить, что и где.       — Вытяни ладони, — велел Анри, и Пьер удивленно поднял на него глаза. Он же не серьезно? Не может быть, чтобы именно это он имел в виду, под «строже». — Повторю снова: хочешь вернуться обратно в приют?       — Нет, месье, — признал Моранж и медленно вытянул руки перед собой. Первый удар жестко ожег пальцы, но это оказалось вполне терпимо. Определенно легче, чем розга или ремень. Гораздо тяжелее оказалось не спрятать руки за спину, когда Анри замахнулся снова, а сознательно продолжать удерживать перед собой.       — Не смей брать чужие вещи без разрешения. Неважно какие! Даже пальцем не прикасайся! — выговаривал ему Анри, методично замахиваясь линейкой. Моранж морщился, кусал губы, но терпел. — Нужно что-то — подойди и попроси. Я дам, мне не жалко. Нет меня — спроси у матери. Запомни эту боль и вспоминай каждый раз, когда рука потянется к чужому! Я не позволю, чтобы Летту снова плакала из-за тебя! Я не дам тебе опять опуститься на дно! Я сделаю все, чтобы вырастить из тебя достойного человека! Ты понял меня?       Моранж зашипел, невольно сжимая пальцы от последнего хлесткого удара линейки.       — Понял, месье.       Анри отложил ее на стол, подтянул Моранжа к себе за плечи и приподнял его лицо за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза.       — Я делаю это для твоего же блага, Пьер. Если я узнаю, что ты опять встал на скользкую дорожку, я буду реагировать жестче. На этот раз я ничего не скажу Виолетте, однако советую тебе хорошенько обдумать то, что произошло, и сделать выводы. А теперь иди.       Пьер почему-то вдруг вспомнил Счастливчика из той далекой жизни, когда он лазал по деревьям, был Красавчиком и подсматривал за чужим наказанием, не зная еще, каково это. Это воспоминание смутило его. Кристоф жался к отцу, явно испытывая облегчение и благодарность. Нечто подобное Пьер в свое время испытывал к Шаберу и, если вдуматься, сейчас должен был испытывать к Анри. Но почему-то не получалось. Почему? И было ли дело в Анри, или все-таки была виновата та самая гнильца и червоточинка, которой последний так боялся?