La Cage aux rossignols

      — Пьер, прекращай выть!       Моранж возмущенно вскинул голову и встретился с раздраженным взглядом инженера. Нет, ну сколько можно? Он намурлыкивал ноты вполголоса, специально закрыл двери, чтобы никому не мешать, а этот опять пришел и запрещает! Как он вообще что-то слышит через стену за двумя закрытыми дверьми? Пьер терпеливо вздохнул и нейтральным тоном ответил:       — Ладно.       Пьеру как никогда остро не хватало стекла. Анри был из тех людей, кого спокойствие и сдержанность детей чрезвычайно выводят из себя. Дети, по их мнению, должны быть предсказуемыми и открытыми: бояться, плакать, смеяться, подлизываться. Делать все, чтобы взрослым было легче предугадывать их поступки и иметь рычаги давления. А если этого не происходит, значит, с детьми что-то не так. А это подозрительно и неправильно. За эти полторы недели Моранж часто ловил на себе недоверчивый взгляд Анри. Тот как будто ожидал подвоха, внимательно приглядывался — а чем же Пьер выдаст свою «гнилую натуру»? Грубостью? Хулиганством? Воровством? Но Моранж, с головой захваченный идеей поступления в консерваторию, вел себя идеально. Помогал маме, убирал на кухне, ходил в дальние магазины, а все свободное время тратил на учебник месье Куле или свой бумажный рояль. Моранж больше не заходил в кабинет инженера, не прикасался ни к его вещам, ни даже к маминым, вел себя вежливо и достойно, выполнял мелкие просьбы и поручения, и чувствовал, как все больше раздражается и закипает Анри. Инженер устал ждать подвоха. Моранж понимал, что он на взводе, и что как бы Анри ни требовал примерного поведения, получив желаемое, он почему-то раздражался все сильнее. Очередная нелогичность взрослых.       Пережитый опыт говорил Пьеру, что самым оптимальным решением будет снова скрыться за стеклом. Отгородиться, наблюдать, как Анри бессильно кипит от злости, чтобы, когда инженер таки взорвется, не позволить ему задеть себя. Но Моранж помнил, каким сладким и заманчивым становится равнодушие и к каким последствиям оно приводит. Одиночество, пустота, утрата чуткости и восприимчивости к миру. А без них не может быть музыки.       Анри продолжал стоять на пороге, покачиваясь с пятки на носок, и явно искал, к чему бы еще придраться. Пьер вздохнул, решил, что лучше не дергать кота за хвост — все равно нормально позаниматься не даст, отложил нарисованную клавиатуру на подоконник и сел в кресло с книгой.       — Вместо того, чтобы заниматься глупостями, сходил бы лучше на улицу с ребятами побегал, как все нормальные дети! — наконец сказал Анри, так и не найдя, к чему прицепиться.       Моранж отошел к окну. Теплое летнее солнце заливало улицу. Мальчишек его возраста в их дворе не было, малыши его опасались, науськанные матерями после того скандала в магазине, а уходить со двора запрещала мама, беспокоясь, что Пьер может потеряться. В конце концов, это же Лион, здесь только заводской район был больше, чем весь их маленький провинциальный городок.       А с другой стороны… Зато Анри не будет стоять над душой!       — Ладно, — кивнул он, забирая «рояль» с подоконника и оглядываясь на инженера. — Пойду погуляю.       Ему показалось, что маминому ухажеру захотелось раздраженно сплюнуть, но тот сдержался. Раньше Пьер бы обязательно позлорадствовал, глядя на него, но сейчас хотелось только закатить глаза: ну чего тебе еще нужно? Я веду себя как следует, я не ворую, я слушаюсь, что тебя не устраивает? Но Моранж знал, что если он так сделает, Анри обязательно прицепится.       «Следите за своим лицом, месье!» — кричал в таких случаях на своих воспитанников раздраженный Рашен. Так что не стоило давать Анри повод.       На улице Пьер устроился возле парапета так, чтобы его не было видно из окон квартиры, разложил перед собой клавиатуру и, наконец, смог пропевать ноты не сдерживаясь. У него не было камертона, но Моранж знал, что, если прислушаться к себе, настроиться, он способен протянуть незримую нитку в прошлое, где Яйцеголовый раз за разом ударял по двузубой вилочке, извлекая чистую тонкую «ля». Услышать ее и повторить. А потом по ней же построить все остальные.       — А что ты делаешь?       Моранж оглянулся. Возле него стояли две мелкие девчонки с веревочной скакалкой. Пьер не знал, как их зовут, но помнил их маму — она приходила к Виолетте спрашивать про шторы.       — Играю, — кратко ответил Пьер, мысленно злясь. Специально же выбрал самое глухое место у забора, чтобы не привлекать внимания и не выглядеть дураком в чужих глазах. Нет же, приперлись! И откуда только взялись? Старшая девочка склонила голову к плечу и резонно заметила:       — Как ты играешь, оно же не звучит!       — Я звучу вместо него! — огрызнулся Пьер. Но девочки не обиделись, самая младшая умильно сложила бровки домиком и попросила:       — Покажи еще, пожалуйста? У тебя так красиво получается.       Ничего не оставалось, кроме как показать. В конце концов, когда еще у этой мелочи выпадет возможность приобщиться к прекрасному? Моранж надеялся, что, получив желаемое, они отвяжутся и уйдут, но это же девчонки! Они прилипают не хуже гудрона к подошве!       — Красиво. Жаль, я так не умею. А это что? — указывая на расчерченный им на песке квинтовый круг, снова спросила старшая.       «Ну держись!» — азартно и самодовольно подумал Пьер. Теория уж точно покажется им занудной, замудреной, и они поскорее отцепятся. Тем более, он и сам этот момент понимал очень смутно. Однако, несмотря на его путанные объяснения, обе девочки слушали очень внимательно, так что Пьер и сам не заметил, как увлекся, показывая, что такое диезы и по какой логике их расставляют.       — Поняла! — радостно воскликнула, как позже выяснилось, Амели. — Это же как классики!       — Это музыка! — солидно возразил Пьер, а мысленно снисходительно резюмировал: «Все девчонки такие дуры!». Но Амели его уже не слушала. Она начертила мелом кривой круг и коряво подписала обозначения.       — Я говорю «фа», но прыгать надо на «соль», — она ловко перескочила на нужную точку, — потом «до», а прыгать надо на «ре», потом… Потом «соль», но прыгать надо… — она оглянулась, ища нужное обозначение, и Пьер машинально подсказал ей:       — Ля. Вот сюда.       — Точно! Нельзя сбиваться! — восторженно воскликнула Амели и бодро заскакала туда-сюда: — Фа-до-соль-ре-ля-ми-си! Фа-до-соль-ре-ля-ми-си!       — Сбилась-сбилась! — засмеялась ее сестра. — Ты сказала «ми», значит должна прыгнуть на «ре»! Дай я! Дай я!       Она выпихнула сестру из мелового круга и начала прыгать сама:       — Фа-до-соль-ре-ля-ми-си — кошка села на такси! Фа-до-соль-ре-ля-ми-си — кошка села на такси! А если быстрее! Нет, давай, чтобы было сложнее, на две будем прыгать? Левой ногой на «фа», правой на «соль»!       — А самое сложное — скрестить ноги и не упасть! — азартно предложила Амели.       Пьер был повержен. Какие-то две девчонки, которые и знать не знали про музыку, так быстро поняли то, что он сам зубрил сегодня полдня! Слабым утешением было то, что, скорее всего, дело было в педагогическом таланте Пьера. Вот почему они так быстро поняли! Да, другого объяснения и быть не может. Это немного приободрило.       — Есть еще один уровень, — сказал он, вспомнив, что ему еще надо с бемольным кругом разобраться. Раз уж все равно эти две козы тут скачут, то пусть хоть с пользой! — Там другие правила, они сложнее.       — Рассказывай! — тут же загорелись глаза у двух его новых знакомых.       Конечно, это нельзя было назвать его заслугой или великим изобретением, но Пьер так или иначе положил начало новой игре, которая надолго вытеснила привычные классики. И даже тот факт, что игра была сугубо девчачьей, не особо омрачал его достижение.

***

      — Мама, ты не видела мой рояль? — растерянно спросил Моранж. Сегодня была суббота — последние выходные перед прослушиванием. После обеда у него не было времени позаниматься, потому что Анри вдруг затеял уборку к маминому приходу. Потом он помогал ей с ужином и было не до того. Прослушивание должно было быть уже послезавтра, и Пьер старался не упускать ни одного свободного мгновения.       — Нет, милый, а куда ты его положил? — рассеянно спросила мама, расставляя тарелки на стол.       — На подоконник, как обычно, — хмуро ответил Пьер. Он уже облазил всю квартиру, не влезая, разве что, в кабинет инженера, но там его роялю делать было нечего. Пьер уже много дней туда не заходил.       — Анри, ты не видел бумажное пианино Пьера? — спросила мама читавшего за столом газету инженера.       — Нет, — пожал тот плечами. — Но если ты бросил его на подоконнике, я мог случайно захватить его вместе с остальным мусором.       — Это же не мусор, это мой инструмент! — возмутился Пьер, кидаясь к мусорному ведру. Но оно было пустым. Анри сам пару часов назад отнес его и еще целую коробку хлама на свалку.       — Анри! — укоризненно сказала мама. Но инженер только раздраженно передернул плечами:       — Что? Бумажки и бумажки! Я не присматривался, просто собрал весь валявшийся хлам и выкинул.       Пьер хотел возмутиться, что если уж на то пошло, подоконник — это и было «свое место» для его инструмента, но тут Анри закончил:       — Простите, я не знал, что это так важно. Я думаю, это не такая большая потеря, нарисуешь себе новое, Пьер. Теперь я просто буду знать, что на подоконнике лежат нужные тебе вещи, и не буду их трогать. Хотя было бы лучше, если бы ты подыскал им более подходящее место.       — Спасибо, Анри, — приняла его извинения за чистую монету мама и чмокнула инженера в щечку, мимоходом потрепав Пьера по макушке. — Садитесь ужинать.       И хотя ужин, который готовила мама, всегда был на высоте, аппетит у Пьера отбило напрочь. Это было так глупо! Не мог Анри не заметить, ведь Моранж постоянно крутился возле своего «рояля». Не мог случайно захватить его с «хламом». А если бы там лежали важные документы? Или мамины лекала? Хотя нет, на это инженер бы ответил, что важные документы по подоконникам у него не валяются, а маминым лекалам место в коробке…       — Не грусти, Пьер. Если у тебя получится поступить в консерваторию, мы постараемся добыть тебе настоящий инструмент, — неожиданно сказала мама, подвигая к нему чашку с чаем. Пьер даже жевать перестал от удивления, а Анри чуть не подавился и застучал себя кулаком в грудь. — Сколько можно играть на бумажном?       — Правда? — не поверил Моранж.       — Я сначала думала, что это глупости, — не заметив страшного взгляда Анри, сказала мама, — но увидела, как ты «играешь» и поешь. Что это было? Гаммы? Удивительно, как у тебя получилось, ты ни разу не сбился! Как настоящее пианино! Но это же так неудобно!       — Так, подожди, Летту, какой инструмент? — недоуменно прервал ее Анри. — Ты представляешь, сколько это стоит? Где мы возьмем такие деньги?       Мама нахмурилась, размышляя, а Пьер мысленно пожалел, что Анри все-таки не подавился.       — Может, поискать у старьевщиков? Наверняка у месье Куле есть знакомые, — сомневаясь, предложила она.       — А куда мы его поставим? Здесь нет места! Точно не в мой кабинет, а в спальне и без того тесно! И что скажут соседи, если Пьер будет часами брынькать? — продолжил возражать Анри. — И хорошо, если будет! Летту, подумай, ну какая консерватория? Ты же сама говорила, что Пьер… Он совсем еще мальчишка, непостоянный и ветренный! Ему расхочется и надоест, и что ты будешь делать? Да он вообще, может быть, еще никуда не поступит!       — С чего бы это? Поступлю! — возмутился Пьер такому откровенному поклепу. Ему вдруг пришло в голову, что Анри потому цеплялся к нему все это время и мешал заниматься, что не хотел, чтобы Пьера все-таки приняли в консерваторию. И бумажный рояль выкинул сегодня тоже не случайно!       — Не перебивай старших! — возмутился инженер, строго сверкнув на него глазами. — И вообще, чего ты уши развесил? Это взрослый разговор! Допил чай? Ступай в комнату!       Вообще-то это был не взрослый разговор. Мама изначально обратилась к нему, это Анри влез, куда не просили. Пьер уже открыл рот, чтобы сказать ему об этом, но мама неожиданно мягко погладила его по руке и кивнула в сторону двери.       — И правда, Пьер. Иди в комнату. Я сама разберусь.       — Ага, конечно! — скептически буркнул Пьер, так резко вставая, что табуретка отъехала на полметра.       — Не хами матери! — тут же среагировал Анри и глаза его торжествующе сверкнули. Ну конечно! Дождался же наконец!       — Все хорошо, Анри, успокойся, — теперь мама переключилась на инженера, успокаивающе кладя руку ему на предплечье, и умоляюще перевела взгляд на Моранжа. — Иди, Пьер. Собери пока постель ко сну. Я скоро приду.       Моранж сердито выдохнул, поджал губы и оскорбленно вышел из кухни. Не дождется Анри, не дождется! Он все равно поступит в консерваторию, выучится, станет богатым и знаменитым! Еще утрет ему нос! Если Пьер смог играть и заниматься на бумажном рояле, значит, сможет и на воображаемом! Выкуси!