La Cage aux rossignols

      Последняя нота отразилась от стен класса и выпорхнула в открытое окно. Пьер с трудом сдержался, чтобы громко не выдохнуть от облегчения и не облизать губы. Комиссия сидела неподвижно. Мадам в жемчужном ожерелье рассеянно смотрела в потолок, толстяк, который почти все его исполнение просидел с закрытыми глазами, беззвучно шевелил губами, а усатый месье в плотном пиджаке с нечитаемым выражением лица разглядывал Пьера. Моранж почувствовал, как больно его уколола досада: надо было выбирать другую песню. Известную. Того же Рамо. А он спел «Разгляди на своем пути», которую сочинил для них Матьё. Вот только без хора она звучала вовсе не так выигрышно, как хотелось бы.       Месье Куле беспокойно переводил взгляд с комиссии на Пьера, когда Пиджак неожиданно поднялся со стула и, все также молча, не говоря ни слова, зааплодировал.       — Это было просто прекрасно! — всхлипнула мадам и ее губы задрожали, будто она вот-вот расплачется. Толстяк рядом засуетился и торопливо налил ей водички из большого графина рядом.       — Месье Куле, я беру свои слова назад. Вы были правы! — сказал Пиджак. — Это стоило того!       То, что комиссия не особо рада, что их во время отпуска выдернули на прослушивание непонятного блатного «талантливого мальчика», стало понятно, едва только Пьер зашел в экзаменационную аудиторию. Их даже обаяние Красавчика не прошибало, хотя Моранж отпустил его на всю катушку. Он был вежлив и скромен, отвечал на вопросы, отбивал сложные ритмы, строил интервалы на инструменте, повторил следом за месье Куле наигрываемую им мелодию. И просто кожей чувствовал излучаемые волны неудовольствия. Наверное, таких, как он, в консерваторию поступали десятки. После музыкального диктанта Пиджак даже проворчал себе под нос, что не стоило их беспокоить из-за очередного абсолютника. Но песня изменила все.       — Я бы не тратил ваше время из-за пустяков, господа, — надулся от важности месье Куле. — Я уверен, этого молодого человека ждет удивительнейшее будущее, и мы будем теми, благодаря кому его портрет будет висеть в галерее гордости!       — Но как быть с местами? — заволновался толстяк. — Прием давно уже закончен, мест больше нет. Особенно на направления «Оперы» и «Вокального искусства»!       — Всегда найдутся одна-две не самых престижных специальностей, — возразила Жемчужное Ожерелье. — Мы можем записать юношу туда. А потом, в течение года, переведем его под шумок, куда получше. Все равно найдутся те, кто отчислится или внезапно охладеет к музыке.       — В классе «Композиции» в первый год нет хорового пения, — тут же подключился к ее идее толстяк, начиная лихорадочно перебирать стопку бумажек на столе, — может давайте его в «Оркестровый»? Ты умеешь играть на каком-нибудь инструменте, мальчик?       — Нет, месье, но я научусь! — немедленно ответил Пьер, рассудив, что главное поступить и зацепиться, а дальше он как-нибудь по ходу дела разберется.       Комиссия и месье Куле наградили его снисходительными и даже жалостливыми взглядами.       — Ах, ну какая же непосредственность! — снова всхлипнула мадам. — Мой милый, к сожалению, чтобы учиться в Оркестровом, нужно обладать даже не начальным, а средним и высоким владением инструмента…       — Можем дать ему треугольник, чувство ритма у него отличное, — заметил толстяк и все, включая Куле, почему-то рассмеялись, хотя Пьер не видел ничего смешного. На всякий случай он тоже вежливо улыбнулся.       — Тогда отправим его к дирижерам! — окончательно решила Жемчужное Ожерелье, и толстяк торжественно откопал в стопке какой-то листик и вписал туда фамилию Пьера.       — Но это большой аванс вам, месье Моранж, — серьезно сказал Пиджак, — не подведите нас!       — Я не подведу! — горячо пообещал Пьер, готовый идти куда угодно и играть на чем угодно — хоть на волынке — только бы взяли.       — Позовите мадам Моранж, — попросил месье Куле, — нам нужно будет обсудить детали, хорошо?       — Да, месье. Спасибо! — Пьер повернулся к комиссии и состроил самое ангельское выражение лица, которое смог. — Я вам очень благодарен! Вы не пожалеете!       Домой с мамой они шли пешком, потому что с мороженым в автобус не пустили. Пьер был счастлив, мама — тоже, и планировала какой пирог приготовить вечером на ужин.       — Нужно будет обязательно найти адрес месье Матьё, — щебетала она, едва ли не подпрыгивая как маленькая девочка. — Не помню, куда я его задевала? Надо обязательно написать ему и рассказать о том, что тебя взяли! Он будет очень рад! И перешить тебе новую рубашку, и закупиться всем необходимым — месье Куле дал мне список и адрес магазина: нотные тетради, чернила… Ох, сколько всего!       А Моранж впервые в жизни жалел, что рядом нет друзей. Ему так хотелось поделиться своей радостью с Леклером и Ле Кереком! И с Шабером, с папашей Максансом. И, ладно уж, можно и с Корбеном, и с Лангуа. Интересно, а дойдет ли письмо из Лиона в «Дно пруда»?       — Мама, а я могу написать ребятам в приют? — неуверенно озвучил он свое желание.       — А ты хочешь? — удивилась она. Моранж неопределенно пожал плечами, почему-то смутившись прямого вопроса. — Адрес остался на твоих документах, так что — конечно, пиши. Им будет очень приятно получить от тебя весточку!       Пьер благодарно кивнул и почувствовал себя еще более странно, чем было. Потому что теперь, когда ничего не мешало ему написать письмо друзьям, смущение стало еще более острым. Очень долгое время Моранж убеждал себя, что он ни в ком не нуждается, а теперь, выходит, что он ошибался? Разве это не признание собственной слабости, уязвимости? Интересно, а порадуются ли они за него? Пришлют ли ответ? Пьер представил себе, какой шум поднимут мальчишки, когда случится невиданное: кому-то из воспитанников пришло письмо! Наверное, соберутся всей спальней и будут слушать. А потом еще и обсуждать целую неделю. И Ле Керек будет выхаживать гордо, как павлин, задирая нос. Значит, ничего секретного лучше не передавать. Наоборот, надо будет писать с учетом того, что письмо будут читать вслух… А Леклер потом обязательно понюхает бумагу, поэтому писать лучше на кухне, чтобы бумага пропиталась сладким запахом ванили и сдобы…       — М-м-м! Как вкусно пахнет! — воскликнул Анри, стоило ему шагнуть в квартиру. Пьер, который тут же, на подоконнике кухни старательно перечислял всех обитателей спальни, кому передает привет (нельзя никого забыть — обидятся же! — а их там тридцать человек почти), был с ним абсолютно согласен: мама превзошла саму себя. — У нас праздник?       — Так и есть! — светло улыбнулась мама. Она закинула полотенце на плечо и вышла в коридор. Пьер услышал, как она чмокнула Анри в щеку. — У нас отличные новости! Мой руки, ужин почти готов!       — У меня тоже! — радостно ответил инженер, входя в кухню. — Я договорился о поступлении Пьера в «Ла Мартиньер»! Заводской поручитель завтра передаст мне рекомендательное письмо! Он намекнул, что, если Пьер будет хорошо учиться, завод сможет компенсировать часть затрат на его обучение!       Пьер едва не свалился с подоконника. Он неверяще уставился на инженера, который по-хозяйски сунул руки под плюющийся водой кран. Мама так и застыла в дверях, растерянно моргая.       — Ты чего? Ты разве не рада? — удивленно обернулся на маму Анри.       — Анри… Но зачем? — пробормотала она. — Я же говорила, чтобы ты не торопился. Пьера должны были прослушать и…       — Летту! — строго перебил ее Анри, обильно покрывая руки пеной. — Ты сама понимаешь, что это не тот случай, когда можно ждать. Учебный год начнется уже через пару недель! А это такая возможность!       — Но его приняли! — воскликнула Виолетта. — Пьера приняли! Комиссия так прекрасно отзывалась о нем! Его взяли! Он поступил! Получается, ты зря поторопился и потревожил людей!       — О… — инженер так вскинул брови, как будто услышал что-то невероятно удивительное. — Поздравляю, Пьер, тебе очень повезло. У них был недобор?       — Вовсе нет! — сердито ответил Моранж. — Меня приняли, несмотря на то, что все классы уже были набраны! И это не везение! Я занимался, готовился и…       — Да, я помню, — отмахнулся инженер. — Ты молодец. В любом случае, это уже неважно. Я уже договорился. Человек сделал мне одолжение, пошел навстречу. Будет очень некрасиво откатывать все назад. Летту, у тебя же все документы на руках? Завтра нас уже будут ждать. Поручитель сказал мне, что характеристика из дисциплинарной комиссии не будет иметь большого веса, если рекомендательное письмо подпишет директор. А он подпишет. Я же все-таки ценный специалист!       Он широко улыбнулся, расправил плечи и обнял маму за талию, притягивая к себе.       — Я не пойду в Мартиньер! — возмутился Пьер. — Я буду учиться в Консерватории!       — Глупости. Это не тебе решать! Ты ничего не понимаешь еще, — снисходительно перебил его Анри.       — Естественно, мне! Это же я буду учиться!       — Пьер! — неожиданно властно прервала сжавшего кулаки сына Виолетта. — Выйди на минутку, нам с Анри нужно поговорить.       — Но мама! — Пьер так сильно сжал зубы, удерживая, рвущиеся с языка слова, что заболела челюсть. Это было нечестно. Это было подло! Несправедливо! Пьер чувствовал, как задыхается от возмущения, а в глазах собираются слезы обиды. Если бы он сейчас попытался бы опустить свое стекло, он бы все равно этого не смог, настолько его сейчас штормило внутри.       — Пьер! Пожалуйста! — с нажимом повторила мама. Пьер в ярости отшвырнул перо в сторону и решительно вылетел из кухни. Чертов Анри со своим дурацким Мартиньером! Ну зачем? Зачем он полез?       Моранж влетел в комнату и, пытаясь хоть как-то себя успокоить, несколько раз ударил кулаком диванную подушку. Но легче не стало. Наоборот, стало еще гаже. Нет, это нельзя так оставлять! Он должен что-то сделать! Надавить на маму, переубедить! Нельзя позволить этому «ценному» хлыщу испортить ему жизнь!       Моранж выскочил из комнаты, так и не придумав, что скажет матери, но замер в коридоре, услышав раздраженный голос инженера из-за полуприкрытой двери:       — Ты не понимаешь, Летту! Это же престижно! Это профессия на руки! Он закончит обучение и уже будет иметь место работы!       — Пьер никогда еще не был так увлечен чем-то, как музыкой! — упрямо ответила мама. — Если это его призвание, я не имею права мешать ему!       — Да какое призвание? Не смеши! Это сейчас ему нравится! А когда ему надоест? А если он захочет бросить?       — А если ему надоест Мартиньер? Технические специальности тоже не всякому по плечу и требуют таланта и усердия! С тем же успехом он может бросить и его!       — Ему не дадут! — с жаром возразил Анри. — В Мартиньер жесткая дисциплина! Там спартанские порядки, там за ним будет строжайший присмотр. Летту, ты же понимаешь, о чем я! Пьер не тонко чувствующий, изнеженный ребенок, который зачахнет без музыки! Ты лучше других знаешь, какой твой сын на самом деле. Поверь, Мартиньер — лучший вариант для такого, как он.       — Какого? Какого, Анри? Пьер не преступник! — жарко возразила мама и Моранж испытал де жа вю, как будто он снова оказался в полицейском участке. — Он допустил достаточно ошибок, но он исправился!       — Твоя любовь застилает тебе глаза! Я не говорил тебе, но я поймал его за воровством. Он шарил в моем кабинете!       Ах, ты ж! Пьер чуть не закашлялся, подавившись воздухом от возмущения. Гнида подзаборная! Крыса!       — Ты преувеличиваешь, Анри! Пьер рассказал мне о том, что взял у тебя линейку и даже о том, что ты отругал его. Это же мелочь! Ты предвзят к нему, потому что… Потому что ты судишь его по его прошлому!       Выкуси, мудила!       — Ну, конечно! Как я мог предполагать, что он уже мужчина и не побежит плакаться тебе в юбку! Мартиньер сделает из него человека!       А сам-то? Обещал же молчать!              — Анри!       — Просто подумай! — терпеливо продолжил инженер после короткой паузы. — Хотя бы посчитай! Консерватория не принимает на пансион, ему придется ездить туда-сюда пять дней в неделю! Зимой и летом! Это дорога! Это еда! Пианино это ваше, будь оно неладно! А в Мартиньере круглогодичное проживание с питанием! Ему дадут форму! Учебники! Это не говоря о том, что завод покроет часть расходов!       — Круглогодичное проживание? Ты хочешь отдать его в интернат? Нет, нет категорически! — неожиданно твердо сказала мама. — Я уже отпустила его один раз на целый год от себя. Пьер никогда не будет учиться в школе-интернате.       — Он уже взрослый парень, что ты как наседка! Сама посуди: ему неудобно жить на кухне, где об него постоянно спотыкаются! Нам неудобно жить, когда он вечно крутится поблизости! Летту! Когда в последний раз у нас было… Я устал! Предлагаешь мне и дальше ущемлять себя в собственном же доме?       На кухне неожиданно стало очень тихо.       — Мне жаль, что мой сын доставляет тебе неудобства, Анри, — негромко сказала мама. — Прости, что мы ущемляем тебя. Я думала… А, впрочем, неважно. Мы не будем тебя больше стеснять.       — Летту, о чем ты? Летту, я не это имел в виду! Виолетта! Да подожди же!       Но мама уже вылетела из кухни, ни капли не удивившись, что Пьер вовсе не ждет ее в спальне, а подслушивает в коридоре.       — Пьер, собирай вещи. Мы уходим! — сухо приказала она, стремительно проскользнув мимо него в комнату. Ее голос был твердым, а глаза — сухими.       — Виолетта, прекрати! Это глупость! Ну куда вы пойдете на ночь глядя! — возмутился Анри, тяжело шагая следом. Но если Виолетта Моранж приняла решение, ее уже было не сбить с пути. Пьер это знал, а инженер — нет. Наверное, своим упрямством Моранж пошел в нее.       — Временно поживу у мадам Мадлен при кафе, — ровным тоном сказала мама, решительно раскрывая шкаф и вытаскивая чемодан. — Машинку и габаритные вещи заберу в течение недели. Пьер, живее!       — Виолетта, не руби с плеча, давай поговорим… Ты не сможешь сама! Это же Лион, это не ваше захолустье! Ну, куда ты?! Летту, не дури! Неужели ты загубишь свою жизнь из-за него!       Виолетта резко обернулась и оскорбленно поджала губы, вскидывая подбородок. Она была как никогда прекрасна, наверное, с таких женщин пишут картины… Пьер восхищался ею и гордился тем, что у него такая мама.       — Я его мать, Анри. Мне не страшно загубить свою жизнь из-за него. Но чего я точно не хочу — это загубить свою жизнь из-за тебя! Пьер, бери чемодан! Мы уходим. Спасибо, что дал нам угол, Анри. Доброй ночи.       — Ну и дура! — в досаде сплюнул инженер. — Посмотрим, кто из нас окажется прав! Ты еще приползешь ко мне, когда твой щенок опять попадет за решетку!       — Вытащи пирог из духовки, — холодно посоветовала мама, выходя на лестницу, — сгорит.       Так и недописанное письмо осталось лежать на подоконнике в кухне. В той суматохе Моранжу было не до сообщений друзьям. Они вышли в укрытый сумерками город и почти час добирались до маминой работы. Мама, полная достоинства, с идеально ровной спиной шагала по тротуару, невзирая на узел с одеждой и тяжелый чемодан. Упрямство придавало ей сил. А потом была каморка, любезно предоставленная мадам Мадлен, суета, с которой мама торопливо собирала Пьера к новому учебному году, истратив все свои сбережения и набрав долгов, еще один переезд в меблированные комнаты, единственным преимуществом которых было то, что до Консерватории можно было добираться пешком.       Адрес приюта и письмо месье Матьё потерялись при переезде. А потом Моранж перелистнул страницу и начал новую жизнь, постепенно забывая о старой.