La Cage aux rossignols

      Это было весьма ироничным, но Пьеру нравилось находить мелодику в диссонансных звучаниях. Шум вечернего города, машины, сигналы, шаги, приглушенный гомон толпы, рингтоны, долетающие обрывки мелодий, гамм, монотонно отрабатываемых сложных тактов, звуки настраиваемых инструментов… Внешняя какофония разделялась на десятки и сотни уникальных мелодий, каждая из которых несла в себе собственную гармонию. Они разбивались на отдельные такты, звуки, обрывки, чтобы сплестись снова в «Жизнь артиста» Штрауса. Гудки машин — это гобои, звук открывающегося лифта — оркестровый колокольчик, еле слышный щебет птиц — флейты. Моранж раз за разом проигрывал весь концерт у себя в голове, чутко ловя отдельные звуки, мгновенно переключаясь с инструмента на инструмент… У Пьера часто спрашивали о том, как он настраивается на концерты, что ему помогает, что его вдохновляет, и ему было очень сложно объяснить это — он просто берет паузу и слушает окружающий мир, но в этом хаосе звуков неизменно слышит музыку. Сейчас это Штраус. А когда Моранж давал концерт в Тбилиси, то даже в звуке разрезаемого арбуза ему слышалась «Испанская симфония» Лало.       В дверь настойчиво постучали. Вальс оборвался, снова собравшись в какофонический вихрь диссонансных и неустойчивых нот. Пьер, не открывая глаз, спросил:       — Да?       Пора идти за кулисы. Как удивительно быстро летит время, когда ты на чем-то сосредоточен.       — Пьер, — в приоткрытую дверь влетел нестройный хор из скрипок, духовых и голоса его ассистента Стива Гадлера, — звонят из Франции, что-то срочное.       Моранж терпеливо вздохнул. Он не любил отвлекаться на ненужные эмоции перед концертом. Музыка — слишком чуткая. Она не прощает дирижеру невнимательности и легкомысленности. Большинство людей не понимают, «не чувствуют» музыку, потому что им ее подали не с той эмоцией. Пустая, ненаполненная или неправильно поданная нота не отзывается, не резонирует. Пьер же уважал музыку и своих слушателей. Талант нельзя пачкать помарками. Он не хотел, чтобы люди спали на его концерте или уходили, пожимая плечами: «Музыка и музыка, красиво, да, но и что?». Моранж усилием воли расслабился, заставляя себя абстрагироваться от любопытства и ожидания. Что бы там не было, это неважно. Это все подождет.       — После концерта.       Стив прикрыл двери, обрывая аккомпанемент, и подошел ближе.       — Это насчет вашей матери, — тихо и серьезно сказал он.       Все знали, что для Пьера Моранжа нет человека дороже матери. Он ставил себе будильник на четыре часа утра, после перелета и утомительнейшего концерта, чтобы поговорить с ней, несмотря на разницу во времени; послушно выполнял рекомендации по питанию, отказываясь от местных экзотических деликатесов и упорно заказывая себе бульон на обед; искал для нее уникальные подарки и сувениры и однажды чуть было не был арестован, попытавшись вывезти в багаже какой-то редкий местный коралл; он даже нанял курьера, который привозил ей букеты и сладости во время его отсутствия, чтобы ее развлечь. Все знали, что ее звонки он не пропускал никогда. Виолетта Моранж занимала слишком важное место в его сердце, чтобы он позволил себе унизить ее своим равнодушием. Пьер медленно открыл глаза и поднял взгляд на ассистента. Тот молча протянул ему трубку.       — Да?       Голос на той стороне провода был прерывистым, дрожащим, срывающимся как плохо настроенная скрипка в руках у новичка, который только осваивает технику вибрато. Моранжу было достаточно услышать первые ноты, чтобы понять, о чем будет разговор и какую именно новость принес ему телефон. Ее больше нет.       «Нет, — сам себя поправил Пьер, возвращая трубку растерянно топчущемуся рядом Стиву. — Она есть. Мне никто не звонил. Все в порядке.»       — Я забронировал билеты на… — Гадлер старался выглядеть собранным и деловитым, но Пьер прервал его движением ладони.       — Потом. Сколько до начала?       — Двадцать минут, Пьер.       — Тогда я пошел, — Моранж поднялся со скрипнувшего дивана, закрыл приоткрытое окно, откуда тянуло вечерним теплом, и решительно толкнул соседнюю дверь, ведущую в гримерную. Яркий, теплый свет лампочек ударил по глазам, отчего те почему-то заслезились. Раньше такого никогда не было. Моранж постоял на пороге, привыкая к свету, проморгался, а потом неторопливо и степенно подошел к зеркалу. Он спокоен. Он не знает. Ему никто не звонил. Но боль, про существование которой он забыл уже давным давно, не хотела уходить, впивалась осколками в горло, тревожа старые шрамы. Как хорошо, что он давно уже не поет… Пьер несколько раз кашлянул, в тщетной попытке от них избавиться, сделал несколько маленьких глотков воды из загодя оставленного Стивом стакана. Не так дело не пойдет. Венский вальс — музыка легкая, теплая и воздушная. Штраус прославлял вдохновение творца, его полет, он всегда стремился доставить удовольствие публике, порадовать ее. Он хотел, чтобы слушатель проникся ощущением праздника, надежды, беззаботности и романтического полета, и Пьер Моранж не имел права испортить замысел мастера, отяготить его своим страданием, своей трагедией, острыми гранями боли, которые резали изнутри безжалостно и грубо.       — Мне никто не звонил, — беззвучно повторил Пьер, глядя в глаза своему отражению. И сам же себе не поверил. Сжатые в трагическую линию губы пусть еле заметно, но дрожали. Дыхание было прерывистым. Глаза блестели. Одинокая влажная дорожка на щеке была практически незаметна, но он ее чувствовал. И неважно, что никто ничего не увидит. Они, те, кто будут его слушать, они ее тоже почувствуют.       «Мама, прости меня…» — Пьер сглотнул, принимая решение. Ненадолго, всего на несколько минут, до тех пор, пока он не сможет снова взять в руки свой привычный меч…       Тяжелое, бронированное стекло опускалось медленно и неотвратимо. Оно было очень толстое, в паутине трещин, темное и мутное. В последний раз он пользовался им в далеком детстве и уже думал, что забыл о том, каково это — сознательно уходить в пустоту и безразличие. Стекло не раз искушало его воспользоваться им снова, но Пьер умудрялся как-то выкручиваться и без него, так что оно всегда оставалось своеобразным последним рубежом его защиты. Секретным оружием. И вот его время пришло. Моранжу не было свойственно саморефлексировать или философствовать, но пару раз он все же задумывался о нем. О словах, которые ему кто-то когда-то сказал: «Ты отгораживаешься от всего мира, но ведь жизнь идет дальше. И проходит мимо тебя». Он находил ироничным, что жизни не нравилось, что он от нее прячется, поэтому она изобретала все новые способы разбить его укрытие, чтобы вытащить его на поверхность. Но Пьер собирал его снова, укреплял, делал толще и надежнее. В детстве стекло было прозрачным и пропускало свет, но сейчас, чем надежнее Пьер ощущал его незыблемую броню, тем тусклее воспринимался мир вокруг, исчезали краски, рассеивались звуки. Моранж помнил про этот подводный камень — через стекло не прочувствуешь музыку, но сейчас выбора не было. Его боль задушит музыку, стекло ему нужно, чтобы защитить ее, а потом уже она сама — защитит Моранжа.       Тяжелая воображаемая створка отсекла боль, оставляя за собой пустоту. Как будто захлопнулась дверь прохладного пустого склепа. Лампочки над зеркалом потускнели, ослепительно-белая бабочка стала серой и как будто грязной. Пьер машинально поправил ее, с внутренним удовлетворением отмечая, как взгляд снова становится спокойным и как расслабляются мимические мышцы. Маска Красавчика и через столько лет исправно служила своему хозяину.       Стив — молодец, оставил произошедшее между ними. Потому что пока Пьер шел к сцене, его не сопровождали сочувствующие или грустные взгляды. Музыканты были собраны и деловиты, глухим ульем звучал за кулисами зал Карнеги-холла. Сквозь мутную пленку равнодушия не проникало ничего — ни хорошего, ни плохого, и Моранж постепенно успокоился.       Плеча осторожно коснулись чьи-то пальцы. Ах да! Аплодисменты. Ожидание и нетерпение, мандраж и предвкушение сюда тоже не проникали, поэтому аплодисменты зала воспринимались как белый шум. Пьер улыбнулся и шагнул из-за кулис. Тело работало само, на рефлексах. Палочка привычно взмывала, давая сигналы, указывая мелодии, куда плыть. Рано, еще рано… Пусть они начнут, пусть музыка наберет силу. Первые такты слишком печальные, слишком напоминают о его трагедии, пусть их они сыграют сами… У него были лучшие коллеги. Профессионалы. Пьер был абсолютно уверен, что они бы прекрасно справились и без него. Иногда он думал, что нужен им только для того, чтобы вовремя вступить, а все остальное они делают сами. Так что на них можно было спокойно положиться, позволить им играть без него… Моранж не открывал глаз, доверяя другим свою работу. Рано… Еще немного… Пьер открыл глаза и поймал удивленный и обеспокоенный взгляд первой скрипки. Все в порядке, все хорошо. Играйте, ребята. Еще чуть-чуть сами… Дайте мне немного времени. Совсем немножко… Сейчас…       Пьер приподнимал стекло медленно, позволяя звукам проникать в сердце мягко, неторопливо, заполнять образовавшуюся пустоту легкостью, шутливой игривостью, не давая места боли снова растянуть свои щупальца. Оркестр, ощутив его возвращение, заиграл увереннее. Моранж ободряюще и благодарно улыбнулся скрипкам и чуть расправил плечи, погружаясь в свою стихию. Музыка заполняла пустоту, насыщала ее красками, снова становилась его щитом и мечом. Пьеру оставалось только подхватить то настроение, которым поделились с ним его коллеги, пропустить его через себя и «отдать» в зал. Непревзойденный король вальса обрушил на слушателей лихую и легкую атмосферу венского маскарада, оглушил фейерверками, ослепил искрами и понес дальше живой рекой флирта, смеха и беззаботности…       Гадлер был лучшим ассистентом из тех, кто с ним работал. Когда Моранж уходил со сцены, его вещи уже были собраны, а на улице дожидался автомобиль.       — Я обо всем договорюсь, со страховой тоже, — ровно говорил Стив, помогая Пьеру снять концертный фрак, чтобы упаковать его в кофр, — едьте и ни о чем не думайте. В Шарль-де-Голль вас уже будут ждать. Я попросил Реми, он уже оповестил нотариуса и нашел подходящую ритуальную контору. Звоните мне в любое время. Я разберусь со всем и приеду.       — Спасибо, — хрипло выдохнул Пьер, чувствуя себя невероятно растерянным и беспомощным. Гадлер хмуро взглянул на него поверх очков, а потом порывисто подошел и обнял, хотя Моранж никогда не приветствовал пересечение личных границ и всегда старался держать дистанцию. Пьер снова почувствовал, как возвращается отогнанная Штраусом боль. Музыка больше не защищала его, и та снова стремилась сжать холодными щупальцами его сердце. Это было слабовольно и малодушно, но Пьер внезапно испугался почувствовать ее снова. Ему не хотелось, чтобы кто-то видел его уязвимым, разбитым и сломленным. Искушение оказалось невыносимым. У него больше не было оправданий, он должен был встретится с этой болью открыто, лицом к лицу, но Моранж уронил свое стекло с трусливым облегчением, прячась в глухую, равнодушную пустоту как ребенок прячется под одеяло.       Стив крепко сжал его плечи, попытался ободряюще улыбнуться и снова стал привычно-невозмутимым.       — Идемте, Пьер. Я проведу вас.       Поездку в такси и перелет Моранж не запомнил. Он бездумно наблюдал сначала за проплывающими деревьями и прохожими в окне автомобиля, а потом за рыхлыми облаками в иллюминаторе самолета. Сам факт того, что он снова во Франции, Пьер осознал только, когда короткий порыв ветра бросил в лицо горсть холодной мороси. Другая погода, не такая, как в Америке. Пьер рассеянно кивал на деловую трескотню Реми, принимал дежурные соболезнования, подписывал бумаги и чеки, нашел телефонную книгу, чтобы сотрудники ритуальной службы обзвонили, кого нужно, выбирал гроб, обивку, табличку, договаривался с нотариусом о необходимых выписках из государственного реестра. Затем опять завертелась карусель дорог, телефонных звонков и встреч. Почему-то, когда он открывал запасными ключами мамину квартиру, помогал искать документы, собирать вещи, он продолжал подсознательно ждать, что она вот-вот выйдет сейчас из ванны, из кухни, спальни и спросит:       — Пьер, это ты? Почему ты не позвонил, что едешь? Я бы испекла твой любимый пирог!       «У нее было любимое платье? Шарфик? Перчатки?» — негромко и мягко спрашивала девушка с добрым лицом, участливо пытающаяся поймать взгляд Пьера. — «Может, заколка? Мы не рекомендуем оставлять украшения, но если было что-то, в чем ей было комфортно, без чего вы не представляете ее, мы можем передать нашим гримерам. Ее косметика? Может, духи?»       Моранж, словно забывший, что ему недавно перевалило за шестьдесят, чувствовал себя растерянным, потерявшимся ребенком. Он механически достал из шкафа закрытое черное платье с белым кружевным воротником и манжетами и молча отдал его девушке. В этом платье мама была на его последнем концерте в Париже. Оно ей очень нравилось, она говорила, что в нем она не чувствует себя старушкой. Туфли на каблуке… Ей было восемьдесят три, но она упрямо выходила в свет только при полном параде. Чулки, шпильки, пудра…       — Вы позволите? — девушка кивнула на фотографию, которая стояла на туалетном столике. С того самого концерта.       — Конечно, — кивнул Пьер. Он не помнил, но разве фотография не должна была быть цветной? Или это эффект стекла?       — Держитесь, — девушка перекинула кофр и футляр с платьем в левую руку и участливо положила ладонь Моранжу на плечо. — Мы все подготовим в лучшем виде. Вам не о чем переживать. Месье Реми привезет ваш костюм и все необходимое к десяти утра. Постарайтесь уснуть.       — Хорошо, — послушно кивнул Пьер и проводил ее до дверей. Хотя этот день и вымотал его, он очень сомневался, что сможет уснуть.       Квартира без мамы совсем не изменилась. Пьер растерянно бродил туда-сюда по комнате и не знал, куда себя деть. Уже не получалось обманывать себя, что ему не звонили и она еще есть. Потому что он сам подписывал заключение о смерти, сам выбирал гроб, потому что уже так поздно, почти ночь, а ее нет. Те же цветы на подоконнике, еще не успевшие засохнуть, старательно вывязанные кружевные салфетки, голубые воздушные шторы, сейчас казавшиеся давно не стиранными и печально обвисшими. Наверное, квартира все еще хранила ее запах, но Пьер за стеклом его тоже не чувствовал. Он несколько раз думал о том, чтобы поднять его, но так и не смог решиться.       Не зная, чем себя занять, Моранж вышел на балкон, где на фигурном столике стояла одинокая пепельница с несколькими окурками со следами помады. Мадам Дениз — мамина подруга. Пепельница стояла здесь для нее, поскольку ни Пьер, ни Виолетта не курили. Мадам Дениз приходила к Виолетте по утрам и они вдвоем пили кофе. Моранж рассеянно оперся на ажурные перильца, глядя на проплывающую мимо вечернюю жизнь района Гарнье. Он выполнил свое обещание и все-таки подарил ей квартиру именно здесь. Такую, как мама хотела: просторную, светлую, с балконами и кладовкой, в удобном месте, чтобы недалеко было ходить в магазин и поликлинику. Сам Пьер сдержал когда-то данное себе слово: никогда не жить в квартирах. У него был дом в пригороде. Разве что без бомбоубежища, хотя за него вполне сошел бы винный погреб. Однако Моранж бывал здесь не так часто, как хотелось бы. Потому что этот дом был пуст и холоден, здесь его никто не ждал и поэтому ему не хотелось сюда возвращаться. Пьер часто был в разъездах и, когда останавливался в Лионе, предпочитал переночевать у матери на диване, чем возвращаться в собственное жилье. А в межсезонье он вместе с ней выезжал куда-нибудь на Лазурный берег… В итоге, клининговая служба в общей сложности бывала в его жилище чаще, чем он сам.       Несмотря на просьбу девушки из ритуальной службы, он так и не смог уснуть.       Время за стеклом тянулось как будто резиновое. А может это мозг Пьера после бессонной ночи и перелета был вялым и заторможенным, реагировал с запозданием. Соседи, мамины знакомые и подруги, даже Клара — вдова Анри, с которым мама потом все-таки помирилась и поддерживала дружеские отношения, его собственные друзья, решившие выразить ему соболезнования и поддержать его — людей было больше, чем он ожидал. Они грустили, плакали, отводили глаза, говорили ему подбадривающие и утешающие слова. Пьеру всё казалось, что все они чего-то ждали от него, напряженно вглядывались в его лицо, искали что-то в его глазах. Но у него не было сил дать им то, чего от него хотели.       В день, когда тело Виолетты Моранж предавали земле, шел дождь. Как будто даже небо страдало и плакало по ней, и только ее сын не решался вылезти из своего укрытия, чтобы отдать матери последнюю дань уважения — с достоинством принять боль ее утраты.