La Cage aux rossignols

      Снова вернуться в квартиру Пьер не рискнул. Он нашел себе оправдание, что нужно было возвращаться в Лион, на улице гроза, он в раздрае, и нет смысла рисковать по шоссе, когда быстрее добраться до его собственного дома. Моранж никогда не считал себя трусом, но сейчас ему было откровенно страшно. Страшно, что даже стекло не спрячет его от осознания своего одиночества, которое обрушится на него, едва он войдет в знакомую квартиру в районе Гарнье. А то, что это произойдет, он знал точно. Неважно, каким известным он был. Неважно, сколько у него было коллег и знакомых. Сегодня днем он похоронил единственного близкого человека. Пьер понимал, что рано или поздно ему придется вылезти из лично выстроенного для себя карцера, своего саркофага, но он малодушно откладывал это на потом. И чем дольше тишина сгущала вокруг него свои прохладные объятия, тем тяжелее было даже думать о том, что он сможет существовать без ее безразличного покоя.       Когда судьба подкинула ему шанс, Пьер вцепился в него руками и ногами, чуть ли не вгрызся зубами для надежности. Для того, чтобы собрать его к учебе, маме пришлось много работать и влезть в долги, и Моранж максимально сосредоточился на занятиях. Он не мог снова не оправдать ее доверия, особенно тогда, когда она пожертвовала всем ради него. Тем более, что он искренне мечтал сдержать свое обещание стать богатым и знаменитым и доказать всем: Анри, ажанам, Рашену, как они все ошибались, навешивая на него клеймо преступника. Его специальность была не самой популярной, студенты не особо дружили между собой, да и Пьер не сказать, что стремился с кем-то сблизиться. Друзья, мимолетные увлечения, симпатии — в погоне за своей целью Моранж не уделял этому достаточно времени и при этом ощущал себя вполне комфортно. У него была мама — человек, который его любил и ему верил, его страстью была музыка, а женой стала карьера. И к своему седьмому десятку Пьер считал, что ему этого достаточно. У него были чудесные коллеги, которых он уважал и ценил, был Гадлер, который по роду деятельности знал о нем чуть больше, чем остальные, поэтому отношения с ним с натяжкой можно было бы назвать товарищескими. Однако сейчас, когда церемония закончилась, когда все сочувствующие разъехались, Пьер осознал, что мама была единственным близким ему человеком. Тем, кому он мог доверять, кого любил и кому мог выплакаться.       Дом ни капли не изменился. Моранж шел по коридору, машинально включая везде свет. Фотографии, памятные безделушки, сувениры — нелепая, жалкая потребность заполнить привычную пустоту, дать дому жизни и воздуха. Обычно Пьер включал музыку, но сейчас почему-то медлил. Чем глубже прячешься, тем сложнее подняться на поверхность снова…       Пьер слушал тиканье часов, стоял над стеллажом с пластинками и думал о том, что музыка сейчас не принесет ему покоя. Для этого надо шагнуть ей навстречу, открыться. Но вместе с ней придут боль утраты, одиночество и страх. Так стоит ли оно того? Нет. Возможно, ему нужно время? Надо попробовать занять себя чем-то утомительным, громоздким, чтобы уставший мозг выключился сам. Счета? Налоги? Пьер вытащил из шкафа нужную папку и шагнул уже было к столу, когда раздался звонок в дверь. Наверное, Реми, потому что никто из соболезнующих не явился бы к нему в такой час.       Однако человек, который шагал от ворот к его порогу, совсем не походил на высокого, тощего и суетливо-дерганного Реми. Моранж готов был поклясться, что никогда не видел этого бодрого и деловитого мужчину с очень выразительным и живым взглядом, но что-то в его облике неуловимо щекотало память. Новый сосед? Прислали кого-то с работы выразить соболезнования? Сломалась машина и нужно позвонить? Или просто ошиблись адресом? Неожиданный гость тепло улыбнулся, как будто они не виделись много лет и он искренне рад этой встрече. Моранж запоздало сообразил, что это может быть и залетный фанат, пронюхавший его адрес и подстерегавший, когда же он появится дома.       — Не узнал меня? — еще шире улыбнулся визитер. Нет, точно фанат. Такие улыбки сейчас слишком неуместны. — «Дно пруда». Отец придет за мной в субботу.       «Сумасшедший?» — озадачился Пьер. Мужчина смотрел на него так, как будто ожидал, что Моранж сразу же догадается, в чем соль шутки.       — Пепино, — наконец сказал он, видя, что Пьер не понимает.       Имя, как по ниточке, потянуло за собой воспоминание о печальном мальчике, который совсем не был похож на этого улыбающегося от переполняющих его эмоций человека. Но Моранж почему-то поверил сразу. В лицо дохнуло теплом — забытым ощущением детства: запахом абрикосовых цветов, прохладной громадой хмурого приюта, ощущением общности и братства.       — Неужели правда? — проговорил Пьер. А со дна души одно за другим поднимались детские воспоминания, потускневшие, запыленные, но уже не вызывающие грусти или обиды. Как будто не было ничего плохого, только светлое и радостное: хор, игры в мяч, расследования с Леклером, шалости с Ле Кереком... Пепино исчез, это Моранж помнил точно, но как и почему — уже не смог бы сказать. Он повторил, словно пробуя имя на вкус: — Пепино… Как много лет прошло...       — Всего лишь чуть больше пятидесяти, — усмехнулся Пепино, и Пьер ему поверил. Он и правда был похож на человека, для которого полвека действительно «всего лишь». Жаль, что о себе он не мог так сказать. Моранж ощущал себя старой развалиной. Особенно сейчас.       Пепино решительно шагнул через порог и деловито принялся раздеваться, брызгая на паркет уличным дождем. Почему-то у него это выходило не бесцеремонно или невежливо, а как-то так, будто он был в этом доме уже сотни раз и ему здесь всегда были рады. Обычно Моранж бы едва сдерживал раздражение, ворвись кто-то вот так в его пространство, но сейчас его почему-то переполняли радость и нетерпение. Пьер, так и не найдя объяснения этому странному феномену, засуетился, побежал на кухню ставить чайник и найти что-то, чем он мог бы угостить неожиданного гостя.       — Все никак не мог тебя поймать, — говорил тем временем Пепино, с интересом разглядывая стены, фотографии на тумбочке и передовицы журналов с его портретами. — Уже столько лет ищу встречи! В Национальном Оркестре не дают личной информации: ни адреса, ни телефона. А на письма, кажется, отвечает твой агент. Я смог разыскать твой дом, но ты почти не появляешься здесь. К счастью, мне удалось убедить твоих соседей, что я не поклонник-преследователь, а мы учились вместе. Они пообещали перезвонить, когда увидят, что ты вернулся. И вот я здесь.       — Работа. Гастроли, — извиняясь, развел руками Пьер, — почти не бываю дома…       О да. Было время, когда письма и открытки пачками приходили на его имя. Неожиданно откуда-то обнаруживались несуществующие родственники, «лучшие друзья» из консерватории, регулярно всплывали «мадемуазели» с детьми, которые на самом деле от Пьера, просто «он не помнит, поскольку был пьян во время студенческой гулянки, а я слишком любила его и решила сохранить это в секрете, чтобы он мог построить карьеру…». В какой-то момент Моранж перепоручил письма ассистенту, предупредив, чтобы тот вежливо посылал всех жаждущих «возобновить общение» лесом.       — О, да! Это понятно! Конечно, все наши наслышаны о твоих успехах. И мы очень гордимся тобой! — не скрывая искреннего восхищения в голосе, ответил Пепино. Моранж почему-то смутился. «Все наши». Получается, Пепино поддерживает отношения с кем-то из друзей детства? А ему за все эти годы даже в голову не пришло подумать о них. Почему-то вспомнилось то недописанное письмо, забытое на подоконнике кухни Анри. Короткой иголочкой кольнул сердце стыд и растекся горячим жаром по щекам. Моранж и забыл, что он умеет краснеть.       — Смотри, — сказал Пепино, доставая из портфеля черно-белую фотографию, когда чай был выпит и Пьер пригласил устроиться в гостиной. — «Дно пруда».       — Это ты? В центре первого ряда? — сразу узнал Пьер. Почему-то воспоминание того дня пришло с терпким запахом чьего-то одеколона.       — А это ты, — улыбнулся Пепино, указав на самого Моранжа. Невозмутимого и спокойного. У всех вокруг были взволнованные лица: улыбки, нелепые попытки быть серьезными, и только он смотрел в кадр, будто делал это по сотне раз на дню. Однако Пьер не смотрел на себя. Воспоминание об одеколоне немедленно направило его взгляд на воспитателя, скромно стоявшего с краю. Его мягкая улыбка и теплый взгляд чувствовались даже через фотографию.       «Яйцеголовый…»       — А этот воспитатель… — волнуясь, начал Пьер. — Как же его звали?       Неожиданно это показалось ему очень важным. Помнит кличку, но не помнит имени! А ведь именно благодаря ему Пьер стал тем, кем он стал.       — Клеман Матьё, — мягко подсказал Пепино.       — Клеман Матьё… — повторил Пьер с облегчением и снова опустил глаза на фотографию. Как будто недостающий кусочек мозаики встал на свое место. — Столько всего связано с ним…       Пепино снова улыбнулся. Тепло и понимающе. Он вытащил старый путевой журнал в твердой обложке и протянул его Пьеру:       — Вот. Это для тебя.       Пьер открыл первую страницу и с удивлением вчитался в посветлевшие от времени чернила:       — «Дно пруда». Он что, вел дневник?       — Это воспоминания Матьё об интернате. Тут его история. И наша тоже. Он очень хотел передать это тебе. Знаешь, он очень гордился тобой и всегда следил за твоими успехами. Мы даже были на одном из концертов в Опере в девяносто втором, но он не рискнул подойти к тебе, хотя я его и уговаривал. Жаль, что приходится делать это при таких обстоятельствах, но увы…       Моранж недоверчиво покачал головой. Матьё был на его концерте. Матьё не выпускал его из виду и гордился им. Матьё никогда не кичился их знакомством и не давал о себе знать, хотя именно ему Пьер и был обязан своим успехом и славой. А он, Моранж, забыл его имя. За столько лет Моранж так часто называл музыку своим мечом и щитом, что в какой-то момент искренне поверил, что эта фраза принадлежит ему. А его замечание, которое он регулярно делал своим коллегам и студентам: «Не пачкай талант помарками» – и которое прочно ассоциировалось у всех в оркестре с ним, на самом деле тоже принадлежало другому человеку.       «15 января, 1949 года. Потерпев неудачу во всех областях жизни, я по-прежнему был уверен, что худшее еще впереди. Это был интернат для трудных подростков. Так, во всяком случае, говорилось в объявлении. Даже само название словно выбрано специально для меня…»       Журнал был тонким. Матьё было не свойственно описывать свою рутину как это делают юные впечатлительные барышни, он оставлял свои записи хаотично, доверяя бумаге только самые яркие моменты и события. Пьер переворачивал страницу за страницей, воскрешая в собственной памяти эпизоды далекого детства. Матьё не был шпионом и не был телепатом. Он был обычным воспитателем, педагогом, любившим детей, музыкантом и композитором, который смог лишь единожды раскрыть свой талант — когда опустился на самое дно. Матьё восхищался им, Моранжем, еще тогда, когда тот был подростком, замкнутым и нелюдимым. И, что удивительно, еще до того, как Пьер стал знаменитым. Он сочувствовал и относился к нему с пониманием, несмотря на то, что Моранж был ужасно груб и несправедлив к нему. Да что там Моранж! Даже о Модене, этом психе, Матьё писал с тихой горечью и грустью. Там, в его откровениях, Пьер убедился в том, что подозревал и чувствовал, но не мог сформулировать в свои двенадцать: Матьё любил его мать и, оказывается, в тот день перед концертом он бегал к ней на свидание. И это было странно — видеть ситуацию совершенно с другой стороны, совсем не так, как ты сам ее помнишь. Оказывается, это Корбен украл деньги Рашена, собираясь купить себе — подумать только — воздушный шар! А воспитатель сохранил его секрет. И это просто ублюдок-Роже предупредил его о задумке Ле Керека и маске Красавчика самого Пьера.       «Господин директор, перед расставанием я хочу сказать, что я о вас думаю. Вы совсем не педагог. Вы очень злой. И дети здесь ни при чем. Нельзя школу превращать в тюрьму…»       Матьё писал твердо, с нажимом, четко выводя каждую букву. Его речь была пронизана прямотой и наивностью, и Пьеру казалось, будто он через года слышит его голос. Только Матьё мог сказать такое хомяку-Рашену, и, читая эти строки, Моранж ощущал благодарность и гордость.       Пьер перевернул еще одну страницу и не удержался от улыбки: Матьё слышал их бунт. Слышал «Воздушного змея», нашел прощальные самолетики и даже забрал их с собой…       «В это мгновение я почувствовал приступ радости. Мне хотелось кричать на весь мир! Но кто бы меня услышал? О моем существовании никому не известно. Недолго я был творцом. Теперь мне предстоит вернуться к серой жизни. Меня зовут Клеман Матьё. Я неудавшийся музыкант, безработный воспитатель…»       Пьер с досадой закрыл последнюю страницу и прижал журнал к груди, не в силах разобраться в урагане терзающих его эмоций. Он снова испытал горький стыд за свой эгоизм, за то, что вычеркнул из памяти те дни своего детства. И Матьё. Которого он никогда не благодарил со сцены, никогда не упоминал в интервью и чье имя так легко забыл. Почему Яйцеголовый не напомнил о себе? Почему решил остаться в неизвестности, ведь Пьер мог дать ему то, о чем он мечтал, пусть и в конце жизни?       — А продолжение? — хрипло спросил Пьер. Пепино больше не улыбался, но смотрел на него тем знакомым, пронизывающим взглядом телепата, который прекрасно видит и чувствует то, что терзает его собеседника.       — Он так и не написал его, — печально сказал он, — но кое-что я могу рассказать тебе. Матьё не скоро решился дать о себе знать. Точнее, даже не совсем о себе… Иногда он был слишком порядочный. Он написал Шаберу где-то год или полтора спустя, и у них завязалась переписка. Он узнал, что тот объединился с Лангуа и папашей Максансом и они смогли сообща добиться увольнения Рашена. Временным директором поставили Шабера, а нет ничего более постоянного, чем временное. Насколько я знаю, он прослужил на этой должности до самого закрытия интерната.       — Значит Шабер все-таки сдержал слово, — улыбнулся Пьер. — Однажды он пообещал мне, что Рашен не уйдет безнаказанным.       — Так и есть. Он был хорошим человеком, — согласился Пепино, глядя на фотографию Шабера, который улыбался так счастливо и открыто, как будто и сам был ребенком. — Хотя в детстве я его боялся.       — Мне кажется, все мы его боялись и были несправедливы к нему. Это все ужастики Ле Керека, — вспомнил Моранж, — про фашистов и задушенных соседей.       — Может быть, — засмеялся ночной гость, — хотя мне кажется, что меня банально больше всего пугали его рост и усы. Кстати, про Ле Керека, ты знаешь, что он здесь, в Лионе?       — Правда?       — Да, он тоже пытался разыскать тебя, но ему тоже не повезло. Ты высоко взлетел и редко спускался вниз. Он просил сообщить, если у меня выйдет перехватить тебя. Вот тут, — Пепино полез в свой портфель и достал яркую открытку, — его адрес. Ле Керек стал врачом, но, вроде как, закрыл практику уже. У них с женой антикварный магазин в районе Бротто. Будет время — загляни к ним.       Подумать только. Ле Керек — задира, вор и хулиган — стал врачом. Может, это тоже след Матьё? Его бесконечной веры в людей, его мягкого направления в нужную сторону? Кто знает, а вдруг это те дни, которые Ле Керек провел, помогая ухаживать за папашей Максансом, так изменили его судьбу?       — Мне кажется, я его не узнаю, — пробормотал Пьер, переворачивая открытку. Дата свежая. Прошлый год.       — Зато он тебя узнает, не переживай. Даже через пятьдесят лет у тебя все то же выражение лица, — отмахнулся Пепино, и глаза его опять знакомо заблестели. — Ты совсем не изменился, Моранж.       Пьер хотел спросить про Корбена, про Леклера, про Бонифаса, когда неожиданно понял, кого же напоминает ему этот взгляд. Поэтому вместо этого он спросил:       — А ты? Куда пропал ты? Я помню, что ты исчез тогда, после пожара. Неужели ты пошел за ним? За Матьё?       Пепино улыбнулся. Его взгляд затуманился, как будто он снова вернулся в тот восхитительно-ужасный день, в котором смешалось чудесное приключение-побег к пруду и страшный финал, пронизанный запахом гари и потерь.       — В тот день ты побежал в класс за нотами, а я — за ним. Просто пока писал это прощание на самолетике, подумал, что все хорошее, что со мной случилось, произошло тогда, когда появился он. И я не захотел его отпускать. А Матьё, он… Он не смог отказать мне. И, кстати, в тот момент я точно знал, что так и будет. Ведь это была суббота.       Моранж с уважением посмотрел на задумчиво глядящего через окно на дождь Пепино. Теперь было ясно, какой человек снова зажег его взгляд, сделал вечно печального мальчика энергичным, деловитым и излучающим тепло и уют. И даже то, как Пепино вскидывал брови, как улыбался, как пронизывающе-понимающе смотрел в самую суть… Матьё научил его видеть сквозь маски.       — Ты очень смелый, Пепино, — тихо сказал он. Недосказанное «а я…» повисло в воздухе. Не потому, что Моранж струсил себе в этом признаться — он прекрасно осознавал, что именно страх не дает ему снова поднять стекло и встретится лицом к лицу со своей болью. И не потому, что Пьер не хотел, чтобы Пепино начал задавать неуместные вопросы, на которые он не сможет дать внятных ответов. А потому что Моранж вдруг понял, что стекла нет. Вот просто нет.       Когда оно исчезло? Пока он читал дневник? Нет, раньше… Пьер вспомнил, как смеялся, когда они говорили, как наслаждался этим щемяще-теплым чувством ностальгии, вспомнил радость удивления, свой стыд и горечь, досаду. Пепино… Нет. Не он. Матьё.       Клеман Матьё снова спас Пьера Моранжа.