Ямадзакура

      Никогда еще я не просыпалась с такой тяжестью в голове. Никогда! Ни в одной из жизней.       Бывало, конечно, и похуже — особенно после хорошей гулянки, когда наутро накрывало похмелье, но тогда я хотя бы могла встать и выпить обезболивающее. Сейчас же мне казалось, будто на голову положили булыжник. Веки были тяжелыми, словно налиты свинцом. Но дыхание оставалось ровным — и именно это дало мне силы.       Медленно, боясь, что любое резкое движение столкнет меня обратно в пропасть боли, я приоткрыла глаза.       Комната была окутана полумраком. Через приоткрытое окно пробивался тусклый свет, а холодный ветер приятно холодил уставшее, обессиленное тело.       Постепенно в сознание начали врываться фрагменты воспоминаний: кровь, вонь, мухи, крики…       — Тише… Ты наконец-то проснулась, — знакомый голос прозвучал глухо, уставше, почти безжизненно. Сначала я не узнала его, но отупевший мозг наконец начал работать. Это была Кику-сан.       Я узнала ее кабинет.       — Сенсей?..       — Лежи. Тебе нужно отдохнуть.       — Что случилось?..       Я послушалась. Осталась лежать, не шевелясь, лишь наблюдая. Глаза уже привыкли к темноте, начинали различать предметы… но вот голова…       Боль накатывала волнами. Сначала легкая, будто кто-то тыкал иголками в мозг, потом — резкая, как будто его начали резать… наживую.       — Ты определила точное растение, входившее в состав яда. Мы смогли разработать противоядие… Ты большая молодец.       Сухо. Как же это сухо прозвучало. Голос Кику-сан был пуст. Казалось, не изменилась ни интонация, ни привычная ей монотонность — все оставалось таким же ровным. Но теперь в этом ровном голосе чувствовалась какая-то безликая отстраненность.       Ветер тронул жалюзи, и те затрепетали. Меня прошибло холодом. Я попыталась приподняться, но голову словно сжали тисками. Теперь мой мозг не резали — его мяли, терзали, дергали сухими пальцами. Я судорожно втянула воздух.       Что же это… Может, влить чакру?       Словно почувствовав мою мысль, сенсей подошла и опустила мне на лоб холодную тряпку. В нос тут же ударил резкий, терпкий запах трав.       — Не используй чакру. Боюсь, яд может снова активироваться. У тебя сотрясение от удара о кафель вкупе с истощением. Я не могу дать тебе ни одной таблетки — только холодный компресс. Прости… не хочу рисковать.       И снова — та же сухость.       Я не лежала в общей палате — Кику-сан разрешила мне остаться у нее в кабинете. Она сама за мной ухаживала, хотя я была уверена: у нее есть пациенты, которые нуждаются в ней не меньше. Значит, дело не во мне. Эта сухость — не от раздражения. Она… от чего-то другого. От чего-то мрачного, глухого, безнадежного. Это ощущалось в воздухе. В порывах ветра.       — Кику-сан… мы победили? Деревне больше ничего не угрожает?       — Да. Мы победили. Деревня полностью освобождена. Орочимару погиб… или ушел — я так и не поняла.       — Сенсей… — я облизала пересохшие губы и медленно приоткрыла глаза. Ткань с травами слегка задевала ресницы, запах щипал слизистую, но это было терпимо. — Пожалуйста… расскажите все. Сколько часов я была в отключке?       Кику-сан медлила. Подошла к графину, налила воду, осушила стакан одним глотком. Потом поднесла мне — аккуратно придержала за голову, чтобы я не захлебнулась. Я даже на руки не могла опереться. В теле не было усталости, только легкая дрожь, но голова… голова не позволяла сосредоточиться ни на чем другом.       — Ты пролежала всего четыре часа. Твоему здоровью ничего не угрожает. Мы смогли стабилизировать многих шиноби. Гражданские тоже получат помощь — как только часть медиков хоть немного поспит и восстановит чакру… Деревня освобождена. Разрушено много домов. Очень много. Некоторые сражения шли у границ — пострадали деревеньки, поля, угодья… Орочимару победили… но ценой… — она запнулась. — Ценой жизни Хокаге-сама. Сегодня в десять утра — похороны. И его, и всех, кто пал в бою.       Хокаге… умер?       В сознании тут же всплыл его образ. Старик, которого уважали все. Я выросла при нем. Мои родители — тоже.       Да, был и Четвертый, но всего пару лет. Для всех жителей Конохи настоящим Хокаге был только он — Хирузен Сарутоби.       Вчера мне доказывали, что он непобедим. И я сама верила в это — абсолютно забыв, что ему за семьдесят.       — И что теперь? Как мы?..       — Пока — никак, — спокойно ответила она. — Совет уже начал выбор нового Хокаге. Наверное, все пройдет быстрее, чем обычно. Раньше процедура шла в несколько этапов — чтобы главы кланов, важные чиновники, даже крупные купцы могли повлиять на решение. Чтобы всем было выгодно. А теперь, скорее всего, просто назначат — и поставят Дайме перед фактом.       — А мои родители?       — Все в порядке. Твоя мама здесь, в госпитале. Пришла на помощь, помогает с тылом. Передала, что с отцом тоже все хорошо — его отправили охранять восточную границу.       — Охранять?.. — я нахмурилась и сразу ощутила, как легкое головокружение выдало мою слабость.       Да что же это такое?.. Когда уже подействуют эти травы?       — Мой отец не шиноби.       — Он шиноби в запасе. Сейчас каждый на счету.       — Но он ведь не тренировался все это время! Он обычный торговец… Если на него нападут… Даже у генинов больше шансов, — чуть повысила я голос.       — Ну, ну, не принижай отца. Он, насколько я помню, чуунин, так что долг исполнить сможет. Сейчас даже стариков подняли — тех, кто ушел со службы лет двадцать назад. Не забивай этим голову.       Повисла тишина. Ветер все так же гудел, заполняя кабинет мягким шелестом. За окном уже светало. Я пыталась отвлечься, но мысли — как беспощадные стрелы — все равно попадали в цель.       Кто погиб? Что с ребятами? Какаши-сенсей? Наруто? Саске? Они в порядке? Может, кто-то из них лежит в соседней палате?.. Как там мама? Справляется ли? Не тяжело ли ей? Она ведь, наверное, с ума сходит от волнения. Мебуки — страшная паникерша, хотя по виду и не скажешь.       А папа? Он же всю жизнь делал только утреннюю зарядку и едва ли использовал чакру. У него даже брюшко появилось — настолько он был далек от дел…       — Неужели потери такие большие, что запас начали поднимать? — наконец задала я вопрос, который крутился в голове с самого начала.       — Половина действующих шиноби, — твердо произнесла Кику-сан.       Я от шока резко приподнялась, но тут же боль ударила с такой силой, что я снова бессильно осела на диван, как тряпичная кукла.       — Сколько… кха… — я закашлялась, голос сорвался, горло зашипело, виски сжались обручем. Да что же со мной…       — Половина.       Я громко выдохнула, будто хотела вместе с воздухом выдуть из себя весь ужас.       Кику поднялась и подошла к окну.       Половина.       Господи, какое весомое слово. Пятьдесят процентов.       Согласно тем данным, что я знала, в Конохе было около двух с половиной тысяч шиноби — включая действующих и тех, кто ушел в запас. Из них порядка тысячи — активные. И сейчас… буквально за день, половины не стало.       Наверное, даже при нападении Лиса жертв было меньше.       А ведь есть еще и гражданские.       Это все устроил Орочимару? Зачем? Из-за Саске? Или эта погоня за Учихой — лишь звено в цепи, которая вела к катастрофе?..       Половина ниндзя. И Хокаге.       Твою мать, какая жопа!..       Деревня буквально обескровлена. Нападай хоть с парадного входа — не факт, что сможем дать отпор.       А ведь в этом мире войны случаются с пугающей регулярностью. Каждые лет пятнадцать.       Сейчас захват Скрытого Листа для врагов будет сродни подарку.       Хирузен… Представитель древнего клана. Ученик Второго. Заработал прозвище «профессор» среди шиноби других стран.       И его убил собственный ученик — Орочимару.       Я не знаю, как именно выбирают нового Хокаге, даже в срочном порядке. Но он должен быть хотя бы равен Третьему по силе, по авторитету.       Может, Какаши-сенсей?       Есть еще некий Джирайя…       Асума — сын Хирузена, элитный джоунин, родословная подходящая…       Эти мысли хоть немного отвлекали от боли, которая никак не отступала.       Я даже пожаловалась сенсею, но та лишь покачала головой — нельзя. Все еще опасается последствий яда.       — Сакура, как ты уже поняла… Коноха понесла огромные потери. Ты моя лучшая ученица. У тебя есть талант и нужное упорство, чтобы добиться многого. Я решила, что ты будешь первой, кто узнает…       Меня тут же окатил холод. И нет, не от ветра, который все еще плясал в кабинете, поднимая бумаги на ее столе.       — Я сдаю позиции… И сегодняшний инцидент лишь подтвердил, что я больше не достойна поста главы больницы.       — Что?! — я вскрикнула. — Сенсей, да кто мог предугадать такое! Вы…       — Не перебивай, — отрезала она, и я тут же умолкла. — Я не ухожу прямо сейчас. Как только в деревне все стабилизируется, подам прошение. Позже подберу кандидата на свое место.       — Вы уйдете насовсем? Или все так же будете продолжать работать?       — Насовсем. Хотя… если мои навыки еще понадобятся — вернусь. Может, через пару лет.       — Сенсей…       Я наконец открыла глаза и взглянула на женщину. Она все еще стояла у окна, но теперь повернулась ко мне.       Кику-сан будто сбросила с себя тяжелое ярмо сегодняшней неудачи — и впервые за все это время мягко улыбнулась. Не сухо, не официально, а по-настоящему — с теплом и даже легкой робостью:       — Я в любом случае ушла бы, Сакура. В такой горестный день я узнала нечто важное… и мое новое положение обязывает, — она едва заметно, почти невесомо, провела ладонью по животу.       Мне показалось… или в окне действительно промелькнула зеленая вспышка?       — Оу… Поздравляю… Думаю, Какаши-сенсей будет рад.       — Что? Какаши-кун?..

***

      Чакроистощение — страшное слово для любого шиноби.       Наверное, кунай в печень был бы предпочтительнее.       Чакра — это жизнь. Душа. Кровь. Она есть у каждого, но лишь ниндзя с развитым очагом могут использовать ее осознанно.       Мне нельзя было вливать чужую чакру, а свою я восстановить не могла. Так что, если сейчас на деревню снова нападут, я буду не быстрее курицы с отрубленной головой.       Хотя есть способ: минимум сутки сна, потом несколько часов медитации — и тогда можно хоть как-то функционировать.       Когда я спускалась по лестнице госпиталя, было уже восемь утра. Все вокруг были заняты делом. В холле мелькали и пациенты, и обычные жители — теперь, в отличие от вчерашнего хаоса, больница снова начинала напоминать больницу.        Появилась хоть какая-то система. Порядок.       Среди медсестер я заметила и других жителей Листа: разношерстную толпу добровольцев, выполняющих поручения врачей.       Сквозь общий гул я услышала громкий голос мамы Шикамару — и тут же к ней подошла мама Чоуджи, и, конечно же, моя.       Похоже, в сборе весь «Комитет матерей Скрытого Листа».       Раньше я думала, что это просто кружок по интересам — бывшие куноичи собираются, чтобы поболтать, вспомнить молодость и обменяться рецептами. Раскрашивают, так сказать, скучные будни домохозяек.       Но, как оказалось, все куда серьезнее.       У этой полулегендарной «организации» даже есть собственное здание при дворце Хокаге. Заседают они строго по пятницам и средам, по три с половиной часа. Попасть туда — не так-то просто. Нужно пройти особый отбор, и Мебуки всегда загадочно молчала о деталях, как бы я ее ни пыталась расспросить.       Но одно я знала точно: у этих женщин было влияние. Настоящее.       Повысится налог на продукты? Подорожает картошка?       Они устраивали настоящие забастовки — шли к Хокаге и не выпускали его из кабинета, пока не добивались своего. И добивались всегда.       Отказывать женщинам, чьи мужья — главы кланов и боевые шиноби, было делом опасным.       Ну и, конечно, рецепты блюд все равно обсуждали. Куда ж без этого.       А сейчас весь этот боевой коллектив стирал, убирал, готовил, ухаживал за ранеными.       Именно благодаря им большинство медиков хоть немного восстановились.       И меня захлестнула какая-то тихая, теплая нежность ко всем этим женщинам.       Вчерашний ужас все еще вспыхивал в голове кровавыми фрагментами, но сегодня — пусть слабая, но уже на ногах — я шла навстречу маме…       — Мебуки, ты глянь, кто встал! — улыбнулась, кажется, мама Тен-тен, Ни-ни.       Моя мама даже не успела обернуться, как я тут же бросилась к ней и прижалась щекой к груди, крепко обхватив руками.       — Мама… — повела носом я, вдыхая ее сладковатый запах. Хех. Мама пахла печеной сладкой картошкой.       — Сакура, доченька моя, с тобой все хорошо? Кику-сама сказала, что ты очнулась, что все в порядке, а я, дура, понадеялась и даже не проверила тебя… Почему у тебя повязка? Ты ранена? Рана глубокая? Покажи быстрее! — Она мягко, но уверенно взяла меня за голову, отстраняя от себя, и вгляделась в повязку, ловя взглядом кровоподтеки. Ее брови тревожно хмурились, и на молодом лице появились морщинки, ни капли не старящие ее. Нежность внутри меня разлилась почти до слез.       Я только робко улыбнулась и уже собиралась сказать, как сильно ее лю…       Как вдруг перед глазами — всего на миг — всплыл образ другой, моей настоящей мамы…       Я похолодела и непроизвольно сделала шаг назад.       Мебуки тут же уловила перемену — ее брови нахмурились сильнее.       — Дочка…       Я моргнула.       «Нашла время, чтобы поддаваться горестям», — мысленно отчитала я себя.       — У меня нет ран, только легкое истощение. А повязка… — я провела пальцами по белой ткани на лбу, больше похожей на обруч. — С травами и лекарствами. Чтобы боль не тревожила. У меня сотрясение… яд усугубил все, но — уже позади.       Ма… Мебуки прикусила губу и снова нахмурилась.       — Не надо было тебе идти на этот экзамен. Получила бы чуунина через год или два. Какая разница? Я вот в пятнадцать стала чуунином — и ничего.       — А я в шестнадцать, — вмешалась Йошино Нара, подойдя ближе. — Рада, что с тобой все хорошо, Сакура, — мягко улыбнулась она.       И чего только Шикамару называет ее «Ёкаем в юбке» и аж зеленеет, как только речь заходит о матери? Добрейшая женщина!       — Вот мой оболтус — весь в синяках и царапинах, но жив-здоров пришел домой! Ой… кхм. — Она неловко взглянула на маму, пробормотала, что у нее дела, и поспешно удалилась. Мне это совсем не понравилось.       Я перевела взгляд на маму, ожидая, что она скажет.       Женщина опустила глаза, и лицо ее будто осунулось.       — Сакура… дочка… — она медлила, а у меня перехватило дыхание. Уже тогда я почувствовала неладное. — Только не переживай… мы с отцом уже встали в очередь, я нашла для нас временное жилье.       — Что?.. — пробормотала я, все еще не веря в услышанное.       — Часть нашего дома разрушена. Конечно, мы, шиноби, можем и под открытым небом спать… но все-таки есть базовые потребности. Меньше чем за неделю дом восстановят, потом займемся ремонтом. К тому времени и отец вернется.       Дом. Разрушен.       Я не успела как следует осмыслить сказанное, как Мебуки положила ладонь мне на плечо и крепко сжала.       — Это временные трудности. Все восстановим. Я, кстати, давно хотела сделать ремонт: новые стильные обои, заменить старую мебель… О, а еще можно попросить пристройку к прихожей, и гардеробную, и…       Дальше я уже не слушала. Она говорила много, оживленно размахивала руками, глаза ее горели каким-то особым светом.       Мое сердце медленно отпускало, с каждой ее фразой становилось чуть спокойнее.       С окон потянуло прохладой, и ветер приятно коснулся разгоряченного лба.

***

      Раздобыв черное хаори, мама передала его мне и сказала идти на похороны Каге и всех, кто пал при защите деревни. Сама она не пошла — как и многие женщины осталась в госпитале, помогать гражданским и готовить.       Я шла вдоль главной дороги, время от времени замечая, как тут и там дома были разрушены почти до основания. И, по словам людей, дело было не столько в бушевавшем змее, сколько в разрушительной силе техник наших шиноби. Люди бродили по развалинам некогда зажитых кварталов, горестно вздыхая. У кого-то все было еще хуже: дом уцелел, а вот семья — нет.       В Конохе с утра стояла жара, солнце пекло немилосердно, но небо периодически затягивалось пушистыми облаками, и ветер… ох, прохладный ветер — он был настоящим подарком. Все вокруг были измотаны, лица скорбные, а погода словно помогала хотя бы телом чуть-чуть отдохнуть.       На кладбище уже толпился народ. Я с облегчением узнала, что все мои друзья живы, и никто серьезно не пострадал.       — Сакура-чан! — ко мне спешил Наруто. Он не улыбался и выглядел слегка потрепанным — бинты на щеке тому подтверждение. Но в целом был бодр: черное хаори выглажено, чистое, волосы еще влажные, будто только что выскочил из душа. В руках, как и у меня, он держал белую лилию. — С тобой все в порядке?       — Как видишь. Наруто, а твой дом… все цело? — сразу в лоб спросила.       — Ну да… А чего с ним должно быть, даттебайо?       — Мало ли… Ладно, пойдем. Расскажешь, что у вас там произошло. Вы догнали песчаников?       — О да, — с грустной улыбкой выдал он.       И начал рассказывать — и про жаб, и про огромного Енота, и про Гаару, и о том, какой он на самом деле классный парень.       Я слушала с открытым ртом и даже не знала, что сказать. Удивительно, как у Наруто получается находить общий язык с кем угодно. Он ведь даже с нукенином Хаку умудрился наладить контакт — а тут просто… безумный шиноби-песчаник, беспощадный убийца, и, как я поняла, тоже джинчурики. Как и Наруто.       Джинчурики. Это слово до сих пор окутано для меня туманом. Их девять. В каждой деревне — один. И все. Мои попытки что-то узнать всегда упирались в молчание. Я смирилась. Но теперь, осознавая, что Наруто сражался с таким же, по спине прошел холодок. Я поежилась и оглянулась.       Саске. Его взгляд ударил, будто хлестнул по лицу. Он подошел, вежливо поздоровался. Позже к нам присоединился и Какаши. А потом — и остальные. Все вели себя тихо. Даже те мальчишки, которым не в радость молчание, опустили головы. Ни шуток, ни подначек — только уважение к павшим.       Вдалеке шмыгала носом Тен-Тен — говорили, ее дядя погиб. Надо будет подойти, выразить соболезнования.       И все-таки… что-то было не так. Я снова глянула на Саске — его отрешенность не давала мне покоя. Что-то в нем изменилось. И это «что-то» не отпускало. Я раз за разом бросала на него тревожный взгляд, но — тщетно. Видимо, не одна я это чувствовала: сенсей тоже исподтишка посматривал на него. Маска скрывала эмоции, но внутренне я ощущала — он насторожен. Беззаботность, которую еще дарил прохладный ветер, вдруг унесло вместе с пеплом.       Каждый житель, прежде чем подойти к могиле родных, сначала подходил к Третьему. Это не была формальность. Это было уважение. Искреннее. Человек, вырастивший половину деревни, был ее опорой, ее голосом, ее сердцем. И умер как истинный воин — на поле боя, защитив свой дом.       Хокаге не сожгли. Его тело стояло в самом центре кладбища, окруженное цветами. Я подошла после Саске, который молча и глубоко поклонился, а затем отошел.       Лицо старика стало серым и тонким, как бумага, но на нем застыло выражение умиротворенности. Словно он сделал все, что должен, и ушел спокойно. Я не так часто с ним говорила, как, например, Наруто. Но мы общались. Он со всеми находил время поговорить. Ино дарила ему цветы, Чоуджи приносил жареное мясо, Тен-Тен рассказывала, что он помогал ей с тренировками. А я… я однажды ловила с ним рыбу.       Неподалеку раздался писклявый всхлип — это был Конохамару. Он все утирал слезы и сопли, а рядом стоял Асума-сенсей, осторожно поглаживая его по голове.       — Дедушка…       Я положила цветок и отошла, давая другим проститься.       «Спите спокойно, Третий».

***

      Ровно половина. Мебуки не соврала — дом действительно был разрушен наполовину. Но главное — моя комната на втором этаже уцелела. Разве что книги да листы были разбросаны по участку. Может, стоит переночевать здесь? Какая теперь разница…       Я подошла к обломкам и начала собирать все, что уцелело, перебирая вещи, которые еще можно было починить. Я не чувствовала ровным счетом ничего. Внутри стоял странный покой — такой, словно на развалинах стояла вовсе не я.       Интересно, что почувствовала мама? Плакала ли, увидев, как ее сад и комната были приплюснуты к земле? А что скажет Кизаши, когда увидит, что его любимый зал и мастерская превратились в пыль? Отец, к моему удивлению, обожал гончарное искусство — всю посуду в доме он делал сам, от начала до конца.       Меня вдруг накрыла усталость — не физическая, а та, что будто просачивается в кости. Безэмоциональная, тягучая. Я запрыгнула на второй этаж, стряхнула пыль с кровати и легла, укрывшись одеялом. Прикрыла глаза.       Разве так все должно быть? Почему никто не предусмотрел нападение? Да, мы все восстановим. Да, переживем. Через десять лет это будет казаться страшным сном. Но тоска по погибшим, страх, вид разрушенного дома — это будет сидеть в сердце долго.       Я ведь тогда говорила сенсею, что нас атаковал Скрытый Звук. Да, Песок тоже был заодно, но все же…       — Сакура.       Я вздрогнула от голоса и посмотрела вниз. Возле расколотой плитки стоял Саске. Мне понадобилась секунда, чтобы осознать, как я сейчас выгляжу. Я резко села.       — Ты чего тут?       — Мой дом — на соседней улице, — ответил он. Я все еще сидела, а он запрыгнул ко мне на второй этаж и осмотрелся.       — Тебе есть где жить?       — Мама нашла.       — Вот как… А дом — когда… — Он не договорил, я его перебила:       — К концу недели, может, и раньше. Говорят, есть специальные техники. Я не уточняла. А у тебя все нормально?       — Да.       Он все еще стоял. Близко. Но будто далеко. Я смотрела на этого красивого мальчишку — и жалость сковала мое сердце. Он сирота. Даже хуже, чем Наруто. У того хотя бы не было воспоминаний о родителях — только пустота. А у Саске была целая жизнь, целый клан, и все это у него отняли. За одну ночь. Родной брат забрал это — прямо у него на глазах.       Что он чувствует с тех пор? Желает отомстить! И думаю, это желание оправдано.       — Слышал, у вас в госпитале было не сладко. Ты позволишь? — он кивнул в сторону кровати. Я пододвинулась. Он сел рядом.       За нашими спинами — уцелевшая стена. Перед нами — улица, усеянная руинами.       — Да-а… — протянула я и поежилась от ветра. — Раненые шли без конца, еще и яд этот… Главное — все закончилось. А у вас что творилось! Мне Наруто все рассказал.       — Прям все?       — Да, и про огромного Енота. Впечатляет, правда?       — Однохвостый, — почти шепотом сказал Саске.       — Да, наверное, его так зовут.       — Ты что-то о них знаешь?       Я покачала головой и взглянула на него. Он смотрел вдаль, лицо было спокойным.       — Не больше, чем ты. Но могу сказать одно — тем, кто их в себе носит, несладко… Взгляни на Наруто.       Мы замолчали. Я слегка покачивала ногами, а Саске сидел, не шевелясь. Когда тишина стала почти невыносимой, я все-таки спросила:       — Что тебя тревожит? Я же вижу — что-то не так. Расскажи. Станет легче.       Учиха молчал. А я снова убедилась, что из меня плохой психолог. К сожалению, в центре вербовки я не обучалась, и разговорить кого-то на откровенность получалось у меня из рук вон плохо. Саске был травмированным ребенком, но на все его душевные болячки накладывался отпечаток этого — по-своему жестокого — мира.       Интересно, тут вообще можно усыновить ребенка? Или хотя бы взять под опеку? С Наруто — нельзя, я уже узнавала. Он слишком ценен для деревни, слишком опасен — как бы это ни звучало. С Саске все еще запутаннее: его клан буквально похоронен под землей, и дальних родственников не осталось. Гражданским не рекомендуют брать таких детей под опеку. Шиноби тоже не лучший вариант: у них ни времени, ни сил лишних нет, а чужой ребенок — это ответственность. Даже если бы нашелся кто-то с доброй душой, как я поняла, сама администрация, скорее всего, отказала бы.       Причина простая: если вдруг на Саске — как на последнего Учиху — откроют охоту, пострадает все его окружение. А еще — он достиг десятилетнего возраста, а значит, по закону может отказаться от любой посторонней опеки, если только не объявится кровный родственник.       Вот он — парадокс законов деревни ниндзя. В двенадцать ты уже имеешь право выходить за пределы селения, участвовать в боях и даже убивать. Но без разрешения опекунов не можешь сдать экзамен на джоунина. Ты можешь отказаться от опеки в десять лет и жить самостоятельно, но стоит появиться хоть гипотетическому родственнику — вас поселят вместе, даже если вы терпеть не можете друг друга.       Мы все молчали. Я уже не знала, о чем его спросить. На вид он был вполне живеньким — ни ссадин, ни царапин. Его черное хаори подчеркивало глубину глаз, и от этого Саске казался еще симпатичнее. Помню, когда я увидела его впервые, меня поразила его красота. Не зря! Генофонд — что надо. Точеные черты, этот взгляд — неудивительно, что девчонки за ним толпами бегают. Подрастет — так и будут штабелями падать. С таким набором поклонниц за восстановление клана можно не беспокоиться.       — О чем думаешь? — спросил он, заметив мою ехидную улыбку. Я не стала скрывать и честно рассказала про девиц.       — Мне это не интересно.       — Но ты же сам говорил про восстановление клана, еще тогда, при первой встрече с сенсеем. А как ты хотел его возрождать? Ты понимаешь, для этого нужна девушка. Желательно с широкими бедрами и бычьим здоровьем. И лучше — не из другого клана, чтобы твои гены не перебились. Ино, конечно, обидится, но она тебе не подойдет. У нее сильный клан, а с гражданскими — тоже нюансы. Я не уверена… в Конохе вообще разрешено многоженство? Вроде как нет. Да и наложниц, как при дворе дайме, здесь не жалуют.       — Мне не нужны несколько жен, — раздраженно ответил он.       Я не удержалась и прыснула.       «А ведь всерьез воспринял!»       Похоже, мой смех оказался заразительным — Саске едва заметно улыбнулся. Совсем чуть-чуть, уголком губ, но я это увидела.       Неожиданно меня окутала теплая, почти сестринская нежность. Я подалась вперед и, поддавшись порыву, обняла его одной рукой. Он не отстранился.       — Знаешь, дом разрушен, в деревне траур, а я… ничего не чувствую. Ни радости, ни горя. Просто хочется заснуть. Надолго. Проснуться через неделю — и чтобы все было как раньше…       Он молчал, и я продолжила:       — Но вы с Наруто — молодцы. Так сражались… вы стали очень сильными.       Он чуть вздрогнул, а потом отрешенно произнес:       — Это Наруто стал сильнее. Не я.       Я повернула голову. Хотела что-то сказать. Или хотя бы крепче обнять его. Но он аккуратно высвободился, спрыгнул вниз, махнул рукой — не оборачиваясь — и ушел.       Я не стала его догонять. Не было сил. Потом. Потом…       Сейчас мне нужен отдых. Я подняла взгляд — передо мной было только голубое небо. Без единого облака.       Тишина.       Лишь холодный ветер — и то, что заставляет поежиться.