Ямадзакура

      Минус на минус дает плюс. Видимо, шок на шок дал моему мозгу подзатыльник — и я пришла в себя.       Вокруг было тихо. Лесная поляна, где мы с Тен-Тен остановились, теперь превратилась в кровавое месиво. Высокая трава, еще час назад серебрившаяся под луной, была примята и залита красным. Белые цветы ночной фиалки у расколотого валуна теперь казались черными — их лепестки впитали кровь. Где-то вдалеке кричала сова, и этот звук резал тишину, как нож.       Первое, что я увидела, — ее голова. Она лежала у моих колен, чуть на боку, и луна отражалась в ее открытых, все еще удивленных глазах. Ресницы еще не успели слипнуться от крови. Я смотрела в эти глаза и не могла отвести взгляда.       — Тен…       Ответа не было. Только ветер шевелил ее волосы, и от этого казалось, будто она еще жива.       — Тен-Тен, потерпи… сейчас мы тебя спасем… только потерпи.       Я попробовала активировать чакру: сначала залечить себя, как-нибудь пришить руку, а потом позвать Това-сенсея — он явно лучше в этом разбирается. Но ничего не получалось. Чакра будто застыла в теле и не хотела слушаться. К тому же я не сразу смогла нормально подняться: в шоке совсем забыла про боль в бедре, где катана проткнула меня насквозь. Я повернула голову вбок — катаны не было.       Шохэй… он исчез почти сразу, будто его никогда и не было. А я осталась — полудохлая рыба, пытавшаяся хоть что-то сделать.       Я рискнула и начала собирать чакру для призыва одной рукой, но это было нереально.       — Да что такое!!! — крикнула я в пустоту леса.       Взгляд снова упал на подругу.       — Потерпи, Тен-Тен… сейчас… я тебя спасу…       Еще раз. Одна рука пыталась изобразить печати.       Змея-Тигр-Собака-Птица.       Ничего.       Ни с первого раза, ни с десятого.       Я тяжело вздохнула. Проблема была даже не в руке — моя чакра будто взбунтовалась и не реагировала. Под этой паникой, перед лицом неизвестности, я даже не заметила линии на своем теле.       Снова тяжелый вздох.       И еще раз!       Змея-Тигр-Собака-Птица.       Нет.       Еще раз!       Змея-Тигр-Собака-Птица.       Нет.       Пот потек по лбу. Слез не было.       — Ну пожалуйста… — всхлипнула я в пустоту.       Слез не было.       Змея-Тигр-Собака-Птица.       Нет.       Соберись, Сакура!       Я дала себе пощечину единственной рукой. Не помогло. Пот тек, накатывала истерика, а чакра не слушалась.       Слез не было.       Снова вздох — только теперь более долгий и глубокий. Я сконцентрировалась не на боли и не на страхе, а на маленьком огоньке под самым сердцем, который сопровождал меня с рождения в этом мире. Очаг чакры чуть завибрировал и дал легкий импульс в руку.       Собравшись, я положила ладонь в собственную лужу крови — и по ней побежали символы.       Бирюзовый дым рассеялся, и на поляне появился Това-но-Сэймэй. Он был маленьким — размером с крупную кошку, — его пушистые жабры светились в лунном свете, а синие глаза смотрели на меня без привычной усмешки.       — Сладкий пирожочек… — начал он и осекся, увидев обрубок моей руки.       — Спаси ее, — выдохнула я. — Това-сама, пожалуйста. Пришей ей голову. Ты можешь. Ты ведь все умеешь. Спаси ее, пожалуйста, мы еще успеваем…       Я всхлипнула.       Слез не было.       Он не двигался. Только жабры чуть дрогнули.       — Я не могу, Сакура. Голову не пришивают. Она умерла в тот же миг, когда ее отделили от тела. Мне очень жаль.       Я вздохнула.       Еще раз.       Я чувствовала, как бьется мое сердце.       — Ты ведь все можешь… ТЫ ЖЕ БОГ СМЕРТИ! САМ ТАК ГОВОРИЛ! — закричала я. — ПРИШЕЙ ЕЙ ГОЛОВУ! ОЖИВИ ЕЕ! ЗАЧЕМ ТЫ ГОВОРИЛ, ЧТО МОЖЕШЬ ВСЕ?! ПРИШЕЙ ЕЙ, БЛЯТЬ, ГОЛОВУ!!! ЧЕГО ТЫ СТОИШЬ И СМОТРИШЬ НА МЕНЯ?! ПРИШЕЙ ЕЙ ГОЛОВУ!!!       — Сладкий пирожочек…       Я прокашлялась и попыталась снова что-то сказать, но голос охрип.       — Пожалуйста… спаси ее… пожалуйста…       Амфибия лишь покачала головой, и его жабры дрогнули в разные стороны. Подул холодный ночной ветер, подхватывая листья на поляне.       Я просто прикрыла глаза.       Слез не было.       — Тогда пришей мне руку, — прошептала я, не открывая глаз. — Я не могу. Чакра не слушается. Я пыталась — она просто не движется. Будто я заперта изнутри. Помоги мне.       Това приблизился, и его прохладная влажная лапка легла на мое запястье. Я не открывала глаз. Чувствовала, как его чакра — текучая, совсем не похожая на мою, — мягко скользит вдоль каналов.       — Ох, Сакура… — прошептал Това почти благоговейно. — Ты активировала Бьякуго.       — Что? — я резко распахнула глаза и посмотрела на него. — Нет. Я не могла. Цунаде-сама сказала, что потребуются годы. Я не…       — Посмотри на себя. Ромб на лбу горит едва-едва, но он есть. А еще… — он указал на мою уцелевшую руку, плечо, шею. — Темные линии. Они расходятся от лба по всему телу. Ты активировала Бьякуго подсознательно, в момент атаки. Твой организм сделал то, на что разум еще не давал разрешения. Поэтому ты и не можешь использовать чакру сейчас — Бьякуго заблокировал каналы, чтобы ты не истекла кровью. Это защита. Ты сама себя заперла, Сакура. Сама и откроешь. Я не могу сделать это за тебя. Но я буду рядом. Дыши.       Я посмотрела на здоровую руку. И правда увидела их. Тонкие, витиеватые линии расходились откуда-то из-под ворота, спускались к локтю, к запястью. Темные, похожие на трещины в камне. Я не чувствовала их — кожа онемела, — но они были там.       — Мысли, мой сладкий пирожочек. Правильные мысли — и больше ничего. Ты уже это делала. Вспоминай.       — Мне отрастить новую руку? Разве я могу? Или лучше пришить старую?       — Старую, мой сладкий пирожочек.       Сенсей взял маленькими лапками мой обрубок и подтянул ко мне отрубленную кисть — прямо к разорванной плоти.       Я закрыла глаза. Боль в руке пульсировала, отдаваясь по всему телу, но теперь, после его слов, я начала различать то, что раньше ускользало: узел внутри, тугой и горячий, там, где обычно текла чакра. Я должна заставить этот узел расслабиться. Не рывком — мягко. Как Това учил: чакра — не вода, чакра — частицы. Я могу направлять их по одной.       Первый толчок обжег обрубок, и я закричала. Нервы, еще помнившие прикосновение ветра, взорвались такой болью, что перед глазами поплыли белые круги.       — Хорошо, — проговорил Това где-то рядом. — Очень хорошо. Продолжай.       Я прижала отрубленную кисть к культе — ровно, как учили на занятиях по медицине: кость к кости, сосуд к сосуду. Между ними оставалась тонкая щель — пустота, которую предстояло заполнить. Я направила туда чакру.       Сначала кость. Я представила плечевую кость: ее форму, длину, то, как она крепится к локтевому суставу. Частицы чакры послушно потянулись к месту разрыва, и я начала сращивать костную ткань. Миллиметр за миллиметром. Это было похоже на рост ветки из почки: сначала маленький выступ, потом длиннее, плотнее, тверже. Боль разрывала плечо изнутри, словно кто-то вбивал раскаленные гвозди прямо в костный мозг, но я не останавливалась.       Локтевой сустав. Крошечные хрящи, связки — я плела их, как кружево, направляя каждую частицу туда, где ей полагалось быть. Я чувствовала, как соединительная ткань прорастает между костями, как суставная сумка натягивается, удерживая все на месте. Пот ручьем тек по лицу, я прикусила губу до крови, но продолжала. Лучевая кость. Локтевая. Запястье. Каждая фаланга, каждая крошечная косточка — я собирала их заново, словно пазл, где каждая деталь должна была встать на свое место.       Когда я дошла до пальцев, боль изменилась. Она стала почти щекоткой — нервы прорастали медленно, и каждый заявлял о себе короткой вспышкой, будто крошечная молния била изнутри. Мышцы. Сухожилия. Я сращивала их слой за слоем: сначала глубокие, затем поверхностные. Каждый новый пучок волокон отзывался судорогой в плече. Я чувствовала, как фасции — тонкие прозрачные пленки, оборачивающие каждую мышцу, — натягиваются, соединяя разорванные края.       Нервы. Самое сложное. Я помнила, как Цунаде-сама говорила: нерв нельзя просто «пришить», его нужно срастить аккуратно, аксон к аксону, чтобы чувствительность вернулась. Фантомная боль — когда мозг думает, что руки уже нет, — мешала. Нервы словно не понимали, куда им расти. Я направляла их миллиметр за миллиметром, заставляя тянуться навстречу друг другу. С каждым соединением в пальцах вспыхивала новая искра — сначала боль, потом жжение, потом холод. А затем — тишина.       Сосуды. Артерии, вены, капилляры. Я чувствовала, как кровь наконец находит новый путь, как пульсирующая теплая волна доходит до кончиков пальцев. Кожа медленно розовела. Отек, начавший было нарастать, постепенно спадал.       Кожа. Самый быстрый этап. Я соединила края раны, заставив клетки делиться с бешеной скоростью. Тонкий слой эпидермиса, потом дерма. Я следила, чтобы не осталось грубых рубцов — только ровный бледный шрам, который со временем исчезнет.       Я открыла глаза и увидела свою руку.       Целую.       От плеча до кончиков пальцев.       Она дрожала — мелкой, нервной дрожью, — но она была. Моя. Живая. Тонкие волоски на предплечье серебрились в лунном свете. Я пошевелила пальцами: сначала мизинцем, потом безымянным, потом всеми сразу. Они слушались. Слабо, но слушались.       Да… другим людям гораздо легче пришивать руки обратно, чем себе. Даже новый мизинец отрастить было проще.       Това выдохнул где-то рядом — длинно, с присвистом жабр, — но не сказал ни слова.       Я поднялась. Ноги держали плохо, голова кружилась, но я уже искала глазами печати. Они были в подсумке Тен-Тен — она всегда носила с собой запечатывающие свитки. Мою сумку забрал… Шохэй.       Я опустилась на колени перед ее телом и аккуратно, словно она все еще могла почувствовать боль, перевернула его на спину. Подсумок был на месте.       Печать легла на грудь. Я сложила пальцы и произнесла формулу. Тело Тен-Тен окутало голубое свечение, и через мгновение оно исчезло, оставив на земле только темное пятно — ее кровь, впитавшуюся в белую пыль Перекрестка Надежд.       Потом я взяла отдельный свиток — маленький, почти чистый — и подошла к ее голове. Опустилась рядом. Закрыла ей глаза.       И только потом активировала печать.       Я убрала свиток в подсумок, рядом с сердцем.       Коноха была в двух часах пути.       — Спасибо, Това-сама. Дальше я сама.       — Как скажешь, мой сладкий пирожочек.       Стоило мне отозвать призыв и сделать шаг по направлению к дому, как я, совершенно обессиленная, рухнула прямо на дорогу, потеряв сознание.       

***

      Я открыла глаза, когда над головой уже ярко светило солнце, и примерно поняла, что сейчас около одиннадцати утра. Я так долго была без сознания, но тело не чувствовало отдыха от слова совсем. Перед глазами пронесся вчерашний день: как ярко он начинался и как прискорбно закончился. Поразительно — это была территория Конохи, и ни один патруль не нашел меня за все это время.       Тяжело вздохнув и несколько раз ударив себя по щекам, я наконец собрала мысли воедино и смогла двинуться в путь.       Сначала слабый прыжок к ветке дерева, потом толчок, еще один — для ускорения. Видимо, я потратила весь запас чакры: сначала на призыв, потом на лечение, а еще Бьякуго каким-то образом активировалось. Мое слабое тело, мой маленький запас чакры не выдержали такой нагрузки.       Поразительно, насколько я слаба.       Толчок от дерева. Одна из веток задела меня по плечу, заставив поморщиться. Я ускорилась — чакра наконец начала слушаться, словно и не было вчерашнего замка.       Тот шиноби был прав: до Конохи я добралась очень быстро.       Стоило мне переступить порог деревни, как дежурившие на посту знакомые шиноби кивнули мне, и я направилась прямиком в резиденцию Хокаге. Мысли были ясными, злость — яркой.       Слез не было.       Я ворвалась в кабинет без стука, едва не сорвав дверь с петель. Цунаде-сама сидела за столом, подперев голову рукой; перед ней громоздилась стопка свитков. В кабинете пахло чернилами и все тем же вездесущим саке.       Увидев меня, она резко выпрямилась. Карие глаза мгновенно стали цепкими, но я не дала ей и рта раскрыть.       — Тен-Тен мертва, Цунаде-сама. На нас напал Шохэй — тот дипломат из Ивы. Он забрал мой подсумок со свитком, который мне передал глава деревни, Тамагаши-сама… — я судорожно перевела дыхание, чувствуя, как гулко колотится сердце. — Он сказал, что в том свитке было описание дорог после оползня…       Цунаде-сама молчала очень долго. Она смотрела на меня в упор, и в этой тишине я слышала, как тикают настольные часы.       Потом она медленно поднялась, уперлась ладонями в столешницу и наклонилась вперед.       — Где тело? — ее голос был низким и напряженным.       — Вот… — я вытащила из подсумка две печати и протянула ей на раскрытой ладони. — Я их запечатала.       — Медведь, — бросила она в сторону окна, и из-за портьеры бесшумно выскользнула фигура в маске. — Возьми эти печати и отнеси в морг. Пусть Шизуне лично осмотрит тело.       — Есть.       Анбу исчез, словно его и не было. Я вздрогнула — как всегда, не заметила его присутствия.       Цунаде, проводив его взглядом, снова повернулась ко мне и уже мягче спросила:       — Как ты?       Я смахнула стекший по лбу пот и слегка приподняла повязку шиноби, открывая ромб. Женщина вмиг расширила глаза, обошла стол и приблизилась ко мне, взяв мое лицо в ладони и разглядывая печать.       — Ты активировала ее?       — Не знаю, — честно призналась я, чувствуя, как прохладные пальцы скользнули по лбу. — Я вызвала Тову-саму. Он сказал, что все активировалось из-за шока, но полноценно пользоваться печатью я пока не могу. Я пришила себе руку обратно — Шохэй отрубил ее. Я практически была бесполезна в бою, растерялась…       Я покачала головой, словно пытаясь стряхнуть с себя позор той ночи.       Слез, к счастью, не было.       — Странно. Я вообще о подобном никогда не слышала. Хотя те же доудзюцу у многих активируются из-за всплеска эмоций… Ты поняла, как ей пользоваться?       — Немного. У Товы-сенсея немного другой взгляд на нее.       — Понятно. С твоей проблемой разберемся потом. — Она отпустила мое лицо и резко развернулась на каблуках, направившись обратно к столу. — Сейчас нужно написать письма нескольким главам ближайших поселений, включая даймё, чтобы они знали: свитки о дорогах перехватила Ива и, скорее всего, будет ими торговаться.       Она уже доставала листы бумаги; кисть летала по пергаменту, и я поняла, что Цунаде с головой ушла в работу, полностью забыв о моем присутствии.       Я стояла посреди кабинета как неприкаянная, сжимая и разжимая кулаки. Тишина давила.       — Когда вы направите письмо в Иву с требованием казни Шохэя? — выпалила я. — Его тело принесут в Коноху?       Цунаде замерла.       Перо застыло над бумагой.       Она медленно, очень медленно подняла голову и посмотрела на меня. Во взгляде больше не было материнской нежности — только холодная, непробиваемая решимость.       Она отложила перо и выпрямилась во весь рост.       — Никакой казни не будет, Сакура. Шохэй в ближайшее время вернется в деревню и продолжит работу дипломата в Конохе.       В ушах зазвенело.       Белый шум накрыл меня с головой.       Я стояла, не в силах моргнуть, чувствуя, как леденеет лицо. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы разомкнуть губы.       — Че.       Женщина снова вздохнула, как отдачей особенно тяжелого приказа. Она обошла стол и остановилась прямо передо мной, сложив руки на груди.       — Никакой казни не будет, Сакура, — повторила она, и каждое слово падало, как камень. — Я соболезную Тен-Тен, но убивать дипломата не стану.       — ВЫ ИЗДЕВАЕТЕСЬ?! ВЫ, БЛЯТЬ… — я сорвалась на крик, чувствуя, как огонь ярости заливает щеки.       — Не ори на Хокаге! — рявкнула она, и я увидела, как вздулась вена у нее на лбу. — Я еще раз повторяю, Сакура: никакой казни не будет. И тебе я запрещаю каким-либо образом вредить Шохэю.       — ВЫ СЕБЯ СЛЫШИТЕ?! — я подалась вперед, размахивая руками. — Я говорю, что он напал на меня, отрезав руку, потом отрезал голову Тен-Тен, украл свиток, черт его бери, а его не казнят! И он продолжит работать ТУТ!!!       На последнем слове голос сорвался. Я закашлялась, схватившись за горло. Цунаде не шелохнулась.       — Да.       — Цунаде-сама… что вы такое говорите? Объясните, я не понимаю. Вы ведь… — я перешла на шепот, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.       Она тяжело выдохнула, и ее плечи чуть опустились. Подойдя ближе, она заговорила тише, почти интимно:       — Сакура, Шохэй — дипломат. У него неприкосновенность на территории нашей деревни…       — И что?! Я лично видела, как он убил Тен-Тен! Я свидетель его преступления! Ему теперь можно резать людей направо и налево?!       Цунаде посмотрела на меня с такой жалостью, что стало еще больнее. Она протянула руку и сжала мое плечо.       — Сакура, я сочувствую тебе… но не стану рисковать отношениями между деревнями из-за одной гибели.       — ВЫ ИЗДЕВАЕТЕСЬ!!!!!       — Сакура, — она убрала руку, и голос ее снова стал жестким, — Шохэй — дипломат с более чем двадцатилетним стажем, и подобные случаи нередко встречаются. В каком-то смысле он официальный шпион. Да, он убивает, когда считает, что нашел важный документ для своей деревни. Наш дипломат в Иве делает то же самое. Как и в других странах. Он ублюдок, но он наш ублюдок.       Женщина отошла к окну и уставилась на улицу.       — Да, такое бывает. Шохэй и раньше марал руки — в последний раз пять лет назад, и Коноха об этом знает. Мы допускаем подобное… как допускает Ива у себя, или Суна, или Кири…       — Эти свитки настолько важны? — только и смогла спросить я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Настолько важны, чтобы убивать?       — Не думаю, что он собирался именно убивать, — она мельком обернулась через плечо.       Я метнула в нее испепеляющий взгляд, и она тут же добавила примирительным тоном:       — Скорее, хотел покалечить вас и забрать то, что ты несла. Сами по себе свитки не содержат ничего секретного — обычное описание дорог. Но…       Сенджу оперлась о подоконник, глядя на деревню. Солнечный свет очерчивал ее силуэт, пока она собиралась с мыслями.       — Когда у нас начались проблемы с поставками риса, мы искали любые возможные пути, где его достать. И когда обратились в Белый Родник, они без промедления дали нам все необходимое. Наши шиноби перевозили зерно и выяснили, что у Белого Родника свои небольшие поля, но при этом огромные запасы риса. Дело в том, что через него проходят несколько путей, включая речные. Белый Родник граничит с четырьмя странами, а его дороги находятся на спорных территориях. Во время войны каждая страна пытается отобрать их, но в мирное время эти пути не облагаются налогами, и по ним можно перевозить грузы из других стран за считанные дни. Логистика там поражает своей доступностью. На этих дорогах даже нет патрулей других деревень. И не будет, потому что глава поселения сохраняет нейтралитет. А значит, Шохэй перехватил важнейшие торговые пути, и теперь Ива знает о них и воспользуется этим.       — Что это за пути такие? — я шагнула вперед, сжав кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Как даймё может ими не управлять? Белый Родник находится в Стране Огня! Что за бред?       — Из-за спорных территорий, Сакура. Восточная часть Белого Родника раньше принадлежала Стране Травы, а реки проходят через Страну Волн. Мы сами удивились, когда начали изучать историю этого поселения. Меня больше поразило, насколько все близко к нам. Сама подумай: эти пути не облагаются налогами, даймё на них не влияет, все приходится согласовывать с Тамагаши-саном, а тот, как изворотливый жук, работает сразу на несколько сторон.       Она повернулась ко мне и пристально посмотрела в глаза.       — Но это не просто торговые тропы, Сакура. По ним можно перевозить не только рис, соевый соус или ткани. Ты понимаешь, о чем я? Оружие. Взрывные печати. Запрещенные техники и ингредиенты для них. Товары, которые ни одна страна официально не пропустит через свои ворота. Теневой канал контрабанды — вот что это за дороги. И теперь, когда Шохэй знает о них, Ива сможет перебрасывать по ним все, что захочет, прямо у нас под носом, обходя любые договоры.       — А как Страна Камня может на них влиять? — спросила я, чувствуя, как в груди разрастается черная пустота. — Разве мы с ней вообще граничим?       — Мы — нет. Но реки, по которым идут корабли, затрагивают и их территорию.       — И…       Я пыталась переварить услышанное, но в голове все смешалось: кровь Тен-Тен на белой пыли, лунный свет, ее удивленные глаза — и теперь вот это. Оружие. Контрабанда. Шпионские игры.       — Тогда тем более надо казнить Шохэя! — выкрикнула я. — Он получил такие сведения… Направьте прямой указ, и…       — И что? — резко оборвала меня Цунаде, и в ее голосе зазвенела сталь. — Дать Цучикаге повод казнить нашего дипломата у себя в деревне? Нет.       Она скрестила руки на груди и смотрела на меня, не моргая.       — Некоторые вещи, как бы я ни хотела, я не могу изменить. Приходится мириться с тем, что есть. Шохэй, скорее всего, уже отправил информацию в свою деревню. Мне остается лишь перехватить инициативу и доложить даймё.       — Цунаде-сама… — голос дрогнул, я почувствовала, как подкашиваются ноги. — Так ведь нельзя… Как… как я буду смотреть в глаза семье Тен-Тен? Как я буду видеть этого Шохэя на улицах Конохи? Вы что?!       Хокаге подошла ко мне, и я почувствовала ее руки на своих плечах. Она притянула меня к себе, и я уткнулась лбом в ее плечо, вдыхая запах саке и лекарственных трав.       — Сакура… прости. Я не могу.       Я начала медленно оседать, хватаясь за ее халат, готовая рухнуть на колени — молить, требовать, не знаю. Но она крепко подхватила меня под руки, не давая упасть.       Ее карие глаза оказались прямо перед моими, и я увидела в них не только решимость, но и глубоко спрятанную боль.       — Нет, Сакура. Прости.       Я была в шоке. В смятении. Ярость смешалась с горечью потери, скрутившись в тугой горячий ком где-то под диафрагмой. Слез не было — только сухость в горле и тяжелая, свинцовая пустота внутри. И какое-то обреченное принятие безысходности.       

***

      Я шла по улицам Конохи, все еще опустошенная и абсолютно безэмоциональная, не замечая людей вокруг. Солнце клонилось к закату, окрашивая крыши домов в оранжевый и розовый, а тени деревьев вытягивались через дорогу длинными черными полосами. Где-то лаяла собака, смеялись дети, из ближайшей закусочной тянуло жареным мясом.       Я не чувствовала ничего.       Вообще.       Разговор с Цунаде-самой вымотал меня до такой степени, что стало плевать на все. Слез не было.       Я даже поразилась, насколько быстро пролетело время. Голод не ощущался, спать не хотелось. Усталости тоже не было. В голове снова и снова прокручивался наш разговор.       — Почему он меня не убил? Тен-Тен открыла его лицо — наверное, он поэтому запаниковал… но я ведь тоже его видела. Почему?       — Шохэй не сумасшедший. Он не просто так сидит на своем посту столько лет и прекрасно понимает правила игры и важность некоторых личностей. Это тот случай убийства, из-за которого напряжение есть, но войны — нет.       — Значит, если бы вместо Тен-Тен была, скажем, Ино, мы бы максимум пришли слегка потрепанные и с парочкой синяков?       — Да.       — Все равны, но кто-то ровнее?       Цунаде на вопрос не ответила, и я продолжила:       — А я? За мной ведь великого клана нет.       — Наверное, он видит, что ты стала моей ученицей и часто бываешь в определенных кругах. Скорее всего, из-за этого…       — Ясно…       — Кто-то ровнее… — только и сказала я в пустоту.       Ноги сами вынесли меня к реке, протекавшей мимо леса и тренировочных полигонов. Здесь в этот час было тихо и пустынно. Густые кроны старых дубов нависали над водой, а сквозь листву пробивались последние лучи заката, рассыпаясь по речной ряби золотыми монетами. Воздух пах влажной землей и речной свежестью — запахом, который обычно меня успокаивал.       Но не сегодня.       Кажется, именно здесь мы с Наруто когда-то познакомились и впервые рыбачили.       Я опустилась на траву и прислонилась к ближайшему дереву. Кора была шершавой и еще теплой после дневного солнца. Взгляд устремился к реке, где временами поблескивали серебристые рыбьи хвосты. Течение было мощным; вода пенилась вокруг валунов, и ее ровный глубокий шум вводил меня в какой-то транс.       Наверное, я сидела так часами, не двигаясь и почти не моргая, просто уставившись в одну точку: туда, где поток разбивался о камень и уходил дальше, бесконечный и равнодушный.       Когда я наконец пришла в себя, уже стояла глубокая ночь. Небо было усыпано серебристой пылью звезд, луна поднялась высоко, и ее холодный свет заливал поляну.       Сколько же я так просидела?       Тело затекло, но мне было все равно.       На душе было пусто.       Так пусто, что эта пустота казалась почти физической, будто кто-то вырезал из груди все теплое и оставил только зияющую дыру.       Я посмотрела на свою здоровую руку — ту самую, которую вырастила заново. Пальцы слегка дрожали. Коснулась ими лба: над налобной повязкой чувствовалась припухлость — тугая, горячая, словно под кожей сидело что-то чужое.       Прикусив палец до крови, я сложила печать.       В бирюзовой дымке появился он.       — Хм… ты не ранена, мой сладкий пирожочек, да и боя нет. Зачем звала?       — Из-за Бьякуго… Что мне с этим делать?       — Хм…       Он внимательно меня оглядел. Его синие глаза, глубокие, как лесное озеро, задержались на моем лице дольше обычного. Не знаю, как я выглядела, но, видимо, не очень, потому что Това-сама вместо ответа молча отошел к реке, немного поплескался в воде и вернулся.       — Бр-р-р-р!       Ледяная струя ударила прямо мне в лицо.       Я взвизгнула и вскочила с травы, чувствуя, как холод пробирает до костей и как мгновенно проясняется голова.       — Ты чего?! С ума сошел, старик?!       — Хи-хи, — он повилял жабрами, разбрасывая вокруг капли, — немного привел тебя в порядок. Не люблю, когда такие сладкие девочки плохо выглядят.       — Сенсей!       — Что?       — Я же попросила объяснить про Бьякуго!       — Да? А оно тебе сейчас надо?       — Чего? Конечно!       Я снова плюхнулась на траву и принялась вытирать лицо рукавом. Поразительно: струя была тонкой, но ощущение, будто на меня вылили целое ведро. Мокрая одежда прилипла к телу, и ночная прохлада ощущалась теперь гораздо сильнее.       — Ладно, обсудим твое Бьякуго, но только при одном условии, — произнес аксолотль, и его вечная полуулыбка едва заметно дрогнула.       — При каком?       — Расскажи о своей прошлой жизни, сладкий пирожочек.       Я замерла.       Слова застряли где-то в горле, а сердце пропустило удар. Я не смогла сдержаться и посмотрела на сенсея взглядом, полным самого настоящего животного страха.       — Я…       — Ну-ну, сладкий пирожочек. Я ведь Бог Смерти. Я давно почувствовал, что ты не такая. Я же говорил тебе: ты — цветок, пересаженный в другой горшок. Я ведь и сам такой. Ну, точнее, я просто умираю и отращиваю тело заново, а вот ты — переселена. Твоя чакра это выдает… Кто сталкивался с подобным, тот знает этот вкус на языке. Он другой.       Я провела рукой по мокрым волосам и не знала, что сказать. Внутри все сжалось в ледяной ком.       Раз Това-сама знает… что теперь? Он расскажет кому-то? Ему поверят? Меня будут пытать? Как вообще на это отреагируют люди? Мама, папа? Им скажут? Или, может, в этом мире такое — норма?       Черт.       Словно прочитав мои мысли, аксолотль слегка шевельнул жабрами и с той же неизменной улыбкой произнес:       — Я никому не расскажу секрет своего призывателя. Да и другим незачем знать о таком.       Мне потребовалось время.       Я отвернулась от сенсея и снова посмотрела на реку. Теперь в ее черной глади отражались тысячи звезд, и казалось, будто вода уходит прямо в небо. Журчание было ровным и глубоким, как дыхание спящего зверя.       Я провела рукой по щекам — они были мокрыми, и я не сразу поняла, от воды ли это. Облизнула губы, тяжело вздохнула, и ветер подхватил мои слова.       — Даже не знаю, с чего начать… — я нервно огляделась по сторонам.       — Не переживай. Нас никто не слышит. Эта тайна останется между нами.       — Ладно… В общем, я родилась в другом мире…       Я покосилась на сенсея, но выражение его лица не изменилось, и это придало мне странной уверенности.       — Я тоже из другого мира, сладкий пирожочек. Из Мира Влажных Костей. Не волнуйся.       — Хорошо… Я родилась в другом мире. Там нет чакры и всего этого, — я неопределенно повела руками, будто пытаясь обхватить невидимую вселенную. — Нет призывных животных и шиноби… ну, шиноби, может, и были, но без чакры. Я родилась в обычной семье. Мама — врач, папа — военный. Оба умерли: папа — на войне, мама — от сердечного приступа. Когда мне было пятнадцать… у меня были сестры…       Я шмыгнула носом.       — Старшая Лера, ср… кхм… средняя Саша и младшая я…       — Две сестры, две судьбы, да? — тихо прошептал Това-сама.       — Что? — я дернулась и посмотрела на него. В синих глазах отражались звезды.       — Ничего, сладкий пирожочек… ничего. Продолжай.       — Так вот… — я перевела дыхание и утерла нос — тот защипал. — Мы жили хорошо. Я стала военной, как папа, и вышла замуж за хорошего парня…       Голос дрогнул.       — Я хорошо с ним жила, а потом развод, выкид… неважно. У меня были племянники — Миша и Вика…       Слезы потекли сами собой, горячие, быстрые. Они катились по щекам и капали на мокрую одежду, а я не успевала их вытирать. В груди что-то болезненно сжалось, и дышать стало трудно.       — А потом на работе… я спасла парня от учебной гранаты… и умерла…       Я начала задыхаться.       Слезы все текли и текли, из носа потянулись сопли, я глотала ртом воздух, но его не хватало. В груди разрасталась горячая пульсирующая боль — не от ран, а от всего, что я так долго держала внутри.       — А-а-а… а-а-а…       Из горла вырвался не крик даже — вой. Животный, раненый, отчаянный. Меня затрясло, и я обхватила себя руками.       — Надо… надо было остаться с Димой… надо было ему родить… я бы тогда была жива… я была бы дома… а-а-а… у меня бы были дети…       Я схватилась за грудь — становилось невыносимо. Сердце колотилось так сильно, будто сейчас проломит ребра. Я не могла нормально вдохнуть.       — Да почему… а-а-а… я так плачу… у-у-у… мама… папа… девочки…       Голова раскалывалась, лицо распухло, перед глазами все плыло — только размытые звезды и темная вода.       — Ты плачешь, сладкий пирожочек, потому что жизнь была сладкой. А когда жизнь сладкая — слезы всегда горькие.       Голос Товы пробился сквозь пелену — тихий, спокойный, как сама река.       И от этого стало только больнее.       Потому что он был прав.       Моя прошлая жизнь была хорошей. Трудной, но хорошей. И я ее потеряла.       А теперь потеряла и ту, кто стала мне сестрой здесь.       — У-у-у… мне так жалко Тен-Тен… я так перед ней виновата… у-у-у… — я захлебнулась рыданием и уткнулась лицом в ладони. — Я должна была ее спасти… мне ее так жалко…       Я плакала и плакала, и казалось, будто моя истерика слышна на всю Коноху. Ветер уносил крики куда-то в лес, где они гасли среди деревьев.       — Мне так жалко Тен-Тен… — прошептала я, захлебываясь слезами.       — Я знаю, сладкий пирожочек. Я знаю.       А я все плакала и плакала, и даже шум воды не мог заглушить мой крик.