Ямадзакура

      Я заснула прямо на той поляне. После моей истерики Това-сан провел холодной лапой по глазам — и меня вырубило. Ненадолго, но часов на пять-шесть точно.       Проснулась я от яркого рассветного света. Солнце только поднялось над кронами, трава была мокрой от росы, и где-то над головой заливалась птица. Я полежала еще минуту, глядя в небо, потом села, размяла шею и поднялась. Тело слушалось. Этого было достаточно.       До дома я добралась быстро, прыгнула прямиком в свое окно, чтобы не будить родителей. В комнате было тихо, пахло сушеными травами, которые мама развешивала от моли. Я скинула грязную одежду, умылась, переплела волосы. Движения были механическими, но точными. Когда натягивала свежую форму, заметила на стуле сумку Тен-Тен и повязала ее себе на пояс.       Теперь я была готова. У меня были дела.       Я шла в морг, и каждый шаг отдавался в груди глухим эхом. В этом крыле госпиталя всегда было холодно — холодно, тихо и стерильно, словно сама смерть требовала идеальной чистоты. Кафельные стены отражали тусклый свет ламп, воздух пах хлоркой и формалином, и этот запах, знакомый до тошноты, сегодня казался совершенно невыносимым.       Шизуне ждала меня у входа в секционную. Она стояла, сложив руки на груди, и при моем появлении выпрямилась. Под глазами у нее залегли тени — видимо, осмотр уже закончился. Я не спрашивала, что именно она увидела. И без того знала.       — Сакура, — тихо произнесла она, и в этом единственном слове было больше сочувствия, чем в любых соболезнованиях. — Ты как?       Я не ответила. Только покачала головой и прошла внутрь.       Тело Тен-Тен лежало на столе, накрытое белой простыней. Шизуне запечатала его обратно в свиток после осмотра, но перед этим привела в порядок. Одежду и личные вещи она аккуратно сложила на отдельный поднос. Я остановилась у края стола и долго смотрела на него, не в силах прикоснуться.       Лобная повязка. Та самая, которую Тен-Тен поправляла перед зеркалом каждое утро. Одежда, чуунинский жилет. Ее перчатки, еще хранившие следы той ночи. И нефритовая застежка для волос, которую она купила на рынке пару месяцев назад и которой страшно гордилась.       — Я все заберу и отнесу ее матери… Вы еще не сообщили о смерти? — глухо спросила я, не глядя на Шизуне.       — Нет, но ты не обязана…       — Обязана. Я была командиром этой миссии.       Като молча кивнула и помогла мне сложить вещи в чистый тканевый мешок. Я взяла лобную повязку в руки — холодную, потертую по краям — и прижала к груди. Казалось, она все еще хранила тепло ее лба. Или мне просто хотелось в это верить.       Путь к дому Такахаши я помнила наизусть. Мы столько раз ходили этой дорогой вместе, болтая о всякой ерунде, что я могла бы пройти ее с закрытыми глазами. Но сегодня каждый шаг давался с трудом. Солнце ярко горело, и улицы Конохи наливались оранжевым светом, который Тен-Тен так любила. Она говорила, что в этот час деревня становится похожа на картину, и всегда останавливалась на мосту, чтобы посмотреть.       Я дошла до знакомой двери. В окнах мелькали люди, а сквозь тонкие занавески пробивался уютный желтоватый свет. Пахло чем-то сладким — кажется, пекли пирог.       Я постучала.       Дверь распахнулась почти сразу, и на пороге появилась Ни-Ни. На руках у нее сидела Лу-Лу — крошечная, пухлощекая, с огромными карими глазами, точь-в-точь как у старшей сестры. Я замерла, не в силах отвести взгляд. Ребенок что-то лопотал на своем младенческом языке и тянул пухлые ручки к моему лицу, а я видела перед собой Тен-Тен. Такой, какой она была, наверное, много лет назад, — беззаботной, смешливой, с точно такими же глазами-вишенками. Поразительно, насколько обе дочери Ни-Ни были на нее похожи.       — Сакура! — радостно воскликнула Ни-Ни, и от ее улыбки у меня внутри все оборвалось. — Как хорошо, что ты зашла! У меня сегодня день рождения, мы с девочками собирались праздновать, а Тен-Тен где-то бегает, никак не придет… Эта хулиганка ведь с тобой на миссии была, да? Вот же опять куда-то пропала… Ой, да что же я тебя на пороге держу? Заходи скорее!       Она уже повернулась, чтобы провести меня в дом, но я не сдвинулась с места.       — Ни-Ни-сан, — мой голос прозвучал глухо и чуждо, словно принадлежал кому-то другому. — Можно мне сказать вам кое-что?       Женщина замерла. Улыбка еще держалась на ее лице, но в глазах уже мелькнула тень, какая появляется у всех матерей шиноби, когда к ним приходят с дурными вестями.       Я глубоко поклонилась и обеими руками протянула ей лобную повязку Тен-Тен.       — Тен-Тен погибла. Она погибла как герой, защищая деревню и выполняя миссию. Ее тело… — я запнулась, чувствуя, как слова царапают горло, — ее тело сейчас в морге. Мне очень жаль. Я…       Договорить я не успела.       — Что?.. — голос Ни-Ни сорвался на шепот. Она отшатнулась, прижимая Лу-Лу к груди, и я увидела, как кровь отхлынула от ее лица. — Нет. Нет, ты что-то путаешь, Сакура. Моя Тен-Тен… она просто задерживается. Она всегда задерживается, это же Тен-Тен, ты ее знаешь… Ее, наверное, Гай-сенсей позвал на тренировку…       Она все говорила и говорила, а я стояла, не поднимая головы, и чувствовала, как дрожат ее пальцы, когда она наконец протянула руку к повязке. Взяла. Медленно, словно та весила больше, чем вся ее жизнь.       Лу-Лу, почувствовав напряжение матери, захныкала. Ни-Ни смотрела на повязку в своих руках — на потертую ткань, на знакомый каждому шиноби символ Конохи, — и молчала. А потом из ее глаз полились слезы. Она не кричала, не рыдала в голос — только прижимала к себе ребенка и повязку одновременно, и плечи ее вздрагивали от беззвучного плача.       — Простите меня, — выдохнула я и рухнула на колени прямо на пороге. — Простите меня, Ни-Ни-сан. Я не смогла ее защитить. Я была там. Я видела, как это случилось. И ничего не сделала. Простите…       Я прижалась лбом к полу и зажмурилась, ожидая крика, удара, проклятий — чего угодно, только не этого молчания. Но Ни-Ни ничего не сказала.       В этот момент за моей спиной послышались шаги. Скрипнула калитка, и я обернулась. Во двор вошел дедушка Тен-Тен — старый мастер-оружейник с седыми усами и натруженными руками. Он шел, даже не глядя по сторонам, и лицо его было озабоченным.       — Ни-Ни! — крикнул он, еще не дойдя до крыльца. — Эта негодница опять где-то пропадает. Я же ей сказал: забери подарок для матери, а она так и не пришла в лавку! Пришлось самому идти. Продавец из квартала Нара еле дождался, уже закрываться собирался…       Он поднялся на крыльцо и только теперь заметил меня, стоящую на коленях, с прижатым к полу лбом. Заметил повязку в руках дочери. Заметил слезы на ее лице.       Старик замер. В его глазах мелькнуло понимание, стремительное и безжалостное, как взмах катаны.       Ни-Ни резко встала, пошатнулась и протянула руку. Дед молча шагнул вперед и вложил ей в ладонь небольшую шкатулку — ту самую, нефритовую, с золотой застежкой. Я сразу ее узнала.       Любимой маме, от Тен-Тен.       Заказ, который должны были выполнить как раз сегодня.       Ни-Ни прижала шкатулку к груди, где только что лежала повязка дочери, и зажмурилась так сильно, что по щекам побежали новые слезы. А потом закричала — так громко, что у меня заложило уши. Она прижимала к сердцу последний подарок своей девочки и рыдала навзрыд. Малышка Лу-Лу подхватила ее плач.       

***

      Хоронили Тен-Тен на следующий день. Кладбище шиноби располагалось на холме на окраине Конохи — месте, откуда открывался вид на всю деревню. Говорили, что павшие воины должны видеть то, что защищали. Не знаю, видела ли она сейчас хоть что-нибудь.       С утра шел легкий дождь, хотя солнце продолжало светить сквозь облака — такое бывает редко. Капли падали косо, мягко, почти невесомо, и в воздухе стояла та особая свежесть, какая бывает только после первого летнего ливня. Трава блестела, мокрые листья отражали солнечные лучи, и все вокруг казалось умытым и чистым — слишком чистым для того, что здесь происходило.       Я стояла чуть в стороне от основной группы, стараясь занимать как можно меньше места. Рядом были Ино, Шикамару, Чоуджи и Асума-сенсей. Ино держалась из последних сил, глядя прямо перед собой остекленевшим взглядом, и только желваки на скулах выдавали, чего ей это стоило. Впереди, у самого края могилы, стояла семья: Ни-Ни с Лу-Лу на руках, старый дедушка-оружейник, ее новый муж и какие-то дальние родственники, которых я не знала.       Гай-сенсей стоял напротив меня, по другую сторону могилы. Он не плакал — на его лице застыло выражение сурового, почти ритуального спокойствия, какое бывает у командиров, провожающих солдат. Но плечи его были опущены, а под глазами залегли глубокие тени. Мальчиков из команды он прижимал к себе с двух сторон — не как учеников, а как сыновей. Ли уткнулся лицом в плечо сенсея, и я видела, как вздрагивают его плечи. Он плакал. Мне сказали об этом еще до церемонии. Когда Ли узнал о смерти Тен-Тен, он рыдал так горько, что не мог вымолвить ни слова. Сейчас он просто стоял, вцепившись в рукав Гая, и слезы безостановочно текли по его щекам.       Неджи стоял с другой стороны. Голова опущена, лицо скрыто волосами. Он молчал.       Мне стало стыдно. Так стыдно, что захотелось провалиться сквозь землю прямо здесь, у могилы. Я была там. Я была рядом с ней. Я должна была что-то сделать. И не сделала. А теперь стою здесь, целая, с руками, которые сама же себе и пришила, и даже не могу заставить себя посмотреть на них.       Над могилой повисла тишина — такая глубокая, какой я никогда прежде не слышала. Даже птицы замолкли, даже дождь, казалось, начал падать тише, боясь нарушить этот покой. Кто-то из стариков положил на могильный камень первый цветок. За ним потянулись остальные. Белые цветы, похожие на облака над нашими головами, ложились к подножию камня один за другим.       Я попыталась сосредоточиться на этом простом, размеренном ритуале, но внутри что-то начинало дрожать — сначала едва заметно, где-то глубоко в животе, а потом все сильнее. Меня затрясло. Я сжала зубы и сцепила руки в замок, но дрожь не унималась. Грудь сдавило, горло перехватило, и я поняла: накатывает истерика.       — Не смей, — прошептала я себе. — Не смей. Это неуважение. На похоронах воина нельзя реветь. Воинов провожают молча. Даже Ли успокоился. Нельзя.       Я перевела взгляд на Ни-Ни. Она стояла у самого края, прямая, как натянутая струна. Слезы текли по ее лицу — она не прятала их, но и не рыдала. Только время от времени утирала глаза тыльной стороной ладони и продолжала смотреть перед собой с тем достоинством, которое дается лишь матерям, потерявшим детей. Лу-Лу тихо спала у нее на руках и только иногда вздрагивала во сне.       Если она может, то и я должна. Я сильная. Я выдержу.       Но дрожь не проходила. Я начала дышать ртом — мелко, часто, и воздух застревал где-то на полпути к легким. Плечи затряслись, и я обхватила себя руками, пытаясь унять эту проклятую дрожь хотя бы физической силой. Краем глаза я заметила, как Ино бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не сказала. Только едва заметно придвинулась ближе.       И тогда я почувствовала руку.       Тяжелая, теплая ладонь легла на мое плечо сзади. Я вздрогнула и обернулась.       Какаши-сенсей.       Он стоял прямо за мной — высокий, все в той же неизменной маске, с тем же небрежно повязанным протектором на глазу. Я не слышала, как он подошел. Вообще не видела его последние два года — он пропадал на миссиях, а когда возвращался, мы почти не пересекались. И вот теперь он стоял здесь и смотрел на меня своим единственным глазом. В этом взгляде была грусть — глубокая, настоящая, которую он никогда не выражал словами.       Он ничего не сказал. Просто чуть крепче сжал мое плечо.       И этого оказалось достаточно.       Дрожь начала отступать. Медленно, по капле, уходила куда-то в землю, и дыхание постепенно выровнялось. Я расправила плечи. Слезы, уже готовые прорваться, отступили, затаились где-то глубоко внутри. Я снова могла дышать.       Церемония длилась еще около получаса. Я выстояла ее до конца молча, не проронив ни слезинки. Рука Какаши так и лежала на моем плече, и я чувствовала ее тяжесть даже после того, как он убрал ее — чувствовала весь оставшийся день и еще много дней спустя. Мы так и не поговорили после церемонии. Да и я не особенно этого хотела. Не тогда.       

***

      Стоило привычному ритму жизни вернуться — дом, работа, тренировки, — как через пару недель меня вызвали в резиденцию Хокаге. Не как ученицу, не как врача, а как обычного помощника. В кабинете уже сидели гости: дипломаты из трех деревень и пара представителей помельче.       Баки из Суны — высокий, смуглый, с платком, закрывающим пол-лица, — молча сидел, сложив руки на груди. Рядом с ним — еще двое: женщина из Скрытого Водопада с длинными синими волосами и пожилой мужчина из Скрытой Травы, сухой, как осенний лист, с цепким взглядом. Чуть поодаль расположился представитель Скрытой Молнии — крепкий, широкоплечий, с неизменной улыбкой на лице, больше похожей на оскал.       И Шохэй.       Он не изменился. Сидел, как всегда, с идеальной осанкой, в дорогом кимоно. Его пурпурные волосы блестели в лучах закатного солнца, падающих из окна. Когда я вошла с чайником, он бросил на меня быстрый, ничего не выражающий взгляд — точно такой же, каким смотрел на Перекрестке Надежд, когда обезглавил мою подругу.       Я подавала чай. Сначала Цунаде, потом Баки, потом женщине из Водопада. Руки не дрожали. Чайник был старый, медный, с гравировкой в виде листьев — я помнила его еще с тех времен, как только начала работать у Сенджу. Когда я подошла к Шохэю, он чуть отодвинул чашку к краю стола — вежливый жест, означающий, что он не торопит.       Я налила ему чай до краев.       И ни разу не посмотрела в лицо.       — Как дела у нового Казекаге? — спросила Цунаде, не глядя на Баки. — Надеюсь, Гаара-сама справляется со своими обязанностями.       — Справляется, — коротко ответил Баки. — Деревня его поддерживает. Он силен и с каждым днем становится только сильнее. Совет старейшин доволен.       — Рада слышать. В столь юном возрасте взять на себя такую ответственность — достойно уважения.       Остальные обменивались дежурными фразами: о торговых путях, о патрулях на границах, о том, что дороги через Страну Рек снова размыло. Я двигалась от одного гостя к другому, подливала чай, меняла пустые чашки на полные. Шохэй сидел тихо, лишь изредка вставляя короткие реплики. Его голос был ровным и приятным.       А я думала о том, как отрежу ему голову.       Не сейчас, разумеется. Не здесь. Но когда-нибудь — обязательно. Я представляла этот момент в мельчайших деталях: как свистнет лезвие, как упадут пурпурные волосы, как покатится голова — так же, как катилась голова Тен-Тен по белой пыли Перекрестка. Я думала об этом, когда наливала ему вторую чашку. Думала, когда подавала салфетку. И улыбалась ровно так, как полагается помощнице Хокаге.       Убью. Сука… я тебя убью.       Собрание закончилось быстро. Я даже не заметила, как все встали, поклонились и начали расходиться. Шохэй вышел одним из первых, даже не обернувшись. Баки задержался у двери, обменявшись с Цунаде еще парой слов. Остальные исчезли, словно их и не было.       Когда дверь за последним дипломатом закрылась, я взяла со стола одну из чашек — пустую, еще теплую — и с грохотом опустила ее на поднос. Звук получился резким, металлическим, как удар колокола.       — Зачем вы меня позвали?       Цунаде не вздрогнула. Она сидела в кресле, откинувшись на спинку, и смотрела на меня устало, но прямо.       — Ты ведь понимаешь зачем, Сакура.       — Нет. Я не обязана была здесь присутствовать. Это не входит в мои обязанности. Вы могли позвать любого другого помощника.       — Могла. — Она взяла со стола свою чашку, но пить не стала — просто повертела в пальцах. — Но я хотела, чтобы это была ты.       — Зачем?       — Чтобы ты увидела.       — Что увидела? — я все еще стояла над подносом, сжимая чашку в руке. — Что Шохэй сидит с вами за одним столом и пьет чай? Что он выглядит так, будто ничего не произошло?       Цунаде медленно поднялась из-за стола и подошла к окну.       — Посмотри на них, Сакура, — сказала она тихо, но твердо. — Баки из Суны. Во время вторжения Орочимару он лично координировал атаку на Коноху. Сотни наших шиноби погибли в том бою, и я не могу сказать, что никто из них не пал от его руки, потому что просто не знаю этого наверняка. Он был врагом. А теперь сидит здесь и обсуждает со мной торговые пошлины.       Я молчала.       — Представитель Скрытой Травы, — продолжила она. — Ты знаешь, что случилось с моим дядей? Нет. А я знаю. Во время Второй мировой один из шиноби Травы убил его. И теперь шиноби той же деревни сидит передо мной, а я веду с ним светские беседы. Потому что это моя работа.       Она повернулась ко мне и посмотрела в упор.       — Ты думаешь, я не хотела его убить? Думаешь, мне не хотелось разорвать этого человека голыми руками за то, что он сделал? Но я этого не делаю. Потому что я Хокаге. Потому что мир — это не только месть. Иногда это еще и умение сидеть и пить чай с теми, кого ты ненавидишь.       — Я не собиралась ему мстить, — сказала я ровно.       — Не лги мне, Сакура.       — Я не лгу. Я не собиралась мстить ему здесь и сейчас. Я прекрасно понимаю, что нападать на дипломата во время официального приема — идиотизм. Я не идиотка.       — Да, ты не идиотка. — Цунаде подошла ближе и теперь стояла прямо передо мной. Она была выше, и я чувствовала, как ее взгляд давит сверху. — Но у тебя в глазах — я видела это, когда ты наливала ему чай, — столько злости, что ею можно сжечь весь этот кабинет. Ты смотришь на Шохэя, и тебе хочется его убить. Не сейчас — да. Но ты думаешь об этом.       Я молчала.       — Я знаю, о чем ты думала, Сакура. Потому что я тоже через это проходила. Когда была юной, когда узнала, как умер дед, как погибли мои родственники, я думала о том самом. Мне потребовались годы, чтобы понять: эта злость разрушает меня изнутри. И я не хочу, чтобы ты прошла через то же. Поэтому я позвала тебя сюда. Не чтобы наказать — чтобы показать: ты не одна. И то, что ты сейчас чувствуешь, нормально. Но жить с этим вечно нельзя. Ты можешь ненавидеть Шохэя сколько угодно — в душе, в мыслях, хоть каждый день перед сном. Ты даже сможешь убить его, когда придет время. Но не сейчас. И, возможно, не скоро… Он слишком важен.       Я долго смотрела на нее, не отводя взгляда. Потом медленно, очень медленно кивнула.       — Хорошо.       Цунаде выдохнула и чуть расслабила плечи.       

***

      Я шла домой и думала о том, когда девушка становится женщиной. Не в медицинском смысле — в медицинском у меня как раз все было в порядке, и гормоны работали исправно уже во второй раз за две жизни. Нет, я думала о другом. О том моменте, когда ты перестаешь быть девушкой и становишься женщиной. Когда это вообще происходит?       Говорят, когда рожаешь ребенка. Ну, с этим у меня не сложилось ни в той жизни, ни в этой. И что теперь, ходить в девушках до седых волос? Глупость какая-то.       Говорят, когда тело становится взрослым. Но мое тело взрослело дважды, и оба раза я не чувствовала внутри себя никаких кардинальных перемен. Ну грудь, ну бедра, ну кровь раз в месяц — и что дальше? Это биология, а не судьба. Если бы все решалось на уровне физиологии, то любая тринадцатилетняя крестьянка, которую выдали замуж, уже считалась бы женщиной. А по факту — испуганный ребенок.       Говорят, когда общество решит. Общество решило за меня дважды. В первый раз — когда я надела военную форму и стала майором. Во второй — когда надела зеленый жилет и стала джоунином. Общество признало меня взрослой, ответственной, способной принимать решения. Но я-то знала, что внутри все та же Женя, которая когда-то боялась не сдать экзамен по тактике, а теперь делает вид, что разбирается в политике. Спектакль, не больше.       И вот я шла и думала: может, все гораздо проще? Может, женщиной становишься не тогда, когда что-то приобретаешь, а когда внутри что-то переосмысливаешь. Заново. С нуля. Когда старые правила, в которые ты верила, перестают работать, и тебе приходится собирать новую картину мира — не такую удобную, не такую уютную, зато настоящую.       Я всегда считала себя взрослой. Смотрела на сверстников свысока, потому что у меня за плечами был опыт целой жизни. Я судила этот мир по меркам прошлого и думала, что это делает меня умнее. А на самом деле — делало ли? Я не была взрослой. Я была ребенком, который верил, что мир устроен разумно, просто потому, что ему так удобнее. Ребенком, который прятался за цинизм, как за взрослую одежду, но в глубине души все равно ждал, что добро победит, а зло накажут. Ждал и боялся признаться себе в этом. Боялся рисковать. Боялся брать ответственность. Хотел потянуть время.       Дома горел свет. Я толкнула дверь, стянула сандалии и прошла в зал. Родители что-то говорили — кажется, спрашивали про ужин. Я не ответила. Просто легла на диван лицом к спинке, поджав колени к груди. Не в спальню — сил подниматься не было. Прямо здесь, в зале, где пахло карри и старой мебелью.       Мама ничего не спросила. Она подошла — я слышала ее шаги — и накрыла меня одеялом. Потом присела рядом и помогла снять жилет. Я не сопротивлялась. Принимала эту помощь, как принимают лекарство: без благодарности, но с пониманием, что так надо. Ее руки двигались привычно и спокойно: расстегнули застежки, сняли перчатки, поправили подушку. Она не сказала ни слова. И я тоже. Сил не было.       Глаза начали слипаться. И перед тем, как провалиться в сон, я увидела их.       Две маленькие девочки.       Одна — из прошлой жизни: светлые волосы, то самое дурацкое голубое платье, которое мама сшила мне на выпускной в детском саду. Вторая — из этой: розовые волосы, зеленые глаза, еще не знающие, что такое шиноби. Они стояли рядом и улыбались мне без грусти, без упрека, просто улыбались, как улыбаются дети, которые еще не знают, что им предстоит пережить.       А потом они взялись за руки и пошли куда-то — туда, где горизонт растворялся в белом свете.       Я хотела окликнуть их, но не смогла.       Да и не нужно было.       Они уходили, а я смотрела им вслед и чувствовала, как внутри что-то тихо закрывается. Не ломается — закрывается. Как дверь, за которой осталось детство.       Я заснула девушкой.       А проснулась женщиной.