вор

      Через пару дней размышлений о том, что произошло, Хан уже ни в чем не уверен.        Откровенно говоря, он следил за Чаном все это время. Он думал о Чане все это время. Он представлял, что Чан мог делать с теми вещами, что безвозвратно пропали, пока слушал его приглушенный скулеж за стенкой, отделяющей их с Минхо комнату с комнатой Сынмина и Криса. Но он так и не смог поверить до конца, что человек, смущающийся собственной музыки, может делать нечто подобное.        Это совершенно не в характере его лидера.        Как он может использовать побитого жизнью плюшевого мишку Сынмина с целью удовлетворить себя, когда живой Сынмин собственной персоной втрахивает его в крепкую кровать, выбивая из него непередаваемые звуки, в особенно стрессовые дни? Как он может без зазрения совести использовать хвановы резинки для волос или зубную щетку Чонина в таком чертовом непотребстве, когда имя Бан Чана практически для всех незнающих является дефиницией непорочности.        Никогда никому бы не пришло в голову, что милый, замечательный, застенчивый в постели лидер будет заниматься такими отвратительно грязными и горячими, мать их, вещами.          Может быть… это не он?        Джисон не знает, он ни в чем не может быть уверен, пока не застанет кого-либо врасплох с любой из потерянных вещичек, и его налитая свинцом голова раскалывается на части, когда он продолжает думать об этом и соединять несоединимые ниточки в этом нелепом до жути деле, которое лукавый лидер только еще сильнее запутал. И бесконечный поток размышлений в итоге приводит к тому, что в студии он постоянно отвлекается, и немного строгий (хоть и не строже Криса) к работе Чанбин отвешивает ему невероятное количество оплеух.        — Хани, может ты отоспишься, а потом запишем нормально? — Со в малом раздражении снимает наушники, в очередной раз прося Чана остановить запись, и хлопает ладонью по своему колену в ясном приглашении. Нахмуренный Джисон разочарованно стонет, поправляя вылезшую из-под капюшона челку, и как новоиспеченный зомби плетется в распростертые объятия к старшему. — Что с тобой происходит?        — Что происходит, что происходит, — мямлит устало Джисон, усаживаясь на колени к Чанбину, будто за неимением свободных стульев, и плаксиво утыкается ему в плечо, собирает кучно в кулак ткань футболки на спине, ища в своем любимом хёне сочувствия. — Спроси у Чана, что происходит.        Вопрошающий взгляд Со вперяется в беззвучно хихикающего лидера, невиновно пожимающего плечами, пока Хан жалобно вздыхает в теплую кожу. Со стороны выглядит так, словно манипулятивный ребенок пришел пожаловаться на одного из родителей второму, и это просто не может не смешить старшую парочку, кроме самого ребенка, поверившего в свою наигранную обиду.               — Не дави на жалость, Сони, он тебе не помощник, — тон веселящегося Чана глумливый, но в какой-то степени ему все равно совестно, что именно он причастен к их замедлению в работе, поэтому ему не остается ничего другого, кроме как подойти к ним обоим и потрепать унывающего Джисона по голове с самым сочувствующим выражением лица на свете. — Прости, милый, но тебе правда стоит отдохнуть, ты нагрузил себя совершенно бессмысленными заботами.         Джисон в поражении вздыхает, оборачиваясь на него. Это нечестно.       Нечестно то, каким невинным и рациональным кажется Чан, когда он уверен в себе. Его невозможно уличить в чем-то, будь то действия или вылетающие изо рта слова, если он этого сам не захочет. И как показали последние дни, Крис сгорает только в желании довести Хана до ручки или в крайнем случае до жалобных молений на коленях с соединенными ладонями у опущенной к полу головы. Тем не менее, не наученный этим плачевным опытом младший все равно поддается его ласке, смотрит в упор на хитрющее лицо не в состоянии поверить, что влияние лидера настолько велико. Ведь как бы Джисону ни хотелось, как бы ни чесалось — нельзя убивать эту растекшуюся медом улыбку, нельзя убивать эти прищуренные в блеске глаза-полумесяцы, нельзя прерывать это сбивчивое от смеха дыхание и трепещущие ресницы. Нельзя лишать Бан Чана удовольствия.        Ужасно, ужасно нечестно.        — Он ужасен, хён, — хнычет Джисон в надежде, что его признание услышит только притихший Чанбин, и нутром чувствует, как в нем рождается смутное ощущение мнимой безысходности и некоторой детской обиды, тлеющей где-то возле солнечного сплетения. Еще и теплый, почти искрящийся смех удаляющегося к дивану Чана заставляет его гневно насупиться и отвернуться. — Боже, я так, тааак разочарован.         Разумеется, Джисон не позволяет себе вариться в этом состоянии дольше двух минут, особенно под утешительными поглаживаниями Чанбина, поэтому он настойчиво берет себя в руки и думает-думает-думает, мало мальски наклевывая в бурно работающей голове один незамысловатый план, который можно воплотить прямо сейчас и без особого риска, зато с возможностью проверить Чана наверняка. И, возможно, действительно снять накопленный за дни раздумий стресс.       — Эх, наверное, вы правы, мне нужно отдохнуть… — его ладони, до этого мирно лежащие на широкой спине Чанбина, перемещаются вдоль его ровного позвоночника и огибают твердые литые мышцы, останавливаясь на скрытой тканью джинс пояснице, пока сам Джисон своевольно отрывает голову с нагретого плеча и наклоняет ее набок, встречаясь со спрятанными в тени кепки глазами хёна. — Вы же поможете мне?        Его просящий незамыленный взгляд, наигранно надутые губы и короткое движение на крепких бедрах призваны подбить Со на быстрое осознание его желания, но раскосые у переносицы брови, нечитаемый в пелене дыма взор и несколько холодное «чем?» в ответ рушат скоротечность плана.       Конечно, Джисон опрометчиво забывает, что этому хёну нужно потомиться, поплавиться под чужой искристой настойчивостью, нежели остальным его любовникам, которые с пол оборота понимают и заводятся, когда дело касается прелюдий. Но он не сдается, немигающим взглядом мечется по мягкому лицу, прячет уголок своей нижней губы между зубов, когда специально подольше задерживается на пухлых чанбиновых, и языком упирается во внутреннюю часть щеки, призывно телом прижимаясь ближе.        — Мысли в порядок привести, — горячее дыхание рот в рот, юркие пальцы поддевают ремень в нетерпении, и Чанбин наконец давит слабую ухмылку, в кольце объятий стягивая Джисона, чтоб тот задницей проехался по его бедрам. Так уже гораздо лучше.        — Поцелуи помогут, Хани? — любовно воркует Со, стаскивая с младшего капюшон и взлахмачивая непослушные волосы, и тот буквально расплывается в довольной улыбке, медленно кивая на заданный вопрос. — Мило.        Чанбин прекрасный, понимающий парень, немного безнадежный романтик, и в его руках безусловно растаять хочется, поэтому Джисон позволяет бархатистым губам коснуться его теплой скулы без лишних условий и поддразниваний, только с огромной надеждой на большее, и сам так умоляюще-жадно руками гнездится возле его шеи, пальцами ведет по рельефным плечам и ползет выше, к вылезшим из-под кепки кудряшкам на затылке, чувствуя, каким жарким бризом отдаются призрачные влажные поцелуи на его коже и как это в самом деле оживляет его любопытство и непомерное желание. Черт возьми, Хану действительно безумно нравятся подобные нежности, но он ловит себя на правдивой мысли, что сейчас совершенно не до них, поэтому незамедлительно решает направить хёна в правильное русло.           — Хочу твои губы вокруг моего языка, — на выдохе признается он и вытаскивает розовый кончик, непослушными пальцами слабо дергая за вьющиеся пряди, чтобы старший со жгучим шипением поднял голову к его губам. — Поцелуй меня, хён.        У Чанбина также есть переключатель — с безнадежного романтика на ходячую секс-машину, и как бы смешно это ни звучало, Джисон просто обожает этот режим, особенно, если именно он собственноручно запускает его, когда ладонью протискивается между их соединенными телами, пальцами массирует внушительный стояк и медленно, призывно облизывается, как наевшийся сметаной кот, который обязательно попросит добавки.        — Можешь взять меня, прямо здесь, — предрекая все вопросы добавляет он, и на секунду кажется, что во взгляде Чанбина мелькает сам дьявол, жаждущий его желание исполнить сполна. — Прошу…        Со немедля впивается в его губы, инициативно исполосывает плывущий мозг вспышками наслаждения от грубой настойчивости и напускной нежности, вкладываемой в нескладное движение языком по кромке зубов, чтобы он мог проникнуть внутрь. Горячо и мокро настолько, что Хан в мнимом стремлении доминировать вредничает, цепляя скользкий язык своим, но в итоге позволяет старшему делать с его ртом все, что тот только хочет, правда, лишь до того момента, когда лидер наконец дает о себе знать.        — Все-таки надавил.       Расположенный на огромном диване Чан с планшетом в руках дерзко хихикает и что-то еще бормочет под нос в шутливом настрое, не пытаясь предпринять что-либо еще, и неохотно отрывающийся от поцелуя Джисон готов взорваться от этого безразличия к происходящему. Его грудь высоко вздымается то ли от возбуждения, то ли от накатывающей злости, а руки оборачиваются вокруг тела Чанбина с еще большим рвением, намекающим ему не останавливаться в их небольшой спонтанной игре.          — У меня хаос в голове из-за него, а он все смеется, — с недостатком воздуха в легких выплевывает Хан и откидывает голову назад, встречая бесстыже растянутую до ушей улыбку, перевернутую на сто восемьдесят градусов. Под настойчивым влиянием языка на его шее, он прикладывает много сил, чтобы не стиснуть зубы от раздражения, но вместо этого выдыхает стесненно и подключает свою проверенную годами наглость, наконец повышая голос, чтобы каждый из присутствующих мог осознать сказанное. — Не представляешь, хён, как же много я думал о твоей потрепанной кепке, после того случая.        — Мм? — Чан расслабленно мурлычет, не обращая внимания на то, как сильно Чанбин стискивает в своих ладонях талию Джисона и до его приглушенного стона оставляет мокрые метки вокруг дергающегося кадыка. Возможно, он привык быть свидетелем подобных сцен в своей студии по-крайней мере раз в неделю. — Она тебе нравится?        — К-конечно нравится, ты почти позволил мне трахнуть её, хах… — Хан же стонет громче, беспомощно закатывая глаза, когда острые зубы смыкаются близ сонной артерии, а жесткая хватка ладоней уверенно смещается к его заднице. Тяжело дерзить спокойному как слон хёну, когда второй хён властно разрывает его на части в самом наилучшем смысле. Джисон вновь слышит смех, но его глушит приливающая к ушам кровь и бойкое сердцебиение, пока он пытается не утонуть в раздрае и вернуть задранную голову на место, чтобы с заплетающимся языком и глядя Чанбину в глаза попытаться распалить Чана еще больше.  — Представляешь, хён… нашему лидеру так понравилось, что я использую его вещь, словно это его дырка. Похоже, он уже думал об этом, дроча подобным образом…        Первый контрольный. Смех за спиной затихает моментально, и Джисону свербит мерзко рассмеяться в голос, только его тело все еще жарко реагирует на чанбиновы сильные руки на его заднице и упирающийся в него член, поэтому он лишь скулит от ощущений, разбавляя дозу веселья в накатывающей похоти.           — О чем вы говорите, боже… — внимающий разговору Со почти рычит и тяжело дышит в скулу улыбающемуся Хану, неохотно отстраняя ладони в попытке сдержать себя, чтобы удовлетворить разрастающийся интерес, а не повалить младшего здесь и сейчас. Сони попросту не сможет думать и говорить, если оторвать его от реальности. — Я ни черта не понимаю, Хани…        — Скажи, — сбивчиво шепчет Джисон, чтобы и Чану однозначно было слышно, и возвращает руки хёна на свою талию. Он хочет играть по-грязному и сразу идёт ва-банк. — Если бы ты заметил, как наш милый лидер бесстыдно трется своим членом о твои вещи, например, о твой потерянный напульсник или любимую футболку… что бы ты почувствовал?        Вопрос повисает в воздухе, пока младший затылком вылавливает прожигающего дыры лидера, а в глазах напротив пляшущих от странного интереса бесят. Он пьяно улыбается, когда Чанбин переводит недоверчивый, но чертовски возбужденный взгляд на зависшего в гробовом молчании Чана. Тишина кипит напряжением и смертельным вызовом с обеих сторон, разрывая терпение Джисона на части. Хочется развернуться и увидеть пунцовое лицо Криса, который не умеет принимать поражения, но еще больше хочется услышать грохочущие в голове мысли Чанбина и увидеть своими глазами, что он может с новой информацией сделать.       — Скажи, что ты думаешь Чану, Бинни.            — Это… это грязно само по себе, — без отвращения и непонимания, но с глубоким удивлением, в конце концов выдыхает Со, не меняясь в лице, только челюстью незримо ведет и тяжело дышит, клокочущим дыханием опаляя джисонову щеку. — Но если этим занимается Чан, то это гребанная катастрофа.        Второй добивающий. Джисон чувствует растущий пожар сзади него — Крис в нервной улыбке прячет взгляд под капюшоном худи, но выдавить из себя ничего путного не может, будто чувствует, что его загнали в угол. Нет особого смысла оправдываться, когда Со уже заворожен сладко льющейся изо рта Джисона чепухой и теперь бесстыдно потакает ему, озвучивая подобные мысли.        Как бы сильно Чан не держался, его легко сломать парой колких фраз от человека, которого он боготворит во всех смыслах.            — И что бы ты сделал с этим щеночком? — наводяще спрашивает Хан, обращаясь к хёну вновь и оставляя смазанный поцелуй возле шрама на его подбородке, снова притирается ближе, ощущая яркими всплесками разливающееся по телу возбуждение от грохочущего сердца Чанбина и его заинтересованного блеска в глазах. — Если бы застал его в таком положении.        — Позволил бы… — Чанбин сглатывает, следя за каждым неловким движением Чана на диване. Тот не смотрит в их сторону, возможно, — думает Джисон, — прячет смущенное лицо в ладонях, подгибая колени, или кусает губы, теребя мочки ушей, потому что ему чертовски хочется сбежать, но здорово взращенная гордость попросту не позволяет. Или не позволяет приковывающий взгляд, дробящий его на кусочки и размазывающий по мягкой поверхности. Тем не менее, Хан победно кивает этим мыслям и тому, с каким придыханием вторит Со, алыми следами ведя по его стройным бедрам в невыносимом желании выдать все свои мысли насчет чановых непотребств. — Боже, я бы разрешил продолжить… похоже, малыш безумно скучает, если мои вещи для него действенный способ удовлетворить себя.           В ответ тишина и нахальная ухмылка Джисона, но если ухмылку стереть с наглого лица проще простого, заменив её перекошенным лицом от удовольствия, то прервать чаново безмолвие могут только действия. Поэтому Хан шепчет что-то на ухо Чанбину, игриво цепляя мочку зубами, и тот практически ни секунды не выжидает, сразу подхватывает Джисона на руки, направляясь вместе с ним к фрустрирующему хёну.        Разнеженное тело Хана бережно приземляется слева от неподвижного Чана, а Чанбин устраивается по правую сторону, и кажется, будто пространства на огромном диване изначально значительно меньше, учитывая с каким рвением они теснятся к своему лидеру и тут же атакуют с обеих сторон.        — Чани, детка,  — разрывает тишину Со, пока Джисон носом трется о плотную ткань худи на напряженном плече, пальцами бродит по крепким бедрам, дразняще подбираясь к собачке на отчетливо выпирающей молнии штанов, и сдерживает мягкий смех от того, каким милым, несмотря на свою вредность, предстает перед ними в отчаянии возбужденный Крис, сломавшийся от своей же забавы. —  Я очень хочу увидеть, как ты это делаешь.        — Это… господи, что вы делаете, это был не я… я не могу, — тихо протестует Чан, пытаясь свести колени вместе и не застонать, когда ладонь Хана забирается под ремень его расстегнутых штанов, а руки Чанбина блуждают под широким подолом худи, холодными пальцами задевая мышцы пресса и лесенку чувствительных ребер. Ощущения переполняют его, но разум продолжает нелепо сопротивляться. — Я не способен на такое…        В самом деле, Джисон больше не верит ни единому его слову. Глядя на такого Чана, он думает, что размытая картинка в голове наконец проясняется — именно он, словно грубое наваждение, натолкнул Хана на мысль о чертовой кепке, именно он поднял вопрос про мотив сокрытия, и самое главное, именно его вещи никогда не относились к личным напрямую. Пульт от квадрокоптера и остальное оборудование не предназначено для тех целей, о которых уже пятый день думает Джисон, представляя только Чана на месте воришки. Отчаянного, разнузданного, нуждающегося ежедневно в своих мемберах, но боящегося спалиться, и от того скрывающего все свое волнение за невинной улыбкой, путающими словами и напыщенным сарказмом, когда Джисон хоть на мгновение подозревал его. И, к счастью Хана, почему-то перед Чанбином его непоколебимая воля не выдержала. Оно и к лучшему.          — Тогда почему ты так напряжен, милый? — продолжает Со, предвосхищая похожий вопрос Джисона, губами мажет вдоль покрасневшей скулы и руками кружит по нескладно вздымающейся груди, между пальцев перекатывая твердеющие бусины сосков, вызывая у их владельца изумленный вздох.  — Что такого в том, что ты снимаешь стресс в студии, когда нас c Сони нет, c чьей-нибудь вещицей в руках?        — Н-ни за что, — дрожащий Чан упрямо препирается и сдерживает сладкие стоны, рвущиеся из глотки, однако же не старается совершенно скрыть свою слабость перед разливающимся теплом исступлением, когда Джисон любовно гладит его сочащуюся предэякулятом головку и размывает жидкость по теснёному между рукой и денимом стволу. — Я все-сего лишь хотел подразнить Хани… я не знаю, кто вор, и, божеблять, не занимаюсь таким в студии…       — Хватит врать, — раздраженно рыкает младший и немедля перебирается к вздрогнувшему Чану на колени, вытаскивая руку из его штанов, а заодно и горячий член, подпрыгнувший в его ладони. Он жмется лбом ко лбу лидера, не давая ему путей отступления, дышит тяжело в унисон, прокручивая бесконечное количество безобидных ругательств и обвинений, но настоящее блаженство, сокрытое в темных глазах напротив, переключает его расползающуюся злобу на какое-то немыслимое вожделение.        Чан гребанный лжец, волк в шкуре невинной овечки, и это однозначно доводит его до зримого края.          Ловя себя за шкирку, Хан своевольно перемещает ладонь на теплую щеку, успокаивающе поглаживая, второй задерживается на невыносимое мгновение, чтобы через еще одно вновь начать двигаться на разгоряченной плоти плавнее, развязнее, пока Крис мечется в неопределенных чувствах, губами ловя резко недостающий воздух. Его оголенный живот мило подрагивает, а набухшие соски под настойчивыми прикосновениями Чанбина медленно багровеют, и это добивает Джисона окончательно.           — Боже, хён, прошу, просто признай это… — стонет младший, выталкивая приставучую мысль, что расплавившегося по кожанной сидушке Чана уже просто взять и трахнуть хочется, забив на признание, ибо невозможно больше терпеть. Чанбин, вероятно, молчаливо соглашается с ним, ибо то, с какой страстью он вылизывает чанову шею, зубами цепляя и солоноватую кожу, и сбившуюся в кучу черную ткань, не может расцениваться иначе. Самое время добить и стойкого лидера. — Я извращенец чертов, но больше ничто не способно завести меня так, как мысль о моих шнурках, которыми ты дрочишь свой милый член.        Третий финальный. Крис трепетно выгибается под мириадой прикосновений, разнося протяжный стон по комнате, хаотично бедрами толкается навстречу сжатому у основания члена кулаку и руками рыщет опору, находя ее на джисоновых плечах. Эти прекрасные звуки заглушать не хочется, но призывно приоткрытый рот, ярко блестящий от слюны, убивает напрочь в Джисоне все самообладание, поэтому он завлекает лидера в нескладный поцелуй, притираясь к его горячему телу ближе.        — Неужели кончишь, только представляя это? — включенно интересуется Чанбин у занятого Чана, стягивая надоедливый капюшон с его растрепанной макушки, и ведет влажным следом вдоль ушной раковины, чтобы окатить хёна нежным шепотом и болезненным засосом за мочкой уха. — Попробуй лучше воплотить в жизнь, детка.           Сдавшийся Крис приглушенно скулит Хану в рот и мелко-мелко кивает, вынуждая шокированного младшего нехотя оторваться от их мимолетного единения. Ему же не показалось…        — Ты согласен?! Боже, блять… — Джисон пучит глаза от неверия, — наконец он добился своего, — но ему даже озвученного ответа не нужно, чтобы немедленно потянуться к своим мастерски зашнурованным ботинкам и легко развязать неаккуратный бантик, не сводя взгляда со смущенного Чана, инициативно впивающегося мокрым поцелуем в довольного Чанбина.       Выходит слаще на тысячу процентов, чем кто-либо ожидал, ибо Чан горящей спичкой провоцирует струящееся по внутренностям тепло, когда позволяет Чанбину направлять его, задавать темп их поцелую, когда податливо принимает настойчивый язык, собирающий слюну с его пухлых губ и скользящий вдоль ровного ряда зубов, и когда предстает перед ними просто чертовски вкусным и податливым, настолько, что его съесть хочется или зацеловать до смерти.         — Господи, вы пиздец горячие, — тем временем замечает Джисон, устраиваясь между благополучно разведенных ног Криса с длинным черным шнурком, крепко натянутым в воздухе двумя руками. Младший облизывается в предвкушении, примеряя на глаз, как красиво будет смотреться наспех завязанный бантик у основания дергающегося перед его лицом члена. Чертовски очаровательно.        Умещая между зубов шнурок, Хан стягивает штаны Чана до щиколоток, ногтями пятнает внутреннюю сторону напряженных бедер и в аккомпанемент чмокающим звукам, издаваемых парнями, стонет от желания сделать все самостоятельно, ибо краснота сочащейся головки, на его взгляд, идеально сочетается с глубоким черным цветом шнурка. Он больше не может терпеть.               — Чани, пожалуйста, — тихо просит Джисон, перехватывая дрожащую ладонь лидера, чтобы вложить в нее свою вещь. Тот отрывается от чанбиновых губ, смотрит сверху вниз с густой поволокой, перекатывая между пальцев плотно скрученный лык, и не может поверить, что взгляд Хана исподлобья может быть настолько жалобным и непотребным одновременно. Сердце Чана где-то в желудке, тарабанит и заставляет потеть от ощущения смешавшихся воедино страха, стыда и тотального наслаждения от происходящего. Это все сон, действительно сон. — Умоляю, сделай это, как делаешь в одиночестве.        — Давай, котенок, — Чанбин припухшими после поцелуев губами возле его ключицы, ворохом пальцев поглаживает красивый живот в удивительной близости рядом с его членом, и Чан попросту заворожен прикосновениями, поэтому мнется долгое время со шнурком в руках, будто действительно собирается сделать это впервые.        Но на самом деле, вовсе не впервые.         Он прекрасно помнит первый раз, когда попробовал обвязать потрепанный галстук Сынмина, сначала с большим трудом вокруг своих рук в попытке представить себя обездвиженным, ибо хотелось чего-то нового, а после, абсолютно неудовлетворенный опытом, в странной жажде провел шелковой тканью по налитому кровью стволу и чуть не сгорел со стыда, ибо ему это пиздец как понравилось. Галстук остался напрочь испорченным его вязкой спермой, а Чан чуть не проел себе все мозги от такой опрометчивой потери. И даже покупка нового не избавила его от чувства, что это самый отвратительный фетиш на его памяти, от которого он ловит больше всего кайфа. Позже, это вошло в стыдливую привычку, ибо Сынмин не придавал значения пропавшим вещам, давая волю Чану на всю большую и большую нездоровую зависимость от родных запахов, всеразличных текстур и мыслей о тех частях тела его любимого парня, на которых та или иная вещь находилась. Чан винил себя, но ничего вразумительного не мог с этим сделать.           Когда в его руки начали попадать старые вещи других мальчиков, ему практически сносило крышу от ощущений и необузданного желания продолжать. Хоть он и был осторожен, это не могло длиться бесконечно, поэтому в один момент лидеру иррационально захотелось наперевес со страхом, чтобы кто-то обнаружил его со своей вещью в руках. И теперь, когда с помощью подсказок его вывели на чистую воду и даже не осудили, ему кажется, что он не единственный чокнутый извращенец в этом доме.            То, как Джисон и Чанбин желают разделить с ним этот странный фетиш, наполняет Чана сумасшедшей эйфорией. Он блаженно закатывает глаза, когда жесткий материал наконец обрамляет чувствительную кожу его члена, сдавливает и притирает взбухшие вены, когда он своевольно оборачивает змейкой длинный шнурок вокруг плоти и тихонько стягивает, чтобы головка покраснела еще сильнее от давления, представляя при этом, что это завороженно наблюдающий Хан сжимает его плоть в своих мелодичных пальцах, дразнит до болезненного удовольствия в груди и громкого скулежа.        — Тебе нравится, детка? — голос Со едва ли разрывает его упоительную цепочку мыслей, но Чан находит в себе силы, чтобы кивнуть утвердительно и повернуть голову навстречу яркой улыбке. Он не слышит, в каком довольстве хнычет Джисон, наблюдая за хаотично движущими бедрами и руками, направляющими шнурок так, как нужно их хозяину, но слышит, как рычит Чанбин в его истерзанные губы и шепчет бессвязную похвалу, подначивающую лидера продолжать без стеснения. — Интересно, всегда ли ты выглядишь таким заебанным и бесстыжим, когда дрочишь чужими вещами? Боже, Чан…       Они снова целуются, грязнее и желаннее, пока испачканный смазкой шнурок скользит по члену, а горячие ладони Джисона пригвождены к его норовящим сомкнуться бедрам. Чан чувствует спертое дыхание возле уздечки и сгорает в желании почувствовать тесноту вокруг головки или хотя бы юркий язык, слизывающий выступающий предэякулят, но ничего из этого не происходит, поэтому он бессмысленно толкается в воздух, хватая одну из рук Чанбина с его талии, чтобы направить к своей шее.         — Сожми, прошу, — выстанывает он, и пальцы на ногах неконтролируемо поджимаются, когда шокированный просьбой Со повинуется, несильно сжимая пальцы вокруг горла параллельно со сдавленным до предела членом, который не изольется до тех пор, пока Чан не ослабит на нем хватку. — Ах, блять-блять-блять, как хор-рошо…        Джисон в полном раздрае нервно смеется с того, что у его чудесного хёна гораздо больше фетишей, чем он мог предположить.        — Грязный мальчик, любит доводить себя до края, — он бормочет любовно, целуя дрожащие от перевозбуждения бедра, и цепляет пальцами болтающийся край веревки, чтобы поводить её железным кончиком по окружности набухшей головки. К черту, это невероятнее любых ожиданий, особенно, когда он поднимает взгляд на перекошенное в наслаждении лицо Чана и такое же плененное Чанбина, который находится практически на грани со своим членом в большой ладони. — Ох, пиздец… я не выдержу…       — Кончи вместе с нами, милый, — скандирует Со изнывающему Чану, который послушно ослабляет натянутый шнурок, теперь болтающийся возле мошонки и наверняка оставляющий некрасивые следы, и тут же безвольно и бурно кончает, попадая на свой живот и уязвленное лицо Джисона. Последнему хватает сжать свой член через плотную ткань штанов, чтобы кончить следом за хёнами с ругательствами на языке и ярким фейерверком в затемненном сознании — кажется, это самый отвратительный фетиш, от которого и Джисон получает больше всего кайфа. Они с Чаном в этом чертовски похожи.            — Бля, — младший протяженно выдыхает, пытаясь прийти в себя, и находит себя лежащим на полу от бессилия. Чанбин за это время успевает почистить Чана и спрятать его горящее в привычном смущении лицо в изгибе шеи. Джисон смеется.       Вся его борьба с противящимся лидером однозначно была не напрасна, и он чувствует это потому, как жарко внутри него отзывается идея побудить Криса сделать это еще раз, конечно позже, например, с ликсовым железным браслетом. Или той самой милейшей футболкой Минхо. Или кардиганом Хенджина, в котором он приходит в студию после тренировки… блять. Возможно, — Джисон точно не знает, — он хочет сделать со всеми этими вещами то же самое, что только что делал Чан с его.        — Что ж, теперь, когда правда вскрылась, ты обязан поделиться коллекцией добра, — обреченно вздыхает Хан, принимая свою темную сторону, которую лидер по итогу открыл в нем. И никто не знает, было ли это намеренно, или совершенно случайно, потому что Джисон был слишком дотошным в том, чтобы узнать грязную правду.        Ведь чем больше тебя завлекает та или иная идея, тем прочнее она оседает в твоей безбашенной жизни. Джисон теперь в этом абсолютно уверен.