Weave of Time

Тоби был идеальным, мягким, сладким, от него пахло молоком и особым ароматом, присущим младенцам, и Елена не могла перестать целовать его маленькие пальчики, головку с пушком и рассматривать крошечные ноготки. У него были темные волосы, и когда он открыл глаза, хмурясь, они оказались шоколадными, как у его отца. Елена коснулась его носика, нежно поглаживая его. У Элайджи он был немного другой формы, так что здесь уже сработали ее гены. Тоби обхватил губами сосок, и это было больно: ее грудь слишком чувствительна. Но Елена даже не вздрогнула, ей было все равно на дискомфорт. Самое главное, что она держала на руках своего настоящего, теплого, здорового ребёнка. — Вот так, — сказала медсестра. — У вас прекрасно получается. Больно? Елена не могла улыбнуться, но ей хотелось. Она медленно кивнула, и длинная прядь волос упала на одеяло сына. Элайджа сразу же убрал ее назад, заправил за ухо. Он задержался у кровати, затем осторожно коснулся пухлой ручки Тоби, подушечкой пальца проведя по складочкам. Елена отодвинулась от него, забирая ребенка с собой, а Элайджа отошел в другой конец комнаты. Это было странно. Она была переполнена этой… невозможной любовью. Ее душа растаяла, все в этом драгоценном моменте с ее ребенком было совершенным и правильным. Ее жизнь? Сердечная боль, печаль и невзгоды? Про них теперь было забыто. Всё потеряло свое значение, стоило только ребёнку оказаться в ее руках. Вообще любила ли она когда-нибудь до того, как увидела своего маленького мальчика? Но помимо всепоглощающего счастья была еще и жгучая агония неизвестности. Елена не видела, не слышала и не обнимала свою дочь. Никакая любовь не могла заглушить ее страдания, которые кричали, разрывали в клочья ее горящую душу и препятствовали радости, пытавшейся наполнить ее сердце. За эти годы Елена испытала множество отрицательных эмоции, но все они поблекли на фоне того опустошения, что возникало при одной лишь мысли о потере маленькой девочки… Елена никогда не чувствовала ничего подобного. В один день она была благословлена и проклята. Это был лучший и худший день в ее жизни. Елена сделает все, что в ее силах, чтобы Тоби был счастлив и здоров… но ее дочь находилась в чужих руках, и она не могла обещать того же. — Я могу что-нибудь сделать? — тихо спросил Элайджа. Его голос был сорван, как будто он кричал. Но первородный покорно был рядом с ней на протяжении всего времени и почти не сказал ни слова. Когда она медленно покачала головой, он попробовал другой вариант: — Мне послать за Джереми? Она снова покачала головой. — Кто такой Джереми? — с доброй улыбкой спросила медсестра. Она лениво просматривала анализы и прочие отчеты о состоянии Елены и либо намеренно игнорировала атмосферу в палате, либо была невосприимчива к неловкой обстановке. — Ее брат, — ответил Элайджа. — О, если тебе нужно воспользоваться телефоном, дорогая, то пожалуйста, — сказала она, указывая блестящим карандашом в направлении кровати Елены. Она не отрывала взгляда от карты, Елена — от своего сына, а Элайджа — от нее. — Нет более подходящего времени, чем сейчас, чтобы восстановить разрушенные мосты. Елене было наплевать на Джереми. Сейчас. Она могла помириться с ним позже. У неё и без него было так много проблем, которые нужно было обдумать и решить. Окажется ли Тоби единственным ребенком в их маленькой семье? Будет ли он ближе к Хоуп без своего близнеца? Поймет ли он когда-нибудь, что в его жизни чего-то не хватает, или однажды пошутит, что занимал все место в ее животе? Назовет ли Элайджа их дочь, если она не выживет? Что, если ей не понравится имя, которое он выбрал? (Неважно, какое имя он выбрал, оно уже было высечено на кровоточащем сердце Елены.) Что, если все эти машины не смогут сохранить ей жизнь? Неужели единственное, что она когда-либо знала о своей маленькой девочке, будет то, что что-то пошло не так? Неужели у нее не будет шанса увидеть, как ее маленькая девочка плачет, брыкается и суетится? Неужели у нее никогда не будет дочери? — Когда мы сможем ее увидеть? — спросила она, не отрывая глаз от медленно закрывающихся век Тоби. Его ресницы были идеальны. От него так хорошо пахло. Медсестра что-то ответила. Елена из этого поняла, что после кормления Тоби Элайджа мог усадить ее в предоставленное им кресло и отвезти посмотреть на свою дочь через стекло. Но Тоби засыпал, и она не могла упустить эту возможность — уложить его спать. Он так успокаивал ее, что мысль о том, чтобы вообще отпустить его, вызывала страх. — Ты иди, — пробормотала Елена и наклонилась ко лбу ребёнка. Боже, она так сильно хотела поцеловать его. Но он ещё очень маленький для этого мира, и его иммунная система могла оказаться слабой, всё-таки Тоби наполовину викинг. — Ты иди первым. Мы еще не закончили. Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем Тоби наелся и срыгнул. Елена держала его, сладкого, сытого, теплого и тяжелого в объятиях. Он казался волшебным. Ее маленьким чудом. Она гладила его пухлые красные щечки кончиком пальца и мечтательно представляла, каким он станет, когда вырастет без сестры или с ней. Щелчок замка должен был заставить ее почувствовать хотя бы небольшой трепет. Она так долго не отрывала глаз от слипшихся ресничек Тоби, что, казалось, могла их с точностью нарисовать. Честно говоря, любой мог бы войти в комнату, и Елена не обратила бы внимание, громко выкрикивать ее имя, и ей было бы все равно. Но тихое хриплое кряхтение? Привлекло ее внимание. Элайджа держал на руках их дочь, улыбаясь мягкому розовому свертку, а по его носу катилась слеза. Не было никаких сомнений, что это был их ребенок, потому что Елена видела невероятную любовь в каждом миллиметре его лица. Он подошел к кровати, не сводя глаз с крошечного ребенка в своих объятиях. Присев на край, первородный повернул ее к матери. Такая крошечная. Не такая румяная, как ее брат, но с каждой секундой ее щечки наливались цветом. Живая и не подключенная ко множеству машин. Удивительная. Дышащая. Живая. — Елена, — сказал Элайджа дрожащим голосом. — Я дал ей имя. — Как она здесь оказалась? Что ты сделал? — Капля, — его голос был хриплым от пережитых эмоций. Он поднял девочку и еще раз поцеловал в лоб, отчего она слабо заерзала. — Дал ей каплю крови. Я не убирал трубки. Я капнул между ними. Она не… Ей стало легче дышать. Я должен был. Я должен был попробовать. Он нежно потёр мочку уха дочери, очарованный ее бархатной персиковой кожей. Элайджа склонил голову и закрыл глаза, чтобы остановить рвущиеся наружу слёзы, его губы дрожали, когда он говорил ей обещания, клятвы на своем родном языке. — Она могла перестать дышать, — прошептала Елена. — Я не мог оставить ее, — в отчаянии прошептал он. Его глаза покраснели и опухли, а волосы по его меркам были в беспорядке. На лбу и висках блестел пот, и он скривил губы в отвращении. — Они сказали, что я должен уйти. Но я не мог. Я не мог оставить ее среди этих трубок и больных детей… Моему ребенку там не место. Нашей девочке там не место. Я должен был попытаться. Елена кивнула. Ее нижняя губа задрожала, когда она подняла на него глаза, наблюдая, с какой преданностью он смотрел на ребенка. Он чувствовал ее взгляд, но не ответил, возможно, стыдясь того, что пошёл на такой риск, чтобы исцелить своего ребенка. Елена прижалась головой к его руке вместо того. — Как ее зовут? — Она — воздух в моих легких. Она — каждая песня в моей голове, — сказал он и облегченно вздохнул. — Ее зовут Ария. — Идеально, — прошептала Елена, глаза наполнились слезами. — Мне нравится. Привет, Ария. Поздоровайся со своим братом.

***

Прошел уже день, как Елена вернулась домой и представила детей нескольким членам семьи Майклсон. На задворках ее сознания засела мысль, что ей, вероятно, следовало написать Джереми, но наблюдать то, как Кол прижимает к себе маленький голубой сверток, было более чем достаточно за один день. — Вот это хватка, — ворковал Клаус, глядя на Тобиаса. Его указательный палец был зажат в маленьком кулачке. — Он в мгновение ока возьмет в руки меч, запомните мои слова. Мальчик — прирожденный воин. — Дай мне подержать, — заскулила Фрея, обратившись к Элайдже, который баюкал Арию. — Нет, — сказал он, и его голос звучал обманчиво мягко. — Я не готов отпустить ее. — Что, уже включилась чрезмерная защита отца? — с улыбкой спросила Елена. — Даже Клаус не цепляется так за Хоуп, а это о чем-то говорит. Она положила голову на руку Клауса, зная, что он не сможет отстраниться, не ослабив сильную хватку малыша на своем пальце. Он взглянул на нее боковым зрением, прежде чем продолжить ворковать с ребенком. — Возможно, я никогда не смогу выпустить ее из объятий, — предупредил Элайджа. Он поднес малышку к носу, вдыхая сладкий и ни с чем несравнимый запах, закрыв глаза. — И если ты дашь мне сына, я сделаю с ним то же самое. — Не волнуйся, мой дорогой, — сказал Кол притворным шепотом, его улыбка была маниакально широкой, когда он смотрел на племянника. — Когда ты вырастешь, я научу тебя раздражать твоего отца. Видишь ли, я овладел всеми способами, и у меня нет собственного протеже. — И Слава Богу, — закатила глаза Давина. — Я не знаю, что бы я делала с вами двумя. Элайджа, бормоча о холоде и еще не окрепших лёгких, отмахнулся от Фреи, что пыталась раскрыть края одеяла и взглянуть на свою племянницу. Елена в это время вздохнула, потирая уставшие глаза и не желая ругать новоиспеченного отца. Она прекрасно понимала его осторожность. Она сама хотела схватить и спрятать дочь ото всех. — Тебе следует отдохнуть, — сказал Клаус. — Да, ты всего лишь человек, — поддразнил Кол. — Не могу, моя нервная система сходит с ума, — сказала она с ухмылкой, глядя из-под ресниц на Клауса. — И я не оставлю своего ребенка с одним из Майклсонов, потому что ваш брат и так не дает мне дочь. Заберете еще и сына. — Я дам, — пообещал ей Элайджа, прижимая ребенка к щеке. — Чуть позже. Возможно, когда мое сердце перестанет говорить мне, что ей могут причинить вред, если она не в моих руках. — У меня для тебя печальные новости, брат, — задумчиво произнес Клаус. — Это чувство никогда не проходит. — Тогда я никогда не отпущу ее, — пробормотал он, ничуть не смутившись. Он нежно покачал ее, и его взгляд стал еще мягче, когда она сладко зевнула и закряхтела. Ее маленькое личико сморщилось, и она выставила крошечный кулачок, размахивая им в воздухе, после расплакавшись. — Она проголодалась, — подсказала Хейли. — Похоже, теперь моя очередь держать ее, — сказала Елена. Она удобно устроилась на диване и расстегнула рубашку, а затем и бюстгальтер для кормления. Она в ожидании посмотрела на Элайджу, не решаясь обнажить набухший сосок, пока ребенок не окажется рядом с ней. Первородный двигался с такой грацией, как будто он плыл по воздуху, а не шел. Он сел к Елене и, повернувшись, закрыл собой от остальных. Элайджа передал ей малышку, и Елена поднесла сосок к ребенку, которая ловко обхватила его губами и начала пить. Это было не так больно, как в первый раз, и она вздохнула с облегчением. Врачи, конечно, были поражены чудесным выздоровлением их дочери, и все анализы были идеальными, так что их с лёгкостью отправили домой, но Елена до сих пор беспокоилась, что что-то может пойти не так. Она наклонилась к Элайдже, и он поцеловал ее в макушку, все еще наблюдая за кормлением ребенка. Спустя какое-то время он потянулся к своему сыну, которого передал Клаус, понимающе склонив голову. — Они так отличаются в размере, — сказал гибрид, беззастенчиво глядя на крошечного ребенка, которого кормила Елена. — Он наверняка будет воином, брат. Посмотри, какой он крупный. — У него есть магия, — сказал Кол. — А вот у девочки, кажется, нет. Либо он слишком сильный, из-за чего я пока не чувствую ее магию, либо она человек. — Счастливица, — прошептала Елена. — Счастливица? — Кол удивился. — У мальчика силы больше, чем у двух ведьм вместе взятых, не говоря уже о физическом превосходстве. Он рожден для того, чтобы махать мечом. Ты считаешь, ей повезло? — Тот факт, что она человек, означает отсутствие уроков магии от дяди Кола, — ответила она с усмешкой, бросив взгляд на Майклсона, прежде чем вернуть все свое внимание на Арию. Она была совершенна, и сердце Елены было переполнено любовью. — Хотя я уверена, что она околдовала меня.