Rehab

      

О, сними эту вуаль с моих глаз!

Моё горящее солнце когда-нибудь взойдёт

Послушай, я буду играть с собой.

Покажем им, теперь мы готовы

Lana Del Rey – Doin’ time

      

      

      

I

      

      

      Как-то не раз за всю свою недлинную, «не умудренную опытом», как говорил ее отец, жизнь, Фэйт слышала, что «горячая голова» воину не советник. Честно говоря, подобные фразы раз за разом бросала в адрес и ее мать, и тот небольшой круг людей, которым девушка попыталась себя ограничить. И подобные реплики задевали. До сих пор. Даже сейчас, когда она стоит перед матерью, и та цинично отчитывает ее прямо на глазах у других. Признаться честно, была бы Фэйт один на один с Цунаде, то, отмахнувшись, и, бросив привычное «опять ты за свое, мам», развернулась и ушла в свою комнату, искренне в душе надеясь, что ураган внутри женщины затихнет так же быстро, как и начался.              Но сейчас, видимо, особый случай. Тонкие холодные пальцы так и норовят разжаться, под весом дорожных сумок поддаться гравитации, и, наконец, позволить им упасть на паркет. Но Фэйт почему-то не позволяет себе подобной дерзости. Пропуская речь Цунаде мимо ушей, она пялит куда-то сквозь нее. Как вкопанная стоит посреди кабинета, на свое удивление даже не пытаясь перечить матери. В следующую секунду по спине пробегает рой колючих мурашек, и невольно заставляет девушку поежиться. Она передергивает плечами, чувствует на себе чужие взгляды, что как назло буравят ее чуть сгорбленную спину. Понять, сколько прошло времени после того, как Фэйт переступила порог кабинета, – довольно сложно. Предательский циферблат настенных часов находится в данный момент ровно у нее за спиной, где-то над дверью, если девушке после долгого отсутствия в родной деревне не изменяет память. И повернуть голову, мимолетно узнав который час, было бы высшим проявлением дерзости. Однако Фэйт хотелось взглянуть не только на часы.              — Дочь? — разносится уже более громко и с ноткой угрозы по кабинету, — ты слышала, что я сказала?              Фэйт не слышала. Она в принципе даже не слушала, так сильно вымотавшись после упреков отца перед долгим переездом в родную Коноху, чрезвычайно долгой дороги, и прочих вещей вроде тяжелого багажа, который сейчас очень сильно сказывался на ее физическом состоянии. Единственное, за что Фэйт действительно была в этот день благодарна матери, – молчаливый спутник, не знакомый ей до этого, и к тому же скрывающий лицо под маской, которого Цунаде попросила помочь ее дочери с переездом. Действительно, совершенно выбившаяся из сил девушка не была настроена на разговор, которого, к ее счастью, не состоялось. Он не задал ни единого лишнего вопроса, лишь представился перед тем, как они отправились из Скрытого Песка в Коноху. Кажется, это был бывший учитель маленького Саске, о котором тот иногда упоминал в их беседах. Каким чудом тогда ей не удавалось видеть их вместе?              — Мне нужно повториться? — женские наманикюренные руки резко опускаются на поверхность стола создавая, как кажется, необыкновенно громкий хлопок. Тело непроизвольно дергается, вынуждая Фэйт снова вытянуться в струнку, и, наконец, попытаться ответить матери хоть что-то. Иначе этот теплый летний вечер закончится для нее далеко не ванной, о которой сейчас грезит девушка. Казалось, что Сенджу просто так не отпустит «нерадивую дочь», перед этим не услышав от нее хоть что-то наподобие извинений за свои действия.              — Да, мам, я действительно не подумала, — как можно тверже пытается ответить Фэйт, но язык плохо слушается, и кажется, что девушке на самом деле глубоко плевать на подобные клишированные извинения. Хотя, отчасти так и есть. Она смотрит в карие глаза матери, мысленно моля всех существующих и несуществующих богов избавить ее от затянувшихся нравоучений. Девушке совсем не кажется, что короткая словесная перепалка с охранниками у ворот стоит всей этой драматургии. На пороге ее родной деревни уже который день маячит Мировая война, обдавая жителей сиплым дыханием смерти, готовая поглотить их шаткое перемирие с противниками целиком. Она напоминает зубастый рот хищника, висит и давит неподдельным грузом на Цунаде, ее дочь, и многих других. И как только мать позволяет себе зацикливаться сейчас на поведении уже повзрослевшей Фэйт, когда проблема вокруг Конохи разрослась до таких масштабов, что сейчас только и нужно думать о том, как бы уберечь себя и, дай бог, собственное жилище? Неужто вновь конфликт Отцов и Детей?              — Хорошо, — неожиданно легко к изумлению Фэйт кивает хокаге, — ты можешь идти, но учти, — Сенджу медлит, мимолетно окидывая взглядом стоящих за спиной дочери двоих молодых людей, — дома у нас с тобой предстоит серьезный разговор.       Последние слова она произносит уже тише, видимо, также изрядно устав за целый, исключительно долго тянувшийся день. Ей казалось, что вечер никогда не наступит, но о, чудо! Цунаде опускается в кресло, потирая рукой лоб и устало вздыхает. Фэйт медлит, чувствуя на себе груз вины и потребность извиниться вновь. Карикатурно открывает рот, но слов почему-то не находит.              — Пойдем, — на плечо девушки аккуратно опускается чья-то широкая ладонь, вынуждая повернуть корпус, — давай сумки.       Не найдя причин сопротивляться, приходится все же отдать шиноби багаж, молчаливым кивком поблагодарив за содействие. Как бы смешно ни звучало, Фэйт забыла его имя, которым он представился рано утром, и сейчас внутри себя надеялась, что, подозвав второго молодого человека, стоявшего в дверях, к себе, Цунаде окликнет напоследок и ее спутника. К счастью, так и происходит.              — Сопроводи ее прямо до дверей, Какаши, — ее мать подается в сторону из-за спины стоящего у офисного стола мужчины, встречаясь грозным взглядом с Фэйт, — и проследи, чтобы она больше ни в чей адрес подобных выражений не использовала!              — Вас понял, — отвечают Цунаде, и девушка чувствует эту легкую снисходительную (наверняка по отношению к ней самой) улыбку всем нутром. Даже не глядя на Какаши. Даже через маску. Усмешка сочится во фразе, и Фэйт презрительно фыркает, обиженно поджимая сухие губы, резко разворачиваясь, и, наконец, покидая кабинет хокаге в компании немногословного молодого человека.              Фэйт очень не любила, когда мать отчитывала ее как маленькую девочку на глазах у других. Это, в чем девушка была уверена, портило репутацию не только Цунаде, хотя той казалось, что она наоборот делает все для ее сохранности, но и заставляло из раза в раз конфузиться саму Фэйт. Например, как сейчас, когда они снова идут молча, и в данный момент это не расслабляет, а наоборот, начинает напрягать с каждой секундой.              — Вот дерьмо, — помолчав несколько минут к ряду вдруг тихо заключает Фэйт, кинув фразу куда-то под ноги и не поднимая головы, — серьезно, вот вы думаете, что вся эта свистопляска стоила наших с вами сил? — носком ботинка она поддевает камешек, отбрасывая его в сторону. Тот отлетает недалеко, с характерным стуком пружиня по еще не успевшему остыть после жаркого дня асфальту. Идут они достаточно медленно, чтобы Фэйт успела избавиться от накопившегося в ней раздражения и как следует выговориться почти что первому встречному.              — Я не думаю, что мы сейчас были в той ситуации, — собеседник медлит, аккуратно подбирая слова, — чтобы высказывать недовольство твоей маме, — кажется он снова улыбается, в один момент чуть повернув голову в сторону девушки и окинув взглядом ее напряженный силуэт. Фэйт уже который раз чувствует подобную снисходительность, и теперь спускать с рук это, видимо, не собирается.              — Вам…— ее прерывают.       — Тебе.       — Хорошо, — кивает она, — тебе кажется это…забавным?              В следующую секунду мужчина вновь одаривает Фэйт легкой ухмылкой. Темный глаз чуть сощурен, отражая свет фонарей, освещающих вечерние переулки. Он устало вздыхает, не торопясь с ответом, и подобное поведение со стороны нового знакомого рождает непонятную эмоцию внутри девушки. Она на шаг опережает того, внимательнее разглядывает ткань маски, скрывающей черты лица.              — Да, отчасти, — наконец мягко отвечают ей, встретившись взглядами. Непонимание, даже некоторое смятение улавливается на напряженном девичьем лице. Это заставляет компаньона еще раз улыбнуться, и как бы невзначай перехватить более тяжелый багаж в другую руку. Фэйт ничего не оставалось, как только театрально всплеснуть руками, и, набрав побольше воздуха в легкие, так и не выдать уже заранее заготовленной колкости в адрес собеседника. Осознание того, насколько изначально их короткий диалог был лишен какого-либо существенного смысла, пришло только сейчас: Фэйт нет никакого дела ни до ее спутника, ни до того, что в принципе о ней считает каждый из жителей этой деревни. Система Конохи давно прогнила настолько, что при одном только упоминании отца о том, что девушке придется вернуться под крыло матери в военное время, Фэйт чувствовала единственное, – отвращение. Отвращение к слепому непониманию действий их противника, почему выходец из клана Учих хочет сделать именно так, и других альтернатив выдвигать не собирается. В какой-то момент Фэйт было смертельно стыдно за собственный клан. За свою фамилию, которую приходилось носить с мнимой гордостью, за устои и порядки. Иногда в порыве злости было стыдно даже за свою мать. Но Фэйт до некоторой поры мирилась с этим фактом, будучи далеко за пределами Конохи. Как страус прятала голову в песок, не желая видеть разногласий и вражды. Даже сейчас она остается недовольна собой, в попытках расставить все точки над i, разобраться с нюансами внутренних противоречий по поводу политики деревни и внутреннего влияния клана Сенджу на устройство и самобыт деревни. И все же Фэйт допускает, что может ошибаться и накручивать себя на ровном месте, потому усиленно делает глубокий вдох, фокусируясь на маячащем в конце улицы доме ее матери.              — Почти пришли, — как-то отстраненно и с ноткой безразличия констатирует девушка. Ответа, к ее великому удивлению, не следует. Видимо Какаши либо слишком устал от ее компании за весь день, либо совершенно не настроен на разговор. А может и оба пункта сразу. Кто знает, до какой степени раздражающей кажется Фэйт со стороны. Ей молча подают сумки, оставляя их около дверей, на лестничной клетке. Взгляд еще раз прошелся по силуэту мужчины, как бы лениво благодаря за помощь. Фэйт кивает, звеня ключами поднимается по лестнице.              — До завтра? — вопросительная пара глаз сверлит нового знакомого.       Ей кивают, и, вздохнув, просят предупредить Цунаде об успешном заселении, пока та еще не успела наведаться домой. Мысли о грядущем разговоре отпадают сами собой, когда Фэйт, наконец, переступает порог родного дома, и вдыхает ставший за несколько лет чужим запах прихожей. Пахнет по-летнему приятно: чем-то сладким, кажется, этот шлейф тянется из кухни, вымытыми полами, домашней растительностью, стоящей вдоль светлого коридора и заботливо подстриженной хозяйкой дома. Лучи заходящего солнца стелются по светлому паркету, играясь с пылинками в воздухе, создавая приятную атмосферу.       У Фэйт нет ни малейшего желания портить чистоту, и в следующий момент ботинки оказываются у порога. Разувшись, она семенит к себе в комнату, на второй этаж. Неспешно поднимается по скрипучей деревянной лестнице. В нос ударяет запах дерева вперемешку с приторным послевкусием смолы: стены дома снова «цветут», вынуждая деревянную обшивку стен приятно пахнуть. Дом теплый, принимает в объятия своё дитя постепенно, с уютом и лаской, и это Фэйт всем нутром ощущает это чувство, — теперь она действительно дома.                     

***

      

      Зов матери снизу заставляет вздрогнуть, вскочить с помятой постели в попытках задремать, и вновь прислушаться. Её зовут еще пару раз, прежде чем Фэйт неохотно встает, и мимолетно оглядев свое уставшее лицо и мокрый после душа волос в стоящем рядом с кроватью зеркале, спускается вниз, мысленно чертыхаясь так, будто бы её вынудили прямо сейчас выполнять в срочном порядке миссию ранга «А», и, если нет, — девушку точно настигнет кара божья.              — Фэйт! Ты слышишь меня? — девушка обнаруживает её на кухне, сидящую на корточках перед включённой духовкой. Кажется, за несколько лет мама научилась выпекать, удивительно. Фэйт стоит, скрестив руки на груди и облокотившись о косяк. Вопросительный взгляд окидывает женщину в ожидании обещанного разговора.              — Хатаке просил тебя предупредить меня о том, что ты дома, — на удивление девушки ласково констатирует Сенджу, — я волновалась, Фэй.              — Кто?              — Какаши, — Цунаде отходит от духовки, заключает в теплые объятия дочку. Заботливые материнские руки поправляют спутанный длинный волос девушки, гладят по спине, прижимая к себе чуть сильнее, — я очень соскучилась, солнышко.       Фэйт любила маму. Сильно любила, смиренно закрывая глаза на её пылкий характер, их разногласия, и пускай мелкие, но интенсивные перепалки из-за любой незначительной кучки дерьма. Единственное, что действительно мешало девушке оставаться с мамой, — Коноха. Клан Сенджу смертельно давил на Фэйт, и она, сама того не осознавая, слишком прониклась к их «противникам», – Учиха. Девушка тесно общалась с младшим братом Итачи, кажется, все свое недолгое детство, пока того не стало. Тогда маленькая Фэйт подумала, что Саске действительно ушел и погиб. Смерть всегда пугала её, в особенности если это как-то отражалось на близких. Однако сейчас, когда друг детства решил положить конец Конохе, Фэйт одолевали двоякие чувства. Казалось, что она стоит на чаше весов, где на другой стороне на нее смотрит Саске. И девушке так сильно хотелось угнаться за двумя зайцами. От какофонии мыслей её отвлекает запах гари, проникнувший в переносицу.              — Мама, кажется, у нас горит что-то, — освобождается от объятий девушка, и кидается к духовке, открывая ту. Цунаде охает, и, сотрясая проклятьями воздух, наклоняется над сидящей на полу дочкой, пытаясь оценить масштаб «трагедии».              — Моя любимая шарлотка! — женщина трет виски кончиками пальцев.              — Она не сильно испортилась, — Фэйт вытаскивает ухваткой противень, показывая выпечку матери, — есть можно. Улыбка скользит по лицу Цунаде. Сегодняшний вечер далеко не такой плохой, каким Фэйт его себе представляла в действительности. Казалось, к этому располагало всё: настрой мамы, поначалу казавшийся беспросветно отвратительным, новый знакомый, на удивление не отнесшийся к ней предвзято, как это было с остальными, ранее, в детстве. Даже погода, и та обещала быть снисходительной.              После семейного ужина ей хочется проветриться. В детстве Фэйт нравилось выходить гулять далеко не ординарным способом. Наклонная крыша, покрытая яркой багровой черепицей, позволяла спуститься на землю с довольно безопасной высоты. Фэйт оставалось только открыть широкие ставни в своей комнате и перекинуть ноги на еще тёплую после жаркого дня шероховатую поверхность. Шепотом пообещав себе отлучиться сравнительно на небольшое время, Фэйт бесшумно спрыгивает на асфальт. Тенью скользит меж улиц, пытаясь как можно меньше попадаться людям на глаза. Мысленно надеется, что Какаши не стал трепаться каждому встречному о возвращении дочери пятой хокаге в Коноху. Фэйт еще сама не до конца осознала, на чьей она действительно стороне, и эта пугающая мысль, откровенно признаться, из раза в раз постукивала ржавым молоточком в голове, заставляя нет-нет, да и прогонять через себя исходы обеих сторон.       Наконец, в нескольких десятках метров маячит густой лес, в сумерках кажущийся огромным мрачным пятном, что вот-вот готов словно огромный хищник поглотить в свои смертельные объятия зазевавшегося путника с концами. Так, что на следующий день его никто не сможет найти, даже если будет тщетно пытаться. Вопреки всему Фэйт не боится. Ей кажется, что наблюдать за Конохой с высокого холма намного безопаснее, чем находиться внутри самой деревни. Может, ей действительно нужно было тогда уйти вместе с Саске, вместо ничего по факту не значащего переезда к отцу? Девушка знала о его плане еще на стадиях зарождения того. Кажется, маленький Учиха даже пытался откровенно предложить ей покинуть это место, увидев, насколько внутренний мир и установки в голове маленькой Сенджу не походят на структуру остального её клана. Но что-то остановило тогда их обоих. У Саске это была, видимо, напускная решимость и холодность, у Фэйт же нежелание навязываться и мешать своему другу.       Свесив ноги с обрыва, она наблюдает, как мелкие камешки вперемешку с песком летят вниз, стукаясь и отскакивая от выступов на холме. Как давно она не видела Саске? Как он сейчас, что с ним? В конце концов, как он выглядит? Они не виделись около трех с лишним лет, но по ощущениям прошла вечность. Что с ней, она тоскует? Фэйт ловит себя на этой мысли, и ее невольно передергивает, заставляя поежиться и обхватить руками плечи. Только сейчас девушка замечает, как быстро ночная тьма окутала Коноху и ее вместе со всем окружением.              От размышлений ее отвлекает усиливающаяся прохлада. Действительно, она сидит на голой траве, поджав колени к подбородку и напрочь забыв о том, что Цунаде, скорее всего уже её потеряла. Фэйт оглядывается назад, на эту отчасти пугающую беспросветную гущу леса. Вглядывается в темноту, вспоминая о том, что если долго играть в гляделки с тьмой, то вторая начнёт разъедать взглядом тысячи глаз в ответ, норовя схватить толстыми ветвями деревьев, запутать, растворить в себе в точности как растение-хищник маленькую, наивную птичку. И Фэйт кажется, что тьма окликает её. И вправду зовёт, играется с именем девушки. Её собственным именем.              — Фэйт, — сочится шелестящее сквозь мрачную густую рощу. Тьма разговаривает с ней? Сенджу за это время жаловалась на головную боль и не дававшие спать по ночам отвратные, такие, что в холодном поту вскакиваешь и хватаешь себя за лицо трясущимися от страха руками параличи, но все же надеялась, что шарики за ролики не отъедут до конца так быстро. Пока девушка хаотично соображает, как бы ей быстро смыться по-тихому, не дай бог не попав в чье-либо гендзюцу, (боги, она действительно вспомнила об этом?), ветви деревьев постепенно выплёвывают из темноты чей-то незнакомый силуэт. В почти-что кромешной тьме сложно разобрать, кем является незнакомец, — Фэйт не видит его лица от слова совсем. Он маячит перед ней в десятке метров, не решаясь сократить расстояние. Однако выдохнуть по поводу галлюцинаций уже можно, считай, маленькая победа. Тем не менее девушка напряжена донельзя, мысленно надеясь, что этот кто-то, – житель Конохи, или, хотя бы не враг. Она отчаянно хлопает глазами в попытках разглядеть юношу, когда он снова окликает её, полностью показываясь из зарослей.              Зубы непроизвольно издают клацающий звук, сильно смыкаясь, так, что Фэйт больно кусает себя за кончик языка. Либо ей мерещится действительно, либо тот, кто стоит в нескольких метрах от неё, — действительно он.              Саске.              Она широко распахивает бледные глаза, уставившись на «незваного гостя» так, будто бы тот с ног до головы покрыт бородавками, или у того выросла вторая голова.       Но второй головы нет, и юноша совсем не напоминает жабу. Напротив, за эти четыре года он заметно вытянулся, став, видимо заметно выше Фэйт. По крайней мере так она может оценить его со своего сидящего положения. Отросшая темная чёлка путается на его запотевшем лбу, кое-где местами прилипая. Видимо, Учиха младший бежал последние добрую сотню метров, и сейчас тяжело дышит, не скрывая своей усталости. Однако на вид он спокоен, стоит отметить, как и раньше, только на лице невидимой отметиной наложился новый отпечаток некой усталости, по крайней мере Фэйт так судит. Прикид также сменился, стоит отметить, и даже в лучшую сторону. Это вызывает на нервном лице слабую улыбку. Она действительно рада видеть Саске, все ещё уповая на то, что это не плод чужого гендзюцу.              — Фэйт? — повторяют ее имя, и это становится последним триггером. Сенджу, наконец, медленно поднимается с земли, опираясь руками о землю. Выпрямляется, не сводя глаз с друга детства. Слова путаются на языке, не в силах быть воспроизведенными вслух. На самом деле много чего хочется сказать, спросить. В какой-то момент даже смертельно хотелось подлететь к парню, и, взяв за ворот выбеленного кимоно, хорошенько тряхнуть того, прошипев что-то вроде «где ты так долго пропадал, черт тебя дери?»       Но она молча стоит, заведя руки за спину, пытаясь унять тремор и нарастающее напряжение внутри и между ними. Отчего-то в переносице начинает противно щипать, и Фэйт шмыгает носом, часто моргая, будто вот-вот заплачет. С языка срывается необдуманное:              — Где ты был?              Естественно ответа сразу не следует. Признаться честно, это всегда задевало гораздо больше, чем все остальное в нем. Саске всегда медлил с ответом, сколько бы она себя не помнила. Однако ей ничего не оставалось, как только мириться с этой чертой характера юноши, которую она не в силах была исправить, да и, по правде говоря, никогда не пыталась, пустив чересчур быстротечное взросление того на самотёк.       Однако сейчас самой себе стоит отдать должное: холодное прагматичное сознание взяло вверх, наконец, позволяя хаотично соображающему мозгу работать более рационально, пока Фэйт глазами бегает по силуэту друга вверх-вниз.       Руки Учихи медленно поднимаются вверх, в район груди, и тот скрещивает их, принимая закрытую позу. Кажется, что он совсем не боится находиться здесь, перед ней, на открытом, продуваемым ветром пространстве, где на его некогда прошлый дом разворачивается панорамный вид. Юноша тяжело вздыхает, чуть исподлобья глядя на Фэйт, и делает ещё пару шагов в ее сторону. Теперь они стоят достаточно близко, так, чтобы порывы воздуха не заглушали их скудный диалог.              — Нам надо поговорить, Фэйт, — устало цедит нукенин, — пойми меня правильно.              Девушка только кивает, машинально отзеркалив позу стоящего напротив Учихи. Тонкие пальцы цепляются за рукава кофты, сжимая ткань так, будто бы это поможет унять бешено колотящееся сердце. Шумно втягивая носом воздух, она сверлит друга парой ничего не понимающих глаз. О чем Саске хочет говорить здесь, на вершине, ночью, спустя четыре года, да ещё и тет-а-тет?