Четвертая звезда

Огонь в камине то разгорался, то понемногу затухал, наполняя помещение уютным теплом и треском горящих поленьев. Кэйа успел прикорнуть на худом плече брата, но слушал сквозь дрему шорох дождя за окном, ворошение кочергой в углях и очередной скучающий вздох над ухом. — На небе не было ни облачка, — насупленно высказался Дилюк, напоминая об очевидном факте и как бы невзначай — об их сорванных планах на семейный пикник с отцом. — Какой-то дурацкий у нас архонт, раз тучи вторую неделю нагоняет. Вот почему нельзя этого сделать, к примеру, ночью? — Не люблю дождь ночью, — сонно пробормотал Кэйа. — Посмотрел бы я, как бы ты такое сказанул в церкви — про архонта-то. — А вот и скажу, — повелся на явную провокацию брат, отложив кочергу в сторону. Его голос — хриплый, начавший ломаться слишком рано, по мнению Кэйи, — действовал убаюкивающе. В остальном Дилюк взрослеть не спешил. — В Инадзуме и Ли Юэ хотя бы лицезреют своих богов, а у нас только статуя стоит. В чем смысл молиться каменному изваянию? Может, и нет давно никакого Барбатоса? Спроси хоть одну сестру — они ничего кроме Небесной лиры в жизни не видели. Да и где доказательства, что эта лира принадлежала ему? — Если глаза бога анемо есть, то и анемо-архонт должен быть, — прищурившись, сказал Кэйа. Он сполз на колени Дилюка и, зевнув, посмотрел в его недовольное лицо. — Я вот не расстроюсь, если все боги разом исчезнут. Заодно избавимся от этого распределения: эй, ты, иди в команду пиро-архонта, зажигай. Да, вся трава вокруг будет гореть, а тебя не предупредили? Нет, гидро нельзя, раньше надо было думать. Ах да, это все равно не от тебя зависит. Просто забудь, о чем мы тут говорили. — Кэйа, иногда у меня складывается впечатление, что ты сильно недолюбливаешь архонтов, — задумчиво сказал Дилюк. Он начал перебирать его отросшие пряди, намереваясь заплести их, но Кэйа отмахнулся от его руки. — Это я, значит, разбрасывался тут эпитетами в адрес Барбатоса нашего всемогущего? — рассмеялся Кэйа. — Нет, просто… Если богов не станет вообще, то и магии не будет. Некому будет сражаться с монстрами и защищать людей. — А ты как-нибудь попробуй спросить у мага Бездны, что он за магию использует, — предложил насмешливо Кэйа. — Что-то я у них благословения архонтов не замечал. Что мешает людям делать так же? Брат умолк, о чем-то напряженно думая. В его глазах — винно-красных, как дикий барбарис, вкус и цвет которого Кэйа помнил из раннего детства, — отражался весь спектр эмоций. Дилюк всегда был открытым и честным, что в первый месяц их знакомства и попыток то ли подружиться, то ли просто не стать друг другу врагами отталкивало Кэйю. После он, конечно, привык. И пропустил момент, когда уже не представлял свои будни без него. Хотя со всех сторон, как ни взгляни, это было несправедливо по отношению как к Дилюку, так и к приемному отцу. Кэйа не должен был привязываться к ним. — Моя гувернантка рассказывала, что в Темных землях когда-то жили такие люди. Наверное, она имела в виду Кхаэнри’ах, — наконец сказал Дилюк. Кэйа почувствовал, как кровь отлила от его щек, хоть и знал, что это будет незаметно за его смуглой кожей. — Они использовали искусство алхимии вместо дара богов и принесли угрозу на Тейват, за что и понесли наказание. — Интересная у тебя гувернантка, — безэмоционально отозвался Кэйа, переведя взгляд на напольные часы. Маятник мерно качался, отстукивая ход времени — иногда, казалось, чересчур быстро. — По ее мнению, лучше ждать, пока архонт в темечко поцелует, чем самому пытаться что-то сделать? Люди в Кхаэнри’ах не виноваты, что их обделили собственными богами. — Она сказала, что если бы не боги, то весь мир вывернулся бы наизнанку из-за вмешательства кхаэнрийских алхимиков в природу вещей, — встал на защиту своей наставницы Дилюк. Хрипотца в его голосе зазвенела натянутой струной. — У людей есть свои пределы, дальше которых они просто-напросто не могут развиваться. Боги сдерживают самоуправство тех, кто не признает этот факт. Но именно благодаря им появляются герои, которые защищают обычных людей от зла этого мира. — Выходит, в ее понимании люди без богов вообще ни на что неспособны. Какая-то недальновидная женщина, — Кэйа ощущал растущее раздражение. Дилюк несильно ущипнул его за руку, но он сделал вид, что не заметил. — Ну давайте выкинем всех рыцарей из Ордо Фавониус — там, кстати, ни у кого Глаза бога нет, кроме капитана Варки и юного дарования в твоем лице. Отличная идея, как тебе? Только представь: Мондштадт будут защищать лишь избранные архонтами люди, все по задумке царства Небесного. — Она не так говорила! — возмутился брат, попытавшись скинуть Кэйю с колен. Не тут-то было: Кэйа вцепился в Дилюка, обвив его за пояс обеими руками. — Чего ты вообще завелся из-за каких-то архонтов? — Мне нравится, когда ты называешь их «какими-то». Успокаивает. — Вот опять. Ты на архонтов зубы точишь, что ли? — Ну культ им возводить, как твоя богобоязненная гувернантка, точно не буду, — закатил глаза Кэйа. Дилюк, поймав момент, тут же столкнул его с себя и вздернул подбородок, посмотрев на него сверху вниз. — Да за что?! — А ты догадайся, — язвительно предложил Дилюк. Кэйа в долгу оставаться не собирался и, сев, пихнул пяткой брата в бок. — Эй, я же тебя не пинал! — Ну, я тоже. Нога сама собой дернулась, рефлекс, — бесстрастно объяснил Кэйа, веселясь. — А твоя гувернантка учила, что конфликты решаются словами, через рот? Или только про небожителей басни рассказывала? Дилюк сузил глаза, а затем, вскочив на ноги, прошагал к столу. Кэйа внимательно следил за ним, пытаясь понять, что тот намеревается сделать. Долго гадать не пришлось: схватив с блюда закатник, Дилюк швырнул его в брата. Мягкий плод с противным хлюпаньем врезался в ухо, забрызгав волосы и одежду. — Вот тебе и ответ, — отфыркиваясь, заметил Кэйа. Оттерев лицо краем рубашки, он неспешно встал. — Невоспитанный, зато образованный член светского общества. Можешь во время следующего Луди Гарпастума залезть на ладони статуи архонта нашего преподобного и покричать на весь Мондштадт проповеди вместо сестер. Того гляди и последователи появятся, новую церковь отстроите. — Не прикидывайся святошей, — скривился Дилюк. — Ты знаешь, за что получил. — Ага, знаю, — легко согласился Кэйа, поймав кусок фиалковой дыни, брошенной вслед закатнику. — Забавно наблюдать, как ты Барбатоса поносишь на чем свет стоит, просто потому что дождичек вторую неделю заливает, а свою набожную гувернантку с ее слепой верой в превосходство архонтов выгораживаешь. Что-то не сходится, не находишь? — Это другое, — огрызнулся Дилюк. — Есть разница между шутками и неуважением. — Так мне что, извиниться за грубость, чтобы ты перестал едой швыряться? — Было бы неплохо для начала. Кэйа прыснул: обидчивость однажды сыграет с братцем злую шутку, хотя едва ли приведет к серьезной ссоре между ними. Ничего страшнее дуэли на фруктовых шашлычках Дилюк предложить ему просто-напросто не мог. — Хорошо, ты прав. Извини, что наговорил всякого про твою гувернантку. Я действительно погорячился, — помедлив, признал Кэйа. Он подошел к насторожившемуся Дилюку и протянул ему чистую ладонь в знак примирения. Брат не успел сообразить, что что-то не так, и уже расслабился, когда Кэйа притянул его за руку и размазал дыню по всему лицу Дилюка. С такого расстояния в прицеливании не было необходимости, поэтому он не просто попал в яблочко, но и получил отличный шанс засвидетельствовать фиаско противника из первых рядов. Кэйа испачкался не меньше, чем братец, пока пытался удержать его, но это того стоило. — Тебе конец, — прорычал Дилюк, схватив со стола что-то не глядя. — Лимон-то на место положи, — нервно заметил Кэйа, попятившись. — Мне мозги отшибет с твоим ударом. — Или вправит на место, — процедил брат, заводя руку для броска. Отец нашел их через десять минут после недолгой баталии — запыхавшихся, перепачканных во фруктовом соке, но довольных и уже примирившихся. Кэйа лежал поперек Дилюка, устроив голову на его животе и раскинув руки в стороны. Брат, в общем и целом, копировал его позу, только в одной руке все еще был сжат полураздавленный закатник. Крепус сказал очередное: «Я оставил вас одних на полчаса», а Дилюк неловко пошутил, что им стало скучно, в ответ на что получил очень долгий взгляд. Убирали комнату они вместе — не помогли даже доводы, с кого все началось и кто из них двоих перевел больше еды. Поленья в камине догорали, издавали тонкое шипение и испускали белый дым. Кэйа снова прислонился к плечу Дилюка, вполуха слушая планы Крепуса на предстоящую поездку в Натлан. Это казалось чем-то символичным: за один вечер в разговорах прозвучали названия двух стран, с которыми Кэйю когда-то связывало больше вещей, чем с Мондштадтом. Только в одну из них он не хотел возвращаться, а другая перестала существовать задолго до его рождения. * * * Широко распахнув глаза, он повернул голову к окну и долго смотрел на кусок луны, заплывшей сизым боком тучи. По правде говоря, Кэйа не любил свои сны. Зачастую он видел один и тот же сон с отцом, оставившим его у этой самой винокурни, в стены которой он — как иронично — вернулся. Кошмар полузабытых воспоминаний преследовал Кэйю с самого детства и до сих пор, хоть и в последнее время являлся ему нечасто, сопровождая те или иные события в его жизни, связанные с Кхаэнри’ах. В этот раз пробуждение было иным, не спровоцированное старыми страхами. Повезло ли ему этой ночью запечатлеть фрагмент из детства и поспать спокойно хотя бы пару часов — он не знал и уже не понимал. Дилюка стало непозволительно много в его жизни, а после случившегося накануне… Кэйа провел рукой по лицу, поморщившись от того, насколько она была холодной. Даже это не помогло сгладить фантомное ощущение, как Дилюк — со своей контрастно горячей кожей — касается его. Кэйе все еще мерещилось чужое сбившееся дыхание у уха, и он бессильно застонал, зарывшись лицом в подушку. Да что все это значило? Брат и ранее искал близости с ним, когда выпивал, хоть последний раз и был незапамятно давно. Но вешаться на шею и мурлыкать какие-то нелепые признания в любви (Кэйа несколько лет назад тоже мог бы спокойно сказать, что любит Дилюка) — одно дело, Кэйа сам нередко требовал повышенного внимания к своей персоне после пяти бокалов «Полуденной смерти». Совсем другое — бесцеремонно врываться в личное пространство и касаться так, будто это не впервые. Кэйа с ужасом осознавал тот факт, что пропусти он пару стаканчиков — и его бы уже меньше заботило, и кем они являются друг другу, и тот факт, что наутро Дилюк ничего не вспомнит. Вероятно, последнее сыграло бы решающую роль. Это было отвратительно. Кэйа был отвратителен. — Чтоб тебя… — Кэйа спрятал лицо в изгибе локтя и рвано выдохнул. Они росли вместе как братья, разве бы он смог опуститься до такого? Но если нет, то почему не остановил Дилюка сразу? Он не мог уснуть по разным причинам. Поначалу Кэйа переживал за Клауса: тот нашелся ближе к полуночи, Аделинда обнаружила у него жар и отправила отдыхать, однако это не помогло избавиться от чувства вины и представления наихудших сценариев из возможных. Волнения прибавил и вчерашний разговор с Сахарозой — Кэйа занял себя тем, что пытался выудить из отрывков полученной информации что-то полезное, какую-то подсказку. Ему казалось, что он упускает нечто важное и, если не поймет этого сейчас, потом станет поздно. Когда же и Клаус, и Сахароза отошли в мыслях на задний план — остался только Дилюк. Стоило закрыть глаза, и Кэйа видел его лицо так явно, словно он был рядом, в одной с ним комнате. То проваливаясь в сон, то просыпаясь, он снова и снова прокручивал в голове те несколько коротких секунд, в которые позволил Дилюку делать все, что ему заблагорассудится, пока не опомнился и не оттолкнул его. За окном медленно, кутаясь в золотую дымку, занимался рассвет. Дилюк уже не вспомнит ни свою идиотскую выходку, ни брошенные шепотом слова: «Забудь об этом». В какой-то степени Кэйа завидовал ему: сколько бы он ни выливал в себя алкоголя, самые болезненные, самые мрачные часы его жизни отпечатывались в памяти и не стирались ничем. За дверью раздались шаги. Кэйа заслышал их еще с лестницы и поначалу не придал значения. В такое время сюда мог подняться только братец, судя по его ранним визитам в пару предыдущих дней. Но, прислушавшись, он догадался, что это не Дилюк. Шаги были тихими, крадущимися — человек, остановившийся в коридоре, не хотел обнаружить свое присутствие. Кэйа лег поудобнее и прикрыл глаза, навострив уши. Ручка провернулась, дверь с едва слышным шорохом приоткрылась. Один. Два. Кэйа считал удары пульса и шаги, приближающиеся к его кровати, и старался дышать ровно. Три. Четыре. Пять. Остановился. Кэйа, целиком полагаясь на отточенные рефлексы, вскинулся и резким захватом пережал руки незваного гостя, утягивая его на кровать. Рывок, резкий вздох и — эхом — его собственный. Тело под ним, неожиданно короткое и тонкое, таращилось широко распахнутыми глазами. Бледное лицо с россыпью веснушек и смесью противоречивых эмоций. Но ярче всего в блестящих голубых глазах, в искривленной неприязнью гримасе отражались злость и гнев. — Клаус? Что ты здесь делаешь? Клаус зарычал и дернулся сильнее, чем ожидал Кэйа. В его худом теле было чересчур много воли к сопротивлению — откуда только? — Эй, парень, в себя приди, — хлопнул его по щеке Кэйа, повернув за подбородок лицом к себе. Клаус весь извивался под ним, да так, что в своем скверном состоянии ему составило труда удерживать его. Потрогав чужие лоб и шею, Кэйа понял, что жар не прошел. — Клаус, ты узнаешь меня? Как-то непонятно ухмыльнувшись, Клаус вдруг прекратил попытки вырваться из-под Кэйи и хрипло сказал «Да». В комнате становилось светлее, и вместе с тем Кэйа отмечал все больше странных деталей. На потрескавшихся, искусанных губах запеклась кровь, на шее отчетливо проступали длинные розовые полосы от ногтей, опускающиеся ниже, под ворот рубахи. Такие же царапины наряду с мелкими синяками украшали его предплечья. Что-то подсказывало Кэйе, что Клаус все это проделал с собой сам. — Что ты делаешь в моей комнате? Возможно, стоило спросить о другом. Но Кэйа подумал, что прежде всего нужно вернуть Клаусу понимание реальности, успокоить, а затем отвести к Аделинде за помощью. В одиночку он с ним сейчас не справится. Вместо ответа Клаус снова утробно зарычал и выгнулся в его руках, задергавшись сильнее. Выругавшись, Кэйа попытался схватить его за плечи, чтобы зафиксировать в одном положении. Он не предвидел момент, когда Клаус, завыв то ли от досады, то ли от ярости, подался вперед и со всей силы впечатался в его лоб своим. Вместе с кратковременной вспышкой боли на Кэйю будто бы накинули плотное покрывало: звуки вокруг стали приглушенными, в правом ухе загудело. Он откатился на другой край кровати, прижав ладони к голове, и тут же попытался подняться — чтобы в крайнем случае закрыть путь отхода наружу, если Клаус вздумает сбежать. Когда картинка перед взором прояснилась, Кэйа уловил боковым зрением блеск лезвия и едва успел отшатнуться к стене. В руках Клаус держал филейный нож с кухни. Интересно, где он его прятал, если Кэйа до сих пор не заметил. — Приди в себя, Клаус! — Замолчите, — испуганно и зло приказал Клаус, накинувшись на него. Силы в худом теле хватило и чтобы толкнуть Кэйю на пол, и чтобы сжать его запястья одной рукой. Даже самая изнурительная тренировка не изменит человека за одну ночь, а Глаз порчи — эту мысль пришлось отмести сразу — он бы заметил. О нет, у Клауса не было ни дара богов, ни иного артефакта. — Я вас убью, если станете кричать. — Я не буду, — пообещал Кэйа, чувствуя, как острие ножа ткнулось в ямку под ключицей. — Я хочу помочь, ладно? — Вы достаточно помогли, сэр Кэйа, — издевательским шепотом сказал Клаус, скривившись. — Я знаю, что произойдет с Альбой. Вы тоже знаете, не так ли? — Сахароза — отличный алхи… — Молчите, — Клаус ткнул ножом выше, под подбородок. Кэйа сглотнул, почувствовав разливающийся жар по шее, стекающий тонкой струйкой за ухо. — Когда она умрет, мне конец. Вы не знаете, каково это — потерять все, что имеешь. Вы не знаете! Не знаете, как себя чувствует человек, который не может помочь своей семье. — Я знаю, Клаус, — почти не открывая рта, проговорил Кэйа. Он поймал мутный взгляд Клауса и старался больше не разрывать зрительный контакт, пока тот хотя бы слушал. — Я тебя очень хорошо понимаю. Я был на твоем месте, но рядом со мной оказались люди, которые поддержали меня. И я тоже хочу… — Вы никогда не были на моем месте! — шепот сорвался на отчаянный крик. — Вы росли в семье самого богатого человека в Мондштадте, вас холили и лелеяли все детство, сэр Кэйа, для вас проложили дорогу белым кирпичом в орден рыцарей — вы даже не представляете, какой может быть жизнь, когда трясешься за каждую монету моры в кармане. Когда единственный шанс на нормальную работу, чтобы денег хватало на еду и лекарства, уничтожают по щелчку пальцев. Пазл понемногу складывался: Клаус показал половину картинки сам, разложив ее на столе и даже не утрудив Кэйю приложить к этому сколько-нибудь усилий. Но другая половина по-прежнему отсутствовала. Да, Кэйа плохо знал новых слуг Дилюка, однако он редко ошибался с первым впечатлением и имел обыкновение судить о человеке хуже, чем тот заслуживал. Тьму Клауса он не разглядел. Правда была на поверхности, Кэйа наверняка знал ее, хоть и желал разубедиться в собственных выводах. — Хорошо, можешь не верить мне, — стараясь сохранять спокойствие, сказал Кэйа. — Но Дилюк — ему-то ты поверить сможешь? Этот человек не из тех, кто выкидывает своих людей на улицу. — Вы обещали рассказать ему, что случилось, — с горькой усмешкой напомнил Клаус. — И я расскажу, — Кэйа нервно облизал губы. Пальцы Клауса так сильно стиснули его запястья, что руки начали неметь. Если он повернется всем корпусом набок, то Клаус ударится спиной и затылком о раму кровати и ослабит бдительность. В противном случае Кэйа рисковал остаться со вспоротым горлом, и одному архонту известно, сколько он протянет без Глаза бога. — Вчера мы занялись твоими поисками. И нашли тебя с температурой. Если бы я сказал сразу, тебя бы не оставили в покое. — Ха-ха, серьезно? — Клаус наклонился к его лицу, его глаза заволокла черная пелена. — Все еще считаете меня деревенским дурачком, да? Вы насквозь пропитаны ложью, вы… Клаус часто заморгал и сделал несколько коротких рваных вдохов, затем дернул голову вбок, застонав. — Вы не… не человек, — тон голоса Клауса изменился, он уставился в его лицо невидящим взглядом. Почудившийся черный цвет в чужих глазах сейчас срывался нитями дыма с губ и из носа вместе со сбившимся дыханием. Правая рука Клауса, перемотанная свежим бинтом от запястья до локтя, задрожала, он зашипел от боли. Запоздалое осознание сжало его сердце в ледяных тисках, Кэйа нервно усмехнулся. Вот пазл и сложился. «Я отвел Петру в дальнее стойло, потому что Альба кусается». Альба укусила Клауса и заразила его скверной. А Кэйа, который был все это время рядом и знал о происходящем лучше кого бы то ни было, снова не обратил внимания. — Вы монстр, — шепот и рычание переплелись в звенящем тембре голоса Клауса. Его взгляд был частично расфокусирован, нож выпал из дрожащей руки, со стуком упав рядом с головой Кэйи. — О, ты бы стал отличным портретистом, — холодно заметил Кэйа, осклабившись. Собрав все силы, Кэйа перекатился набок — других вариантов сбросить с себя вцепившегося мертвой хваткой Клауса он не видел. Кровать оказалась чуть дальше, чем он рассчитывал, и Клаус только проехался плечом по деревянному краю. На искусной резьбе, изображающей летящих к морю птиц, остались темные пятнышки крови. Нащупав рукоятку ножа и поколебавшись, Кэйа откинул его подальше. Оставаться безоружным против человека, ставшего в разы сильнее него, не самая лучшая затея, но он интуитивно понимал, что угрозы в виде лезвия у горла не подействуют. Клаус был не в себе, раз занимался самоповреждением. Они боролись недолго, Кэйе удалось пригвоздить Клауса к полу и нависнуть сверху. Однако тот подгадал момент и полоснул ногтями по ране, на которой за ночь нарос тонкой коркой лед. Кэйа, задыхаясь, уперся ладонями в пол, боль в груди на миг разорвалась перед глазами белой вспышкой. Клаус что-то пробормотал, но он уже не разбирал слова. Казалось, чужие пальцы прилипли к ране Кэйи, расцарапывая ее. Если бы у него был Глаз бога… то что? Он отключится от боли раньше, если ничего не сделает. Может, идея с ножом была не такой уж плохой. Может, Клауса не надо спасать. «…гите». Верно. Жалость искупает вину, но не лечит раны, а тем более больную голову. Руки рыцарей по локти испачканы в чужой крови — диких зверей, монстров, людей. С Глазом бога или без него они вершили справедливость методами Небесного порядка, даже если такая справедливость была итогом насилия. История показала, что это единственный действенный метод, чтобы выжить. — Помо… гите. Клаус смотрел на него полными ужаса глазами, его хриплый шепот был едва различим. Черный дым исчез, хотя Кэйа не был уверен — он сам то и дело терял контакт с реальностью, чудом оставаясь в сознании. — Кэйа, хватит! Кто-то оттащил его за плечи и крепко обхватил поперек туловища, словно хотел убедиться, что Кэйа успокоится. Вот только Кэйа был спокоен. Он дышал глубоко, но ровно, приходя в себя. Клаус, лежавший ничком, больше не двигался. — Ты что творишь? Дилюк, убрав руки, опустился на колени перед бессознательным Клаусом. Кэйа чуть не рассмеялся: братец, однажды бывший на его месте и желавший ему смерти, оказался тем, кто спас его. Или он спасал Клауса? — Я тебе задал вопрос, Кэйа. — А на что похоже? — он отбросил со лба прилипшие пряди, садясь прямо. Рана все еще пульсировала сильной болью и посылала волны озноба по всему телу. В каком-то смысле это даже помогало справиться с накатившей слабостью. — Приводил твоего конюха в чувства. Его слегка занесло. — Это его занесло? — переспросил Дилюк. — Ты чуть не придушил моего слугу. Не хочешь объясниться? Кэйа собирался съязвить что-то вроде: «А ты спроси его, как он в моей комнате оказался», но вовремя прикусил язык. Верно, он обещал Клаусу, что поговорит обо всем с Дилюком, только сейчас был явно неподходящий момент. Кроме того, Кэйа еще не решил, как именно объяснит произошедшее с Альбой и Клаусом. Он до последнего хотел держать часть правды втайне как от Ордо Фавониус, так и от Дилюка. — Немного повздорили из-за лошади. Альбы нет на винокурне по моей вине. — По твоей… — в голосе Дилюка не было удивления или злости, лишь усталость. Похоже, он справился с первым шоком от увиденного и теперь действовал, отталкиваясь от ситуации — быстро и четко. — К этому еще вернемся. Он не приходит в себя, я позову Аделинду. — Не надо. — С какой стати мне тебя слушать? — нахмурился Дилюк, перекладывая Клауса на кровать. Кэйа, воспользовавшись тем, что братец ненадолго отвлекся, отыскал на полу нож, подвинул его носком к тумбе и толкнул под нее. — Ну правда, что она сделает? Дай бедняжке отдохнуть, с самого утра из-за твоего праздника носилась. Дилюк сел рядом с Клаусом и приподнял его подбородок, осматривая шею. Затем приложил два пальца к артерии, прослушивая пульс, и снова взглянул на Кэйю, который остался сидеть на полу, вальяжно привалившись к кровати. — Видишь? Ничего страшного, я бы не убил его. Пускай проспится. — Он тебя ранил? Кэйа машинально провел ладонью по шее, где лезвие рассекло кожу, и, отняв руку, увидел кровь. Светло-алую, почти розовую — она текла медленно, но все же не останавливалась. Будь у Кэйи Глаз бога, он бы с этим разобрался в два счета. В долгих вылазках, когда приходилось сталкиваться с монстрами, он нередко с помощью магии прекращал кровотечение, если не было возможности получить первую помощь. — Ты пытался защититься, так? — продолжил допытываться Дилюк. Его голос неожиданно смягчился. — Кэйа, расскажи, что тут случилось, иначе я не смогу помочь. — Если просто хочешь найти удобное для меня оправдание, то зря стараешься, — пожал плечом Кэйа. Ему не нужна была помощь Дилюка. По правде говоря, тот заявился очень невовремя и мог увидеть то, чего не должен был. — Парень был в отчаянии и полез на меня с кулаками, а я перегнул палку, пытаясь успокоить его. Ты же сам вчера говорил, как он цепляется за свою работу из-за семьи. — Вчера? — удивленно переспросил Дилюк. Фыркнув, Кэйа покачал головой: а чего он ожидал, в общем-то? — Да, братишка. Вчера, когда мы с тобой любовались фейерверками, не помнишь? Святые архонты, это было вчера, а у тебя уже все вылетело из головы? По лицу Дилюка сложно было сказать, понял ли он, о чем говорит Кэйа. И сам Кэйа думал не о том, с чего начался их вчерашний разговор, не о Клаусе и не о салютах. Затянувшееся молчание могло вот-вот обнажить правду, которой было не место здесь и сейчас, но намерения Дилюка вдруг заинтересовали его не меньше, чем все остальное. — Не все, — негромко сказал тот и подвинулся к изножью кровати. Будь они хоть немного честнее друг с другом, Кэйа бы давно перестал ходить вокруг да около. — Ты помнишь, как… — начал он, когда Дилюк опустился на пол, вдруг оказываясь совсем близко. Внезапно горло сковал страх. Сейчас он сильнее прежнего не был готов пересекать черту, поэтому, когда Дилюк протянул к нему руку, Кэйа машинально, почти не думая, ударил по его ладони. — Да что с тобой? — А с тобой что? Тебе самому не надоело? — раздраженно огрызнулся Кэйа, вскочив на ноги. — То делаешь вид, что мы с тобой чужие друг другу, то печешься так, будто чем-то мне обязан. Это ведь Джинн попросила забрать меня на винокурню, подальше от Мондштадта. Это Джинн попросила тебя прийти в церковь, вот и все, нет других причин. Напоминай себе почаще о том, почему я здесь, ладно? — Что за бред ты несешь… — лицо Дилюка потемнело, на скулах заходили желваки. Он медленно поднялся и шагнул к Кэйе, которому стоило труда остаться на месте. — По-твоему, я из-за просьбы Джинн ношусь тут с тобой? — О, нет, конечно. Может, у тебя есть иные мотивы, чтобы «носиться» со мной, только я не в курсе. Но напомню на всякий случай, если ты забыл и про это: я подставной рыцарь, пешка Кхаэнри’ах. Ты не мой брат, а Крепус не мой отец. Что-то прояснилось? Обычно все было наоборот. Дилюк постоянно отталкивал его, а Кэйа старался сохранить то, что раньше их связывало, по-своему заботясь о названом брате. Но стоило Дилюку начать отыгрывать его роль, как он понял, чем это грозит, и заговорил его словами. Недоверие было своеобразным гарантом защиты: лишиться его значило потерять все то, что у них осталось. Однако Кэйа не учел одного: он не знал, что на этот счет думал сам Дилюк. — Я не забывал, — медленно проговорил Дилюк и положил ладонь поверх его раны. Вторая рука легла на плечо, несильно сжав. Тепло привычно распространилось по телу слабым импульсом, как будто Кэйа вернулся после долгой дождливой ночи домой. — Но я больше не хочу терять близкого человека. Так что нет, это не только просьба Джинн. А теперь не двигайся и дай мне закончить быстрее. Голова закружилась — то ли от слов, заставивших растерять все доводы, то ли от жара Дилюка. Кэйа хотел искренности — Кэйа ее получил, но почему от этого стало так паршиво? — Вчера мы чуть не… — начал он севшим голосом и замолк. Чуть не что? — Я не помню. Прости. Кэйа усмехнулся: ну конечно, еще бы он помнил. Может, так даже лучше. Он и сам не хотел разбираться в том, как его ведет от близости с Дилюком. Даже одна мысль, что он ответил бы взаимностью, будь менее трезв, и сделал бы то, о чем бы пожалели они оба, приводила в ужас. Чего ему не хватало на самом деле — смелости или внимания? — Кэйа. — Да? — Ты не думаешь, что твой лед не связан с Глазом бога? Альбедо что-нибудь говорил? — Что ты имеешь в виду? — Лед ненастоящий. Будь это обычным проявлением крио-элемента, он бы таял от любого тепла, но он не реагирует на огонь сам по себе. Его словно интересует магия как таковая. — Если это не обычный крио и он не имеет отношения к моему Глазу бога, то что является его источником? — задал встречный вопрос Кэйа. — Стихия, повязанная магией архонтов, всегда сильнее. Ничего удивительного, что посиделки у камина мне не помогают. — Что, если источник — это ты? — Дилюк понизил голос и поднял взгляд от раны, посмотрев ему в лицо. На автомате Кэйа провел рукой по повязке, закрывающей правый глаз. — Если в тебе течет кровь кхаэнрийцев, то ты мог унаследовать способность к магии без вмешательства архонтов. Возможно, Альбедо следует об этом знать, чтобы он помог тебе. — Никому не следует об этом знать, — отрезал Кэйа. Дилюк был близок к той части правды, которую Кэйа предпочел скрывать ото всех, в том числе от него, и одновременно далек от истины. — Никто не рождается со способностями к магии, если ты только не слайм или бабочка. Даже попрыгуньи появляются из-за сильного влияния артерий земли. Кровь жителя Кхаэнри’ах не делает меня особенным, братишка. Она делает меня изгоем. — И все же ты получил Глаз бога. — Не по чистой случайности, — возразил Кэйа, убирая руки Дилюка от себя. Оттаявший лед намочил одежду, но основную часть братец растопил, а Кэйа хотел как можно скорее покончить с этим. — Моя мать была натланкой. Видно, к полукровкам Небесный порядок более снисходителен. — Ты никогда не рассказывал про… — Дилюк запнулся и замолчал, наверняка сообразив, что это лишнее. — Не рассказывал про своих родителей? — закончил за него Кэйа. И криво усмехнулся. — Уверен, ты в курсе, почему. В комнате стало тихо. Из-за приоткрытой створки окна доносился утренний птичий щебет, шелестел листвой старый бук. Пять лет назад, когда Кэйа впервые заговорил о своем прошлом, бушевала буря, но никакой грозы не хватало, чтобы заглушить возникшую тишину между ними. Они выросли, а тишина все еще крепко держала в себе эхо невысказанных слов. — Я отвезу Клауса к доктору в Спрингвейл. Аделинда тут ему не поможет, — сказал Кэйа, поведя подбородком в сторону кровати. Клаус не просыпался, но цвет его лица стал розовее, дыхание выровнялось. Черного дыма не было — к облегчению Кэйи, который совсем не горел желанием объяснять, что на самом деле произошло со слугой Дилюка. — В Спрингвейл? — уточнил тот, приподняв брови. — Исключено. Твой резонанс с Глазом бога сведет все наши усилия на нет, не говоря уже о том, что ты сам не в лучшем состоянии, чтобы спасать других. Я попрошу Эльзера этим заняться. Он направляется в Мондштадт через два часа, ему будет сподручнее сделать остановку. Кэйа неопределенно пожал плечами: предложение было на руку и ему. — Ты прав, я не подумал про резонанс, — легко согласился он. — А ты? Тоже в город? — Да… — Дилюк вздохнул и потер переносицу, прикрыв глаза. Если подумать, то этот жест появился у него во взрослой жизни, когда братец научился недоговаривать. — Сегодня я вернусь ближе к ночи, так что справляйся без меня. Джинн передала тебе лекарства? Кэйа кивнул, почувствовав укол вины за сказанные ранее слова. Дилюк мог бы давно уйти, оставив его самого разбираться со льдом, что бы ни было его причиной — сломанный Глаз бога или что-то еще. Однако он остался. — Я отыщу Эльзера. Проследишь? Взглянув на Клауса, Кэйа снова кивнул. Этим он и планировал заняться, как только Дилюк уйдет. — Не переживай. Иди уже, удачи с поиском твоего ювелира. — Не натвори глупостей в мое отсутствие. — А иначе что? — фыркнул Кэйа. — Запрешь в комнате? Привяжешь к кровати? О, это будет действенно, раз я теперь без Глаза бога. Даже оружие не призвать. Глаза Дилюка опасно блеснули, уголок губ дернулся вверх — не в улыбке, а скорее в полу-ухмылке, ничего хорошего не предвещающей. — Если понадобится — привяжу. Кэйа издал нервный смешок, а Дилюк продолжал: — Притащу в свою спальню: там кровать крепче и привязывать удобнее. Аделинде накажу кормить тебя с ложечки, пока не вернусь. Спать тоже со мной будешь, чтобы не сбежал. Меня ведь Джинн попросила, помнишь? Кэйа почувствовал растерянность и восхищение: его же слова использовали против него, да еще как искусно. Ну и лис. — Что попросила — спать со мной? — сдерживая смех, уточнил Кэйа. Ему даже стало жалко, что братец забыл свою вчерашнюю эскападу. Было бы из чего развить тему. — Нет, я… — Дилюк запнулся, вмиг растеряв все свое остроумие. — Ну если это приказ действующего магистра, то кто я такой, чтобы противиться? — развел руками Кэйа. — Начнем сейчас или сначала с Клаусом разберемся? — Барбатос, ты невыносим, — пробормотал Дилюк. — Ты меня услышал. Я отправляюсь в Мондштадт, ты остаешься здесь. С Клаусом разберутся другие, по поводу лошади поговорим позже. — Да, давай, иди уже. Когда Дилюк наконец-то ушел, Кэйа быстрым шагом направился в ванную комнату. Если бы брат не начал развивать тему с Глазом бога и льдиной, торчащей из его ребер, он бы не задумался об этом. До сих пор у Кэйи не было ни одной причины вспоминать об искусстве Кхемии: оно либо есть, либо нет. Для отца — и для тех, кто уцелел телом и разумом, кто не поддался проклятию Кхаэнри’ах, — его жизнь играла иную роль, нежели жизни магов Ордена Бездны. Но что, если… Кэйа дрожащими руками взялся за края рукомойника и уставился в отражение перед собой. В ванной комнате не было окон, свечи он не зажигал. Единственным источником света стала тянущаяся полоска рассветного солнца из спальни. Кровь от пореза, оставленного ножом Клауса, засохла, рана оказалась небольшой. В целом он выглядел не таким уж потрепанным, как ожидал. Скользнув незаинтересованным взглядом выше, Кэйа сделал глубокий вдох и замер. Его рука не дрогнула и не остановилась на полпути, когда он решил открепить повязку. Кусочек черной кожи, обычно закрывающей его глаз, упал в раковину. Судорожно выдохнув, Кэйа наконец взглянул на собственное отражение. Правый глаз почти не отличался от левого, если не вглядываться: та же форма, тот же цвет радужки. В полумраке различие было более заметным. Легкая люминесценция, которую обычно скрывала темная ткань повязки, создавала иллюзию, что этот глаз светлее. Кэйа осторожно провел пальцами по выступающей белой линии, идущей от виска вдоль всего нижнего века. Она слабо запульсировала под его прикосновением, словно живая. Внешне, однако, ничего не изменилось — по крайней мере не так, как должно быть. Не так, как это происходило у других кхаэнрийцев с вживленной ветвью Ирминсуля. — Ошибся ты, братец, — с облегчением пробормотал Кэйа. Было бы проще, если бы теория Дилюка не оказалась провальной. Может, он даже смог бы объяснить Альбедо, что произошло, и вместе с ним худо-бедно найти решение проблемы. Сменив рубашку на свежую и умывшись, Кэйа вернулся в комнату. У него оставалось совсем немного времени, чтобы забрать кое-какие вещи с собой, пока Эльзер не поднялся сюда. Как он убедит его поехать вместе, как объяснит, к какому «доктору» им нужно, — Кэйа еще не задумывался. Он уповал на их добрые отношения и на доверительность Эльзера. Когда все было готово, Кэйа положил коробочку с подарком Дилюку на прикроватный столик, рядом с увядшим огнецветом. Пришедшую в голову идею с прощальной запиской он отмел сразу: он не шел умирать и не отплывал в другую страну. Они наверняка еще встретятся, причем при совершенно глупых, неожиданных для них обоих обстоятельствах — в этом он даже не сомневался. К тому же Кэйа знал: в момент, когда их пути разойдутся окончательно, не хватит ни слов прощания, ни пожеланий жить долго и счастливо.