Четвертая звезда

Ему снился один и тот же сон. Мальчишкой он следовал за высокой фигурой в плаще цвета ночного неба, усыпанного звездами. Небо над их головами было затянуто тучами. Кэйа ничего не видел за проливным дождем и густой безлунной тьмой, кроме куска плаща да облаченной в перчатку руки отца, сжимавшей его собственную. Они спешили, но он не понимал, куда и зачем. Боль в правом глазу была нестерпимой, бинт насквозь пропитался кровью. Вся голова полыхала огнем, хотя телу было холодно, и собственный плащ — все, что осталось от матери и от старого дома, — едва согревал. «Скоро тебя заберут, — голос казался очень далеким. Кэйа боялся, что начал терять слух. Все его чувства обратились вовнутрь, реагируя на изменения в теле. — Нужно еще немного подождать». Он что-то спросил у отца, сжимая его руку. Там, где они остановились, было спокойно. От каменного изваяния одного из людских богов исходило бирюзовое сияние и тепло. Кэйа едва справился с порывом прижаться к боку статуи — вместо этого он стиснул кулаки и встал поодаль. «Прости, Кэйа. Ты наш последний шанс…» — он знал, что за этим последует, но ничего не произошло. Косые струи дождя замерли, вода застыла мириадой блестящих в голубом сиянии длинных капель. Вокруг стремительно светлело. Небо и лес отрезало высокими каменными сводами подземного храма. Дождь с ветром растворились в священной тишине места, где Кэйа был впервые. …Он шел за высокой фигурой в плаще с узором, повторяющим рисунки созвездий в вышине купола храма. Скинув капюшон, Кэйа вертел головой и во все глаза глядел на вещи, подобных которым наверху и в помине не было. Каменные деревья и цветы переливались всеми цветами радуги. Механические птицы из хрусталя пели так, будто руки искуснейших мастеров играли на нескольких инструментах. Выступающая из круглых отверстий в стене вода текла снизу вверх, собираясь в небольших бассейнах на границе окружности свода. Однако вокруг почти не было людей. Заметив маску мага Бездны у одного из послушников в серой мантии, Кэйа испуганно прижался к отцу. Длинная рука в перчатке приобняла его за плечо и повела дальше. Только спустя время, привыкнув, Кэйа заметил, что людей здесь не было вообще. Тогда он еще не знал правды — от горечи и сожаления о выборе, который он не хотел делать, его отделяло несколько шагов. «Это небо, — сказал ему в тот день отец, указав сучковатым пальцем в потолок, — такое же, как над Тейватом. Ненастоящее». И затем он поведал ему про судьбы созвездий и людей, избранных богами. Про Кхаэнри’ах — отвергнутую и уничтоженную богами землю. Про кровь, что текла в Кэйе, и про проклятие, что неизбежно его настигнет, если он не изменит свое тело. Сказочность хрустальных птиц и каменных цветов померкла еще до того, как они оказались у корней белого, как мел, дерева. Кэйа помнил, как тосковал по встречам с отцом, но сейчас он бы отдал все, чтобы вернуться к родным прериям Натлана и сесть у горячего костра, слушая байки о далеких странах, а не историю павшей империи. Он до конца не мог поверить в рассказ, что должен разделить его еще пока маленькую жизнь на безоблачное прошлое и полное мрачных чаяний будущее. И пока маги с черными руками и в шкурах животных собирались вокруг них, пока его водили вокруг белого дерева, которое называли «мировым древом», пока отец крепко сжимал его ладонь и заставлял касаться сухой меловой коры — все это время Кэйа не верил. Он смотрел украдкой на созвездия на потолке и мечтал, чтобы хоть одна звезда увидела его и наделила силой убраться из этого места. Страх, незаметно нарастающий, обхватил его змеей за горло, когда отец воскликнул то ли радостно, то ли облегченно. Одна ветвь засветилась от касания руки Кэйи, кора вдруг стала прозрачной, как стекло, и Кэйа различил тонкую сеть артерий внутри дерева — светло-розового цвета. «Ирминсуль принимает тебя, — сообщил ему отец так, будто это была самая благая новость на свете. — Отныне ты сын империи. Ты будешь служить ей, как и я, и она станет служить тебе». Но Кэйа не хотел быть чьим-то слугой или чтобы служили ему. Он не хотел, чтобы маги с безобразными масками кланялись в ноги и бормотали «Ваше Высочество». Он не хотел понимать их язык, но начал понимать, как только Ирминсуль вошел с ним в резонанс. Он не хотел видеть картины прошлого, но, касаясь дерева, видел и наблюдал больше, чем рассказал ему отец. Воспоминания других людей — тех, кого раньше называли кхаэнрийцами, — обагрили светлые цвета храма. Кэйа был напуган, как никогда в жизни, и с ужасом смотрел на разворачивающиеся картины прошлого не в силах отвести взгляд. Отец сжал его за плечи и потащил дальше, к небольшой постройке из серого камня в дальней части зала. Они вошли внутрь, отец усадил его на возвышение, напоминающее по форме ладью — заостряющиеся концы торчали вверх, по бокам были бортики. Лампады, расставленные в углах комнаты, испускали пряный землистый запах. Когда Кэйа почувствовал, что силы покидают его, отец помог ему лечь. Сквозь маленькое решетчатое окно в потолке едва виднелся свет. Потом, когда веки отяжелели, померк и он. Кэйа очнулся от резкой боли, хлынувшей под веки. Правая часть лица онемела, сгорая в огне; тело не слушалось — ни сбежать, ни оттолкнуть. Что-то вползало ему под кожу, у самого виска, что-то разгрызало его плоть и въедалось в него. Кэйа издал первый, слабый крик, когда паразит вгрызся под веко, разгораясь ярким пламенем по всему лицу. Он распахнул глаза и увидел сквозь кровь и слезы белый свет. Отец склонился, низко надвинутый капюшон скрывал его лицо: «Терпи, Кэйа! Ты наша последняя надежда. Ты должен принять Ирминсуль». Отец гладил его по голове и шептал что-то про славное будущее, про проклятие, про то, что Кэйа сможет пережить его, про то, что он станет спасителем, и про много других вещей, бестолковых и далеких от того, что помогло бы ему справиться с болью. Паразит, который они называли Ирминсулем, разрастался под его кожей, словно пожирал плоть и становился его частью. Кэйе пришлось зажмурить правый глаз, но он отказывался закрывать оба. Тусклый свет, проникающий сквозь прутья решетки, исходил от созвездия, которое волной огибало край сводчатого потолка храма. Он надеялся, что если эти звезды, как и говорил отец, связаны с богами, то кто-нибудь услышит его. Сначала Кэйа молился, чтобы заснуть и пережить боль. Но спустя часы, когда боль переросла в страх и отчаяние, он стал молиться о смерти. Взволнованный голос отца пробивался через толстый кокон из затухающей агонии, облепившей все его тело. Правый глаз все еще горел, но Кэйа уже не чувствовал, как что-то пытается сожрать его изнутри. Ему становилось холодно и сонно. Твори свою волю «Ты слышишь, Кэйа? Все закончилось. Все хорошо». таков да будет весь Закон. Щеки коснулась прохладная рука. Кэйа не разглядел, кто это был. Все стало смазанным, нечетким. Свет из окошка засиял ярче, дробясь на неровные сполохи над лицом Кэйи. Потом сияние окутало его. И все исчезло. …Кэйа ступал за фигурой в черном сюртуке, обагренном кровью. Нынешний капитан кавалерии нес тело их отца — приемного для Кэйи — всю дорогу от места убийства. Они оба молчали, когда Дилюк забрал его жизнь на последних минутах, прекратив мучения. Кэйа отпустил рыцарей и, отправив за подмогой, велел им молчать о том, что они успели увидеть. Лишь после долгого разбирательства и освидетельствования нескольких смертей они с братом отправились домой. К тому моменту тело Крепуса остыло, а огонь во взгляде Дилюка потух. Кэйа вбежал на винокурню первым, чтобы разогнать всех слуг и быстро поведать Аделинде о случившемся. Время разбивалось на неравные промежутки: то тянулось, как вязкая смола, то пролетало незаметно. С самой минуты, как Кэйа застал кровавое побоище, его не покидало ощущение, что все идет так, как должно. Было ясно, как день, что нападение подстроили. Для Кэйи не имело значения, кто оказался инициатором — Фатуи или маги Бездны, подозрения пали на тех и на других. В тот день его занимали иные мысли. Он боялся часа, когда Крепус или Дилюк узнают правду о нем. Какая ирония, что, столкнувшись лицом со смертельной угрозой, именно Крепус оказался тем, кто поддался злой силе и погиб от нее же. Мир полон неожиданностей. Но Кэйа ошибся, когда поспешно решил, что Дилюк готов принять еще одну правду — то, что его приемный брат скрывал от новой семьи, принявшей под свое крыло, годами. …Кэйа шагал за фигурой капитана, белеющей на фоне неба, которое застилали дождь и тучи. Сюртук и жилет Дилюк оставил на винокурне. Кэйа полагал, что его выставят взашей и скажут на прощание пару ласковых. Он был к этому готов. Ему лишь стало жаль, что он не сможет разделить горе брата и выстоять против новых проблем плечом к плечу, как они всегда делали. Жаль, что Дилюку придется слишком рано повзрослеть. Горечь и сожаление об еще одном выборе, перечеркнувшем все, что он любил в своей новой жизни, Кэйа наглухо запер в сердце, прислушиваясь не к нему, а к звукам бури. Он знал, что все этим закончится, и он был достаточно силен, чтобы справиться. К чему он был не готов и что не предугадывал — настигло его скоро, в блеске меча брата и в полыхнувших языках пламени на его лезвии. Дилюк смотрел на Кэйю с той же решимостью, что и на отца, перед тем, как оборвать его жизнь. Страх пришел запоздало, схлестнувшись с неверием и с куда большим сожалением, чем Кэйа испытывал изначально. В глазах Дилюка он был пригревшейся змеей, которая выползла из того же гнезда, что и маги Бездны. Дилюк приказал ему обнажить клинок. Кэйю мутило — он не хотел драться с братом, даже защищаться. Но что-то еще, кроме его слов и кроме следующего неотступно наставления отца, заставило его сделать это. Он не мог умереть так глупо, без борьбы, хоть и знал, что не станет бить в ответ. Или, возможно, он еще верил, что ему есть, за что сражаться. В тот день он думал не только о Дилюке и о себе, но и о Джинн, о Варке, об Аделинде. О том, что инцидент с драконом — лишь начало чего-то большего и что он может, нет, должен выяснить причины и сделать все, чтобы избежать новых смертей. Отец с его идеалами о давно павшей Кхаэнри’ах, тот звездный храм, мертвый отросток Ирминсуля на его лице, проклятие его нации — все это было далеким, так и не затронувшим его жизнь. Но Мондштадт, которому однажды надлежит пасть жертвой во имя возрождения великой империи, стал его домом. Если бы Дилюк послушал, ради какой клятой идеи Кэйа поднимает на него меч, то расхохотался бы в лицо. Если бы Кэйа произнес это вслух, то и сам бы себе не поверил. В тот день он не рассчитывал выжить против человека, избранного богами. Бушующее пламя обрушилось на него, ломая клинок, и облизало его лицо жаром. Дилюк намеренно сдерживал силы, словно вновь и вновь давал ему шанс. Выронив бесполезную рукоятку с обломком меча, Кэйа попятился и упал. Занесенный над головой брата, охваченный огнем клеймор осветил его искаженное яростью и болью лицо. Кэйа закрылся рукой, но вместо ожидаемого жара почувствовал волну холода. Клинок брата низко зазвенел, столкнувшись с невидимым барьером. Подняв голову, Кэйа увидел сине-белые сполохи в форме мелких треугольных пластин, тесно примыкающих друг к другу и образующих стену между ним и Дилюком. Холод усилился в разы, ворвался в бушующий ветер, обратил капли дождя в ледяные кристаллы и закружил вихрем вокруг огня. Кэйа вскочил и, пока были силы, побежал прочь от Дилюка и от места, куда он больше никогда не вернется. Сполохи вскоре исчезли, снова стало темно. В тот день он не сразу понял, что магия, которая спасла его жизнь, принадлежала ему. И что боги, столько раз остававшиеся глухи к его мольбам, обратили свой взор в момент, когда Кэйа меньше всего этого ожидал. В тот день… Кэйа остановился, сообразив, что ноги его принесли к статуе семерых. Подол сюртука оттягивала новая ноша, холодя бедро. Достав из кармана Глаз бога, Кэйа рассмеялся. Он посмотрел на каменное изваяние, укутанное голубым свечением, и упал на колени — ноги не держали его. Кэйа ощущал себя легко, как никогда: он избавился от груза правды, он мог не врать больше. Хотя бы одному человеку. Но эта легкость рождала удушающую, ледяную пустоту. Пустоту, в которой не будет брата. * * * Кэйа впервые за очень долгое время проснулся в тепле. Голые лицо и руки обдувал морозный ветер, воздух, который он вдыхал, был холодным, но он больше не мерз. Пошевелив пальцами на правой руке, Кэйа понял, что раны еще не зажили: запястье отозвалось слабой болью, в ладони ощущалось покалывание. Меж ребер, чуть выше крестовины ныло так же противно, как прежде. Но самая главная перемена произошла — он почти перестал чувствовать холод изнутри. — Он замолчал? — голос Джинн звучал совсем близко. — Мы его не разбудили? Следом Кэйа услышал шорох подошв, будто кто-то тихо подошел к нему. Человек, постояв рядом, зашагал обратно, к треску костра и стуку медных кружек. Что-то разливали в посуду, запаха Кэйа не почувствовал. Зато отчетливо чувствовал жажду. Джинн. Что здесь делала действующий магистр Джинн? — Нет, спит беспробудным сном, — сообщил Альбедо. По его голосу нельзя было сказать, удалось ли Кэйе обмануть его или тот соврал. В любом случае Кэйа мысленно поблагодарил его. — О чем ты говорила? — Ах да, фестиваль. Я получила письмо от Гильдии охотников, и ко мне лично приходил Сайрус от Гильдии искателей приключений. Они просят перенести праздник на середину лета из-за опасения, что нападения монстров участятся. — Ты ведь не согласилась? В груди екнуло, Кэйа затаил дыхание. Уж его присутствию он мог бы не удивляться, но Кэйа вдруг понял, что давно не видел и не слышал его. В Мондштадте они могли пересекаться несколько раз на неделе, а то и на дню, даже если не очень-то и хотелось. Не считая его личных командировок в Ли Юэ и периодических рабочих поездок братца куда бы то ни было, они мозолили друг другу глаза настолько часто, что Кэйа невольно к этому привык. Оттого странно было слышать голос Дилюка. Странно и… нерадостно. — Как я могла согласиться? — Джинн вздохнула. — Я понимаю их страхи, я боюсь того же, но мы не можем за пару недель известить всех людей на Тейвате, что фестиваль вина переносится. — Если не отменяется, — добавил Альбедо. — Середина лета не лучший период, эти месяцы выпадают на другие праздники и на период защиты научных работ в Академии. Торговцам не будет никакой выгоды приезжать ради горстки покупателей из местных. — Ты прав, конечно, но и в их словах есть зерно правды. Дилюк, что скажешь? Разговор ненадолго сменился затишьем. Похоже, кроме Альбедо, Джинн и Дилюка, в пещере никого не было. Кэйа почувствовал слабое облегчение. — Я не вижу смысла ни переносить фестиваль, ни отменять его. Может, у рыцарей и не хватает рук, чтобы усилить патрули, но вместе с Фатуи они отлично справляются. Разве нет? — Не могу поверить, что слышу это от тебя… Кэйа бы воодушевленно поддержал Джинн, если бы не знал того, о чем была не в курсе она. И он бы вмешался, будучи капитаном Ордо Фавониус, даже если бы от него снова попытались что-то скрыть, но голосом разума, благо, стал Альбедо: — Всю грязную работу с монстрами выполняет Ордо Фавониус, а не Фатуи. Мы не знаем, принесет ли их присутствие на фестивале облегчение или проблемы. — Они уже дважды очень настойчиво предлагали свою помощь с организацией праздника, — добавила Джинн. — Вот почему я думаю о переносе. Дилюк, как и ты, я не люблю полагаться на беспочвенные домыслы, но тут невооруженным глазом видно: им выгодно само проведение фестиваля. — Многие мондштадтцы возвращаются в эти дни домой. Допустим, вы отмените праздник, но это не избавит вас от необходимости усилить охрану дорог и населенных пунктов, — возразил Дилюк. — Если выбирать из двух зол, я бы остановился на том, которое принесет меньше проблем. Пускай Фатуи считают, что им не нужно менять свой гипотетический план. Фестиваль пройдет, как обычно, а за оставшееся время мы займемся сбором информации, чтобы принять контрмеры. Если потребуется. — Мы? — в вопросе Альбедо звучала усмешка. — Ты официально предлагаешь рыцарям свою поддержку? — В сфере торговли обширная сеть информаторов, а у меня хорошие связи со многими из них. Кому, как не тебе, знать, капитан. — И то верно. — Ладно, подождите минутку… — Джинн казалась усталой. Кэйа снова почувствовал укол совести: он не представлял, сколько свалилось на нее за эти недели. В другой ситуации он, как всегда, взял бы часть дел на себя. Сейчас же ей приходилось тянуть все самой: едва ли другие капитаны могли позволить себе дополнительную работу. Они и в относительно мирное время не могли. — Вы хотите ничего не менять, я права? Заставить рыцарей обеспечивать безопасность жителей, отгонять монстров и следить за действиями Фатуи в условиях банальной нехватки людей? — Дилюк прав: все это придется делать, даже если праздника не будет, — сказал Альбедо, сменив изначальное мнение. — Если только мы не запретим им въезд в Мондштадт. — Нет, это уже слишком, — вздохнула Джинн. — Значит, будь по-вашему. Я попрошу Лизу поднять этот вопрос на следующем собрании и оповестить остальных. — Проще поймать врага на горячем, — сказал Дилюк. — Мы не раз проворачивали подобные авантюры с сэром Кэйей. Прошлый инцидент с железными птицами удалось удачно разрешить именно благодаря… его плану. Кэйа не выдержал и закатил глаза под закрытыми веками. Ради семерых, какой же он заносчивый — «сэр Кэйа», надо же. Еще и его приплел к своему вранью. Хотя больше всего Кэйю бесило то, что Дилюк в этом деле обманывал даже Джинн. А вот насчет Альбедо он не был уверен. Чем больше Кэйа подслушивал, тем больше убеждался в своей теории: эти двое действовали вместе. — Я понимаю, о чем ты беспокоишься, — сказал Альбедо. — В ваше отсутствие мы с Эолой позаботимся о Фатуи в Мондштадте. Сейчас лучше сосредоточиться на поиске причины болезни, чтобы остановить рост заражений. В их отсутствие? — А маги Бездны? — спросил Дилюк. — Если выползут слухи о них, проблем не оберешься. Кэйа почувствовал себя как человек в пустыне, который искал оазис, а его окунули с головой в соленое море. Изолированный от внешнего мира так долго, он вдруг оказался в океане информации, но вместо ответов возникали новые вопросы. Сколько же он пропустил? — Маги Бездны — моя личная забота. — Ты собираешь вокруг себя хиличурлов из-за этой своей личной заботы, — отчеканил Дилюк так, будто отчитывал ребенка. — Я разберусь. — И они напали на Кэйю. Прошлым вечером. Джинн кашлянула и предложила налить всем вина. Сжав правую руку в кулак, Кэйа затаил дыхание. Казалось, что в такой тишине его выдаст бешено колотящееся сердце, но о нем словно забыли, не считая его имени, всплывающего в разговорах то тут то там. — Не думаю, что это связано, — осторожно сказал Альбедо. — Кэйа упоминал о возможной слежке. Вероятно, им он тоже интересен, но по другим причинам. Спроси у него сам. Что спросить? Ему-то откуда знать? Кэйа едва держался, чтобы не вскочить и не закричать: «Пожалуйста, хватит перескакивать с темы на тему, просто объясните, что тут происходит, всем станет легче, особенно мне». Но он слишком хорошо понимал, что никаких объяснений и раскладываний по полочкам не будет. В какой-то степени каждый из присутствующих скрывал какую-то тайну, а то и не одну. — Я соглашусь с Дилюком, — робко вмешалась Джинн — единственная, у которой вместо кучи тайн был бесконечный клубок забот. — Это очень опасно. Что ты думаешь делать дальше с магами? — Это все еще лучшие подопытные и единственные, которым удалось выжить, не считая Клауса. Пока Фатуи имеют картбланш на просиживание штанов в моей лаборатории, они не будут распространяться о магах Бездны. Куда сложнее скрывать от них информацию о зараженных среди людей. — Клаус… Как он? — Дилюк по-прежнему говорил холодно, но на имени слуги его голос прозвучал немного глуше. — Приходит в себя. Я его оставил помогать Сахарозе. Парень не против, а мы пока следим за его состоянием. Хотя я предполагаю, что он просто боится показываться тебе на глаза. — Я навещу его, когда мы вернемся. — Давать громкие обещания, видимо, у вас семейное, — фыркнул Альбедо. — Сомневаюсь, что после разведки в Пещере звездного сияния у тебя будет время на такие мелочи. Пещера звездного сияния — так вот оно что! Вот о ком говорил Альбедо. Но он упоминал «отряд Ордо Фавониус и кого-то из покровителей Мондштадта». Второй был, скорее всего, Дилюком, а вот Джинн на целый отряд не тянула, даже если приплюсовать к ним Кэйю. — Ладно, достаточно, — Джинн хлопнула в ладоши и встала — слышно было по скрипу кожаных сапог. — Перерыв на завтрак. Кэйа все еще спит? — Я проверю, — предложил Дилюк. Уже завтрак? Ах да, братец говорил, что хиличурлы напали на него прошлым вечером. Видимо, вчерашний день уже прошел. Ничего удивительного: Кэйа чувствовал себя так, словно отлично выспался. Дилюк сел рядом. С его груди убрали влажное полотенце, несколько теплых капель упало на руки. В воздухе сладко-остро запахло огнецветом. Дилюк отжал воду, затем взял полотенце с его руки и проделал то же самое. Ухо тронуло тихое: «Ты ведь не спишь?» — и Кэйа запоздало понял, как близко к нему Дилюк. По шее пробежали мурашки. Он ухмыльнулся, сдавшись: — Давно догадался? — Сразу, как ты перестал бормотать во сне. Еще и дыхание затаил, пока подслушивал. Кэйа скривился. Что ж, по крайней мере, Дилюк не планировал скрывать от него что-то из утреннего разговора. — Повязка? — Держи, — в руку вложили кусок ткани. — У тебя на лице был лед, пришлось убирать. Джинн и Альбедо ничего не видели, я не пускал. Кэйа ощутил прилив благодарности и разозлился на себя за это. Нацепив привычным движением повязку на лицо, он открыл глаза. Дилюк смотрел на него хмуро и слегка… Кэйа не мог подобрать слов, но от этого взгляда ему было неуютно и хорошо одновременно. Вообще-то, не таким он себе представлял момент, когда Дилюк узнает о его маленькой тайне под повязкой. Он не особо переживал насчет шрама — куда хуже было бы, узнай тот о причине его появления или что с самим глазом, из-за которого Кэйа повязку и носил. Начались бы лишние вопросы, догадки, предположения. Дилюк хоть и уважал чужое личное пространство, но его уважение заканчивалось там, где начинались хоть какие-то ниточки к Ордену Бездны или Фатуи. Кэйа перевел взгляд на часть пещеры, видную из-за приподнятого полога палатки. Джинн и правда занялась вином: выливала уже вторую бутылку в чайник. Подогреть его, что ли, удумала? Альбедо тоже с чем-то возился неподалеку судя по звукам. — Кажется, я слышал то, что не должен был услышать. — Чепуха, — Дилюк помог ему сесть. Ну да, чепуха. Братцу же не приходилось торчать в неведении целыми днями. — Это уже не имеет значения. — Кэйа! — второе крыло полога откинулось, в палатку юркнула светловолосая макушка Джинн. От подруги пахло цветочными духами — такими же, как на дне рождении Дилюка. — Как себя чувствуешь? Я слышала, что Альбедо тебя совсем не жалел своими изнурительными тренировками. — На тренировках я хотя бы соблюдал технику безопасности, — донеслось из другого края пещеры. — Чего я бы не сказал про сэра Кэйю! — Сэр Кэйа и техника безопасности — вещи априори несовместимые, — прокомментировал Дилюк. Вместе с Джинн они помогли Кэйе подняться на ноги и выйти из палатки. Чувствовал-то он себя отлично, а вот в теле по-прежнему была слабость. Мышцы от каждого движения болели. Хотя бы не холод. Без холода и дышать стало легче, и боль была терпимее. — Раньше я думал, что господин Дилюк и Фатуи — вещи несовместимые, — брякнул Кэйа. Плечо, на которое он опирался, напряглось, но в лице Дилюк не поменялся. — Ан нет, побратались. Долго я спал? — Ты же ничего не знаешь, — спохватилась Джинн. Она помогла ему сесть на табурет, придвинутый к костру. Дилюк набросил на него свой рюшечный сюртук — Кэйа хотел было отказаться от столь щедрого жеста, но хранившая жар хозяина одежда объяла его приятной волной тепла, что он заглох и возмущаться не стал. — Примерно понимаю. Я встречался с одним офицером в Спрингвейле, когда заглядывал к Сахарозе. — Ты был в Спрингвейле? — воскликнули Дилюк и Джинн почти одновременно. И если Джинн — с неприятным удивлением, то братец снова не отличился эмоциональным диапазоном. — В ночь, когда Альба умерла, — прислонившись спиной к ящикам, Кэйа неотрывно смотрел на Дилюка. Тот в свою очередь, сев напротив, с большим интересом разглядывал языки костра, чем внимал его признаниям. — Фатуус по имени Арсений сказал, что их очень интересует «вспышка новой болезни». Тогда Джинн еще ничего не знала, а я об этом разговаривал только с Альбедо. — Да, — подхватил Альбедо, присоединившись к ним. В руках он нес поднос с едой: легкий овощной салат, вареные яйца, галеты и закатники. К последним Кэйа успел охладеть, но оживился, заметив знакомый сорт с винокурни. — После первого случая с зараженным человеком я направился в Ордо Фавониус предоставить отчеты своих исследований. Как оказалось, Джинн уже все знала от Дилюка. Я лишь дополнил картину. Не Дилюк ли говорил, что не станет помогать Фатуи с рыцарями? А теперь… Интересно, что бы это значило? — Точнее, я перехватил корреспонденцию Фатуи с информацией о заражениях среди животных и монстров, — поправил Дилюк. — Затем сразу направился в штаб Ордо Фавониус. Мы с Альбедо слегка разминулись. «Вот как ты все обставил», — подумал Кэйа, набивая рот сухими галетами. — У Фатуи надежные источники информации, — признала Джинн. «И один из них прямо перед вами», — так и подмывало сказать Кэйю. А Джинн тем временем продолжила: — Они и так знали слишком много, действуя из тени. Мы решили, что разумнее держать их организацию на виду и дать огласку болезни до того, как поползут слухи с вражеской стороны. Так мы хотя бы избежали лишней паники. — Другими словами, раскрыли их козырь в свой ход, — Кэйа понимающе кивнул. Он как раз дожевал половинку яйца. — А теперь вы хотите поймать их с поличным во время фестиваля, когда они сделают неосторожный шаг. — Есть две проблемы, — перебил его Дилюк. — Первая: мы не имеем ни малейшего представления, на чем их ловить. Вторая: мы можем сделать неосторожный шаг раньше и дать им то, чего они добиваются. — И что это за неосторожный шаг — ты пока тоже не имеешь ни малейшего представления, конечно, — с улыбкой процедил Кэйа. — Да, братец? Дилюк наконец посмотрел ему в глаза, и Кэйа ощутил злую радость: тот был растерян. О, вряд ли ему придет в голову, что Кэйе известно о его дружеских беседах со снежнийскими офицерами. Но Дилюк точно задумался, чего он добивается и почему. — Кстати, Кэйа, Сара из «Хорошего охотника» приготовила кое-что для тебя, — громко сказала Джинн явно с намерением разрядить обстановку. — Я сейчас. Оставив их ненадолго, она вернулась с небольшой коробкой. Внутри лежали завернутые полукольцами печенья, присыпанные орешками и пудрой. — Это лунные пряники, особое угощение из Ли Юэ. Их обычно пекут на осенние праздники, но Сара узнала рецепт и стала их делать каждые выходные. Она волнуется, что тебя давно не было, и попросила Лизу передать пряники. — Не стоило… Это же… — Кэйа хотел сказать что-то еще, но все слова вылетели из головы. Взяв один пряник, он ощутил сладкий аромат миндаля. Кэйа этого не заслуживал. Не после того, что произошло с Мондштадтом по его вине. — Что, потерял былое красноречие, пока жил в глуши? — поддел Дилюк. Он смотрел за его молчаливыми попытками сначала откусить от пряника, а потом разломать его надвое. Из-за боли в правой руке и упадка сил Кэйа не мог осилить даже такое простое действие. — Давай. — Обойдусь, — огрызнулся он. — Давай, — повторил Дилюк, вырвав пряник. В этот момент рукав рубашки на правом запястье брата задрался, на свету блеснула тонкая полоска серебра с круглым украшением в виде анемонии. Разломав и отдав ему одну половину, вторую Дилюк съел сам. — А теперь самое главное — гостинец от винокурни, — Джинн достала чайник. Из приоткрытой крышки и правда доносились терпкие виноградные нотки с парочкой специй. Кэйа подставил приготовленную кружку, тут же столкнувшись ею с кружкой Дилюка. — Ну будет вам, как дети малые, в самом деле! — возмутилась Джинн. Оба так же почти одновременно уступили друг другу, и первым свой напиток получил Альбедо, который счел мудрым оставаться в стороне от семейных разборок. Джинн подняла кружку: — За будущее Мондштадта! — За будущее Мондштадта, — Альбедо к ней присоединился. Он даже улыбнулся. Кэйа почувствовал, что большая часть льда, сковывающая его плотным коконом, истаяла: не только снаружи, но и внутри. Из-за слов Джинн, которая была все такой же любящей и чудесной подругой. Из-за заботы людей, которые до сих пор помнили его. Из-за проклятого Дилюка, который принял его подарок — серебряный браслет. И который тоже поднял кружку, посмотрев на Кэйю и сказав: — За будущее Мондштадта. Оставался только он. — За Мондштадт. Так что можно было притвориться, что все в порядке. Хотя бы ненадолго. Во всяком случае, так казалось Кэйе, пока он не сделал несколько глотков. — Это не вино! — Еще бы это было вино, — Дилюк цокнул языком. — Это безалкогольное вино, «Предвестник зари», — разъяснила Джинн. — Ты же сам подал идею с названием, разве нет? — У меня не было идей называть горячий сок безалкогольным вином! — В твоем состоянии ничего крепче воды с соком пить вообще нельзя, — заявил Альбедо. — Ноги не протянешь, но постельный режим я тебе однозначно продлю. — Ой, правда, Кэйа, это было ужасно. Когда Дилюк тебя принес, у него было такое лицо, будто ты вот-вот… — Ну-ка, какое у тебя было лицо? Такое? — Кэйа не мог упустить столь прекрасный момент, чтобы поддразнить братца. Ради этого он даже постарался очень натурально скорчить рожу — проблем с пародированием Дилюка у него никогда не было. — Или такое? — Кэйа, ну серьезно… — Ты весил как два мешка редьки, — раздраженно перебил Дилюк. — Одного льда фунтов на сорок. — Забавное было зрелище, кстати. Я сразу и не понял, что он тебя притащил, а не хиличурлского снеговика, — добавил Альбедо. С изумлением Кэйа заметил, что и главному алхимику Ордо Фавониус ничто человеческое не чуждо: прижимая кружку ко рту, он прятал ухмылку. С этого угла только Кэйа ее и видел. — И вовсе не забавное! Ты за него трясся не меньше Дилюка. — Он мой коллега и объект для опытов, это разумная реакция, — возразил Альбедо сдавленным голосом. То, как он неумело затаивал смех, подкупало Кэйю до невозможности: даже злиться на Альбедо не получалось. — Какое ревностное отношение к своим подопытным, — прищурилась Джинн. — То-то вы не могли поделить, кто будет оказывать первую помощь. — А у Альбедо тоже было «такое» лицо при этом? — Кэйа хихикал, не скрываясь, и вовсю подзуживал Джинн на красочный рассказ. Та распалялась редко, но если начинала — ее было не остановить. — Да, вот такое, — Джинн нахмурилась, выпятила губы и почесала рукой подбородок. Кэйа засмеялся заливисто в голос. — Остановись, а то я решу, что у Альбедо появился клон! — Немного похоже, — согласился со всей серьезностью ученого Альбедо. — Только я другой рукой за подбородок держусь. — Ой, точно. А вот лицо Дилюка… — Подожди, дай Дилюка я покажу, — Кэйа вскочил. Его тут же зашатало, как на корабельной палубе, и он едва успел ухватиться за край ящика, восстанавливая равновесие. На ящике лежали перчатки Дилюка — те самые, которые Кэйа носил с собой, для пиро-бабочек. На секунду он прилип к ним взглядом, почувствовав себя странно, но сейчас было кое-что важнее дурацких перчаток. — Готов поспорить, он выглядел так. А еще обязательно раздувал ноздри, вот так. — Я не раздуваю ноздри! Ох, возмущение Дилюка дорогого стоило. Кэйа и забыл, как он скучал по этому чувству. Забыл, что ему до дрожи нравится выводить братца из себя, любоваться, как его лицо искажается от досады или бессильной злости, и слушать, как его голос срывается на те подростковые нотки, которые у него не выветрились с возрастом. Просто удивительно. Интересно, кто-нибудь замечал, кроме него? — Еще как раздуваешь. — Он прав: раздуваешь, — счастью Джинн не было предела. Она-то вместе с Кэйей ребячилась от души. — Да? Тогда моя очередь. Сейчас я покажу, какое было лицо у тебя, Джинн, — Дилюк специально выделил ее имя, намереваясь немедля исполнить угрозу. Бездна. Братец даже поднялся и принялся перевязывать волосы в высокий хвост, как у Джинн. Челка у них непостижимым образом из года в год была идентична, поэтому сильно стараться не пришлось. Кэйа навалился на ящики, чувствуя, что дыхания в легких из-за смеха уже не хватает. И понял, что именно захватило его внимание в первый раз, когда он глянул на дилюковские перчатки. Улыбка прилипла к его губам. Уходя ко Дворцу погребенной столицы, он оставил письмо от Дилюка на этом же ящике. Обрывок, из которого удалось разобрать примерно половину. Выходит, что Альбедо или Дилюк нашли и избавились от него. Поймав на себе взгляд мертвой лазури, Кэйа быстро перевел фокус внимания на брата. Альбедо улыбался, как и он: одним ртом, фальшиво. Дилюк так и не заметил перемены в них — войдя в роль, он вкратце пересказывал все, что Джинн успела наговорить, пока Кэйа был без сознания. Он был хорош в актерской игре настолько, что даже со сложным коктейлем из чувств внутри себя Кэйа ощутил легкий импульс восторга. В конце Джинн захлопала, а Дилюк раскланялся. Кэйа предложил прежде, чем до него дошло, что именно он предлагает: — А меня изобразишь? Братец придал лицу самый невозмутимый вид из возможных и повернулся к Альбедо: — Будешь так любезен одолжить свой меч? Боюсь, что для сэра Кэйи мой окажется чересчур большим. Глубоко вздохнув, Кэйа призвал себя к рассудительности. Всего на секунду ему захотелось сморозить одну из самых глупых шутеек в своей жизни, но тут Дилюк со своими двусмысленными формулировками сам был виноват. Тем временем названый брат уже пару раз перекинул в руках чужой меч, привыкая к его весу и балансировке, а затем принял стойку, заведя левую руку за спину и слегка отведя плечо назад. Приподнял подбородок. Замер. Кэйа сжал кружку в руке, наблюдая за Дилюком, как завороженный. Это было странное, но знакомое ощущение. Похожее на то, когда они передразнивали друг друга в детстве и затем в юности, когда Кэйа мог смотреть на Дилюка, словно в зеркало. Они раньше были не просто похожи ходом мыслей, хотя и внешне, и в повадках отличались. Они обожали повторять. Поэтому они знали друг друга так, как их не мог знать никто другой. И почему это… не изменилось. — Один в один, — восхитилась Джинн. Она громко охнула, когда Дилюк в последнем штрихе претенциозно провел пальцем по лезвию меча. — Я и не замечала, какой Кэйа манерный. — До меня все еще не дотягивает, — кисло возразил Кэйа. — Да что ты, — Дилюк, вернув меч его законному владельцу, подхватил кружку с вином и картинно покачнулся. Так, будто был пьян. Затем опрокинул в себя всю кружку, жеманно повернулся боком, слегка выпятив бедро, и громче, чем хотелось бы, продекламировал: — Я — бестолковый капитан, который любит решать проблемы алкоголем. — Перебор, — Кэйа дернул плечом. — Верно, — вдруг согласился Дилюк, не меняя высокие интонации в голосе. — Я сделаю вид, что просто собираю здесь информацию. Пусть все думают, что я не так прост, как кажется. Эй, бармен, налей мне бочку абсента, чтобы я ходить не мог, даже если потом я буду утверждать, что сам доберусь до дома. — Вы только посмотрите, кто здесь, — повысил тон Кэйа, скрестив руки и встав в позу высокомерного кретина. Чеканить слог Дилюка было детской забавой, что уж проще. Накинутый сюртук на плечах добавлял полноты картины. — Ах да, ужель к нам сам капитан кавалерии без кавалерии пожаловал? Смею напомнить, что скакуна у него нет, но я это шутки ради говорю, ни на что в целом не намекаю. Я не желаю знать, сколько Нимрод пьет, пока он за это платит, зато сэру Кэйе я просто из принципа буду наливать виноградный сок вместо вина. — Какой кошмар, — демонстративно округлил глаза Дилюк, для вида всплеснув руками. — К слову, никто не замечал, как тут жарко? Кажется, будто я недостаточно пуговиц на рубашке расстегнул. Репутация Ордо Фавониус? Имидж капитана? Все это пустые слова. — Сэр Кэйа, видать, совсем перепил, раз не помнит, что его форменная рубашка на пуговицы не застегивается, — дернув себя за край нижней одежды, весело напомнил Кэйа. — Но я всегда любезно проведу экскурсию по всему гардеробу самого богатого выпивохи нашего заведения, потому как всю его одежду глазами до дыр протер, особенно на бедрах. — А я в очередной раз напомню, что барная стойка предназначена, чтобы на нее садиться и ложиться в немыслимых позах, после стакана эдак седьмого, когда душа просит выступлений, а задница — приключений, — сохраняя удивительное спокойствие и чуждую для него игривость в голосе, продекламировал Дилюк. — Я бы и с кошкой флиртовал, будь у нее вино или информация. — Будучи самым целомудренным девственником Тейвата, я флирт невооруженным глазом вижу и давно бы сэра Кэйю запретил как явление. Вот я свою юность отгулял лет в семнадцать, о, вы бы видели, как я под парочкой бокалов проявлял чудеса не только храбрости, но и обольстительности! Был так популярен — всех отшил! — Полное непопадание, — выждав паузу, сказал Дилюк. Он скрестил руки на груди, как обычно — и как это делал сейчас Кэйа. — Конечно, — хохотнул Кэйа. — А знаешь, почему? Потому что ты никого так и не обольстил. Только ко мне клеился по пьяни. Ты у Джинн спроси, если запамятовал, уж она помнит. Не все случаи видела, бесспорно, но и самые веселые не пропустила. — Ты… — А где наш главный алхимик? — Кэйа огляделся и понял, что пропустил момент, когда Альбедо ушел. Дилюк, тоже быстро остывая, начал осматриваться. Джинн, кашлянув, поднялась и указала на выход из пещеры. — Он вышел на улицу почти сразу, в начале вашей перепалки. Думаю, мне тоже лучше пойти. Введешь Кэйю в курс дела, раз он отдохнул? — она посмотрела на Дилюка, но уже не тем умоляющим взглядом, который у нее был в церковном лазарете, а спокойно и будто зная: он согласится. — Конечно. Иди. В конце концов, они снова остались одни. Снова — спустя долгий отрезок времени. Впервые после того странного случая на празднике Дилюка. И почему это опять всплыло у него в голове? Кэйа сел обратно и долго, прерывисто вздохнул. В груди неприятно кольнуло, не более. Его состояние до того стало лучше, что он не задумывался о том, как и сколько двигается, не томился мыслями о холоде и боли и не сходил от этого с ума. — Я видел записку, которую ты писал Альбедо. Ему я не скажу, но от тебя хочу знать: что происходит? Впервые за долгое время случилось кое-что еще. Дилюк пододвинул свой табурет к нему и, опустившись, перевел взгляд на костер. Каменная маска не раскололась, но по ней пошла глубокая трещина: лоб брата прочертила морщина, он нахмурился. — Я… — Ты же знаешь, что я не стану осуждать тебя, — горячо сказал Кэйа. Так быстро, что и не понял сам: сожалеет он о своих словах или нет. — Конечно, меня это не касается и все такое, да и у тебя найдется тысяча причин замалчивать. Но почему он, а не я? — Что? — Дилюк посмотрел на него с искренним удивлением. — О чем ты? — Почему Альбедо знает правду, а я нет? — раздраженно спросил Кэйа, будто бы такие вещи действительно надо было пояснять. — Если бы ты хотел полагаться только на себя, то зачем вплетать в это Альбедо? — Мы точно говорим об одной и той же записке? — Нет, ладно, я не видел ее полностью, но мне хватило того, что я прочитал в ней. Про Фатуи, про то, что Джинн ничего не знает, и про себя. — Джинн не знает про твою силу и про то, откуда ты. Мы разговаривали с Альбедо только об этом. Когда я приходил сюда, он убедил меня, что дальше займется твоим восстановлением сам. Полагаю, его метод возымел успех, — Дилюк кивнул на рану Кэйи. Точнее, на место, где была рана. Кэйа несмело дотронулся ладонью до дыры на груди, а потом опустил взгляд и отнял руку. Она выглядела уродливо и ненормально: просто выемка меж костей, куда можно просунуть палец, но почти безо льда; тонкая прозрачная кромка обрамляла только края раны. На руке такой раны не было, просто сильный порез, и тот заживал. Из-за рыжеватого огненного масла цвет кожи там отличался, как и под рубашкой. — Я думал, это ты? — Кэйа снова поднял голову, но взглянуть в глаза не посмел. — Когда я нашел тебя, ты истекал кровью, — мрачно сообщил Дилюк. Он тоже, кажется, глядел куда-то в сторону. — Потом уже нарос лед, много. Я боялся топить его, думал, что раны откроются, поэтому сначала отнес тебя к Альбедо. Джинн тоже помогла немного своей магией. Точно. Кэйа вспомнил, как кашлял кровью и как раны, вообще-то, открылись перед тем, как он потерял сознание. — Я отогревал тебя медленно, но лед больше не нарастал. И за ночь ничего не изменилось. Медленно прокручивая в голове услышанное, Кэйа понял только то, что пока не хочет об этом думать. Слишком страшно было радоваться раньше времени или разбираться в причинах произошедшего. Гадать, вернется лед или нет. Но в словах Дилюка было кое-что еще, за что Кэйа сумел легко зацепиться, чтобы отлепить от себя нарастающее ощущение паранойи и сменить тему: — А когда… Когда ты, говоришь, приходил сюда? — Сразу, как узнал о твоем скоропалительном побеге, идиот. Мне еще посчастливилось встретить Эльзера: похоже, он искал тебя уже несколько часов. Заставил ты моих людей помотаться. — Тебе Сахароза сказала? — Ей пришлось. Когда я нашел тебя, то понял, что не зря искал, хотя на пути к лагерю Альбедо хотелось проклясть все на свете. А теперь ты в третий раз встрял в какую-то передрягу и чуть не сколотил себе ледяной гроб. Кэйа слабо улыбнулся. То ли с полушутки Дилюка, то ли с того, что тот и вправду волновался о нем. Но, как бы ни хотелось отогнать от себя мысли о причине такого беспокойства, он не мог. — А Фатуи? Что тебя с ними связывает? — О Барбатос, ты невыносим! — воскликнул Дилюк, прижав ладонь ко лбу так, будто у него ото всего этого разговора разболелась голова. — Фатуи то, Фатуи се. Почему ты даже сейчас думаешь о них, а не о себе? — он убрал руку, и Кэйа снова опустил взгляд, чтобы не смотреть на него. — Я о тебе думаю, — огрызнулся Кэйа. — Я думаю: какого клятого архонта ты спелся с теми, кого так ненавидишь? Неужели стало наплевать на свои принципы? На то, кто ты? Или резко прекратил расчерчивать мир на черные и белые клетки? — фыркнул он. — В это я поверю еще меньше. — Я не могу тебе рассказать, — о, подобный ответ он ожидал. Но не так быстро. Кэйа сглотнул возникший комок в горле. — Пока не могу. Но очень хочу. — И ты не боишься? — усмехнулся Кэйа. — Не боишься, что я отвернусь от тебя? — Это будет по меньшей мере справедливо, — предположил Дилюк. — Нет, — отрывисто возразил Кэйа и подался вперед. Он почти касался носа Дилюка своим, когда, глядя ему в глаза, сказал: — Несправедливо рвать связи со своей единственной семьей, скотина ты. Если я тебя брошу, то буду ничем не лучше. — Среди тысячи моих тайн найдется и та, которая заставит тебя передумать, — тепло его дыхания ощущалось совсем иначе теперь, когда Кэйа не мерз. Кэйа отстранился и сказал, пока не передумал сам: — Все это время я думал, что хочу исчезнуть из твоей жизни. Я и сейчас так думаю. Чтобы ты когда-нибудь зажил так, будто меня никогда не было. Чтобы у тебя, Джинн и остальных все было хорошо, когда я уйду, и чтобы никакая злая сила не тронула Мондштадт. Брови Дилюка поползли вверх. Он коснулся ладони Кэйи, но тот отдернул ее. — Я однажды уйду, и мы оба это знаем. Возможно, этот день наступит скорее, чем тебе или даже мне кажется. Но я не хочу расставаться с тобой врагами. Даже если эти сантименты из меня скоро выветрятся и через пару минут мы снова начнем зубоскалить, если ты ударишь меня сейчас, что угодно, я не хочу жалеть о том, что мы не успели сказать. Дилюк молчал. Долго изучал его лицо, словно пытался запомнить каждую деталь уже сейчас, а потом выпрямился и убрал руки с колен. Кэйа испугался, что его все-таки ударят, или продолжат игнорировать дальше, или уйдут, но прогадал со всеми вариантами. Дилюк обнял его крепко, как никогда раньше, уткнулся лицом в плечо и пробормотал: — Я ничего не хочу говорить, Кэйа.