Воины Фастри

      В будке очень жарко и душно. Кайла спит на спине, раскинув руки и задрав подбородок. А Кира проснулась из-за этой жары довольно рано и полчаса ворочалась, пытаясь снова заснуть. Когда она поняла, что ей это уже не удастся, она пересилила себя, поднялась, оделась и вышла из будки. Недолго думая, она пошла в сторону помещения, переоборудованного в кухню: оттуда доносились голоса и звуки льющейся воды, так что, видимо, начинали готовить завтрак. Кира решила помочь, ведь вчера на кухне говорили, что дежурным всегда пригодятся лишние рабочие руки. Так оно и случилось: Кире сразу дали задание следить за закипающим котлом и крикнуть, когда вода начнёт кипеть. В случае необходимости надо подбрасывать в печку дрова. Кира села на полено и стала медитативно разглядывать огонь.       Вдруг кто-то подошёл к ней сзади и удивлённо вскрикнул: – Ого, кого я вижу! Ну как вчера с Кайлой вышло? Каков он, а?       Кира обернулась и увидела паренька в шляпе, того самого, что забежал вчера за книгой. – Ты дежуришь? – спросила она. – Очевидно, да. Как с Кайлой-то? – Что значит «как»? Ну, поговорили о всяком… в основном бестолково… а тебе зачем? – У Кайлы, значит, новая девчонка… да вон какая! Он всегда был наглым, но это уже переходит всякие границы, – Анару засмеялся. – Тебя ведь Рика зовут? – Ну да, Рика. А ты Рану… Нану… – Анару. Ничего-то вы не запоминаете, сударыня.       Анару достал из кармана пачку папирос и закурил. Сразу запахло сладковатым едким дымом. Вчера ещё Кира почувствовала этот запах, но не придала значения: теперь только она поняла, что так пахнет какое-то очень специфическое фастрийское курево. Среди харифов курящих больше половины, так что этот дым неизменно присутствует везде, где они живут. От Анару пахнет особенно сильно: видимо, он курит давно и постоянно. – Долго ещё закипать твоей воде? – спросил он, нагнувшись над котлом. – Судя по всему, долго. – Тогда можно поговорить. Мне вот всегда было интересно: правда ли, что у вас падает с неба снег? Как на горных вершинах? Я, к сожалению, вообще не образованный, грамоту-то освоил года два назад. Мало что знаю о мире за пределами своей песочницы. – У нас очень много снега, поэтому мы все ходим зимой в шубах и шапках. Большую часть года у нас холодно. Если тебя поместить в… холодильник, и потом ещё понизить температуру, чтобы вода замёрзла, то будет, как у нас. – Мне такого не понять. В Булутти таких холодов не случается. Разве что, в горах… но я в горах никогда не был. Хотя ходят слухи, что скоро нас пошлют куда-то туда… далеко. – А зачем? – Воевать, зачем же ещё. Многие уйдут, я, скорее всего, тоже. И Кап со мной, он уже бывалый. – А Кайла? – А-а-а, интересуешься! Всё-таки у вас что-то было! – улыбка Анару растянулась до ушей. – Не знаю, пойдёт ли Кайла. Мало кто вообще знает, что он там у себя в башке замышляет. Заморочек у него просто куча! – А что такое заморочки? – Сложно с вами, с иностранцами. Заморочки – это… приколы. Прибамбасы. Выверты. Не знаю, как ещё сказать… особенности, вот! Хотя, слово «особенности» слабо описывает все его штучки-дрючки… – И какие у него особенности? – Кира не понимала больше половины того, что говорил Анару, но сумела вырвать из потока речи нужное слово. – Об этом можно целый трактат написать… Из безобидного – любит надолго уходить, с разрешением и без разрешения, а потом возвращаться чёрт-те каким. Рваным, грязным, глаза краснющие, руки все в земле. Что он там делает, хрен его поймёт! А шрамы у него видела? Он, представляешь, ещё в далёком детстве себе руки резал. Сейчас, вроде, уже не режет. Очень странный парень, с головой у него точно не всё в порядке. Ему его выходки всегда прощают, ведь он дариш, – Анару закатил глаза. – Знаешь, кто такой дариш? – Да, он рассказывал. Кто-то вроде пророка? Важный человек? – Да, типа важный. Только вот Кайла ничего важного пока не делает, только пыль людям в глаза пускает, – Анару нахмурился. – Да и пора бы ему уже, того, кони двинуть. Ну, то есть, умереть. Чувствую я, что скоро это случится. В последнее время он какой-то совсем ненормальный стал. Веет от него каким-то… холодом.       Анару был знаком с Кайлой уже несколько лет, но так и не знал, кем были его родители и где он жил до того, как в Халаси пришли аранийцы. Он не знал его биографии, но видел, как Кайла менялся на протяжение этих лет. После того, как все узнали, что Кайла – дариш, общественное мнение о нём сразу поменялось. Его начали бояться. Кайла, видимо, не любил и не хотел такого к себе отношения, поэтому сначала пытался быть дружелюбным и милым. У него плохо выходило: он часто срывался, часто был отчего-то раздражённым и уставшим, а иногда и вовсе уходил в неизвестном направлении и подолгу где-то пропадал. Первое время Анару тревожился, спрашивал у него, всё ли в порядке, предлагал свою помощь. Видно было, что у Кайлы происходит что-то очень серьёзное, но он отвергал любую помощь и терпеливо объяснял Анару, что ему ничего не нужно.       Спустя какое-то время Кайла научился умело скрывать от остальных свои чувства и решил стать публичным человеком. Тогда-то он и предложил себя на роль редактора газеты, обзавёлся множеством знакомств и начал продвигать своё видение фастризма. Он не говорил харифам то, что говорил вчера Кире: всё-таки, это было слишком крамольно даже для дариша, но он мог позволить себе критиковать Акуфата и, как говорил Капир Нараяси, модернизировать фастризм.       Кайла пользовался большим успехом, его знали многие, но периодически уходить он продолжал. Анару и остальные близкие его знакомые уже привыкли к этому; спрашивать его перестали, потому что поняли, что это бессмысленно. Кто-то однажды пробовал проследить за ним, но был замечен и жестоко избит. После этого случая никто не рискнул мешать Кайле. А уходил он всегда в одно место: через поле в лес, на небольшую поляну, окружённую по краям колючим кустарником. После того, как он узнал, кто его мать и кто он сам, он решил, что надо сейчас же достичь Вайры. Спустя неделю пребывания на базе с харифами Кайла ушёл в первый раз и пришёл на эту поляну (как он сам себе объяснил, она была «местом силы», где можно было абстрагироваться от всего мира и начать общаться с Фастри). Он, конечно, знал, что для достижения Вайры монахи используют специальный отвар из психоделических растений, так называемый ратфиль, при употреблении которого человек на протяжение суток испытывает галлюцинации и, направляя их в нужное русло, приходит к единению со своим внутренним богом. Но растения, из которых делали ратфиль, росли в дремучих джунглях, а рецепт этого отвара был известен только пожилым старейшинам общин, поэтому Кайла решил достичь Вайры без него. В конце концов, он ярко помнил эпизод, когда Фастри явился ему под дождём в холодную ночь, и считал, что он от него в нескольких шагах, стоит лишь отвлечься от всего и стать «монахом» хотя бы на три дня.       Кайла был твёрдо уверен в том, что делает, и Фастри действительно показался из-за кустов. Он менял свою форму, тёк по земле вязкой мутноватой жидкостью, распылялся мелкими каплями во влажном воздухе, пробивал почву невыразимой красоты цветами и ходил вокруг страшным хищным зверем. Сменяющие друг друга образы поражали Кайлу и заставляли цепенеть от ужаса и восхищения, но Фастри не говорил с ним, а лишь демонстрировал свои бесконечные обличия. Он будто играл в какую-то непонятную игру, и от этого становилось очень не по себе. Кайлу начал преследовать страх неизвестности и неопределённости, но он быстро от него отмахнулся и решил быть настойчивее и продолжить вызывать Фастри из глубин своего сознания, чтобы в конце концов его услышать.       Получилось и это. Кайла услышал всё, что хотел: он узнал свою миссию как дариша и начал реализовывать себя в обществе. Фастри говорил ему, что делать, и он делал. Собирая вокруг себя людей, Кайла становился всё более влиятельным среди харифов. Скоро о нём узнали в других городах, и он превратился в живую легенду: о нём пошла молва не только в Хариджаре, но и в среде мирных фастрийцев. Многие приходили в Пасуа, чтобы встретиться с новым даришем; в разных городах начали появляться листовки с призывами следовать Кайле, расклеенные по улицам, а Халаси из трущоб превратилось чуть ли не в святое место.       Вот только Кайла держал дистанцию. Он не подпускал к себе непрошенных гостей и сохранял вокруг себя ореол тайны. Делал он это полуосознанно: он не хотел и не мог постоянно быть в центре внимания, так как слишком уставал от обычных, казалось, повседневных действий. Недавно он стал чувствовать, будто поймал радио ушами: он постоянно слышал у себя в голове невнятный шум, состоящий из множества голосов одновременно, и не мог прислушаться ни к одному. Однако, не изменяя привычке, он никому ни о чём не рассказывал. Окружающие лишь наблюдали, как Кайла с каждым днём становится всё более замкнутым и отчуждённым. Он всё ещё был в состоянии вести долгие беседы и писать длинные статьи, но часто забывал, что хотел сказать, стал очень рассеянным и всё больше времени проводил в одиночестве. Речь его стала медленнее, а движения – резче. Находиться рядом с Кайлой было очень неуютно: иногда он не отвечал на вопросы, а просто смотрел в пустоту, водя глазами из стороны в сторону, словно там что-то есть.       Когда Анару рассказал Кире об этом, та быстро вспомнила все детали вчерашнего вечера. Вспомнила, как у Кайлы сильно тряслись руки, вспомнила мешки у него под глазами, чёрную грязь под ногтями и обгрызенные до крови губы. По спине пробежал холодок, а руки начали потеть. Кира покосилась в сторону будки: возможно, он всё ещё спал там.       Из рассказа Анару и из вчерашнего разговора выходило, что Кайла просто одержим своей идеей и думает о ней всё время. После того, как Кира затушила лампу, Кайла рассказал, как именно он планирует осуществить свои планы: он уже очень популярен, и в ближайшем времени он хочет выступить на радио, которое одновременно слушают десятки тысяч фастрийцев по всей стране: он произнесёт длинную речь, в которой планомерно изложит всё, что сказал ему Фастри. Это должна быть настоящая проповедь, он должен сделать это профессионально, как до этого делал Джейрам и как не смог сделать Акуфат, почему его и изгнали. Как сказал Кайла, «надо превратить фастрийцев в слепое стадо и заставить их поверить каждому моему слову; это сейчас крайняя необходимость». После того, как он «поставит всех в известность», он уйдёт в джунгли и там добровольно сдастся аранийцам, чтобы передать им всю информацию о планах Хариджара. «Да, это будет предательство, меня, возможно, заклеймят и возненавидят, но Акуфата тоже заклеймили в своё время. Произносить его имя запрещалось, и за нарушение этого табу людей наказывали. Сейчас я понимаю, что таков был его путь, и по-иному было нельзя. Мой путь аналогичен пути Акуфата, только вот меня вряд ли кто-нибудь вспомнит, ведь фастрийцев больше не останется».       Анару достал из кармана смятую бумажку: это оказался нарисованный карандашом портрет Кайлы с какой-то фастрийской надписью внизу. Анару сказал, что какой-то художник, приехавший в Халаси из соседнего города, пожелал его нарисовать. Кайла был изображён совсем не так, как в жизни: его волосы плавными волнами ложились на широкие плечи, глаза были ясными и как будто осмысленными, а губы растянулись в доброй понимающей улыбке. Лицо было нарисовано гораздо более округлым, чем в реальной жизни; черты его словно искусственно смягчили, изобразив Кайлу милым и доброжелательным. От угловатости и затуманенного взгляда исподлобья не осталось и следа. Вот, значит, каким он представляется большинству. – Кайле, на самом деле, всегда было очень хреново, – произнёс Анару задумчиво. – Он такой живой, активный, иногда агрессивный, а иногда сдержанный, не ревёт и на жизнь не жалуется, но видно же, что он подчас просто измотан. Мне его всегда так жалко… иногда аж слёзы на глаза наворачиваются. И что с ним будет?       Кира, знакомая с харифами всеми два дня, уже знала, что будет с Кайлой. Она единственная это знала и хранила своё знание верно и надёжно.