Поднимем Же Занавес Наших Страданий

      Что по-настоящему значит фраза «бороться за жизнь»? За существование, мнение, идею. Да и с кем, собственно говоря, бороться–с социумом, окружающим миром или неизведанными цивилизациями, поджидающими на дне океана или в далёком космосе? Всё намного проще. В первую очередь, мы боремся с собой. Со своими мыслями, переживаниями, страхами...

"А иногда и с собственным разумом."

      Фриск резко обернулась. Ей показалось–или она только что действительно слышала голос Робинии?       "Показалось, скорее всего."—Вздохнула она и двинулась дальше вслед за чуть ли не вприпрыжку скачущим спутником—"Всё ли с малышкой хорошо...?"

В прошлую их встречу этот ребёнок выглядел так себе, так что из-за отсутствия новостей наша героиня потихоньку начинала волноваться–как-никак, она уже успела привязаться к этой загадочной крошке. Да, Робиния как-то упомянула, что всегда рядом, и это просто Фриск у нас невнимательная, но всё же... Когда они в последний раз виделись? Ещё до того, как её притащили на ту треклятую вечеринку, кажется.

      "Не хватало только этой мороки..."—И снова тяжкий вздох отягощённого всем на свете и уже порядком уставшего от этой бренной жизни старца: по крайней мере, девушка себя в данный момент чувствовала именно так—"Серьёзно, я ещё от Чары не отошла толком. Судьба, а можно притормозить чуток со своими бесконечными сюжетными поворотами?" —Чего ты там так горестно вздыхаешь?—Подал хриплый голос чёрт, которого в мыслях помянуть буквально только что успели. —Всё в норме.—Тотчас заверила Фриск, обходя очередную обложенную керамической плиткой колонну, одновременно выныривая из моря собственных раздумий.       Русоволосый оглянулся через плечо и остановился. Затем повернулся уже полностью, сделал шаг навстречу напарнице. Скрепил руки за спиной, качнулся на носках сапог, склонил голову набок–прямо как какая-нибудь невинная девочка из аниме. —Выглядишь ты как-то, м~м... Печальненько? Нет-нет, не то слово...—Парень цокнул языком, вглядываясь в лицо собеседницы внимательным пустым взором—... Я бы сказал–уныло.

Ну вот. Стоило ему только стать прежним–тут же завёл прежнюю язвительную шарманку.

—Ух ты! Правда что ли?—Лучезарно улыбнулась ему девушка—А у нас тут что–цирк? —Вы только посмотрите, какая язвочка нашлась.—Трагично вздохнул парень и усмехнулся—В связи с недавними событиями на цирковые представления у меня аллергия, так что нет. А вот смех продлевает жизнь, дорогуша, так что советую брать с меня пример–того и гляди, проживёшь дольше. —Так ты ведь сам совсем недавно чуть ли не с депресс... —Вспоминать прошлое нехорошо. —Это было часа два назад. —Это было.—Отрезала сущность—В любом случае, овечка, суть ты уловила.       У самых ног тихо шумела бьющаяся о стенки бортиков вода. Даже она, казалось, старалась лишний раз не издавать ни звука, следя за развитием этого весьма занимательного диалога. —Чара,—В который раз тяжело вздохнула уставшая от тщетности бытия Фриск—Я очень-очень рада, что у тебя наконец-то появилось хорошее настроение–правда рада! Но нам нужно продолжать искать выход с уров... Эй, ты меня вообще слушаешь?! —И когда ты успела стать такой серьёзной?—Мученически закатил (?) глаза Чара—Будь проще. С таким настроем ты себя до петельки доведёшь. —А с каких пор ты у нас стал таким легкомысленным? —Ах, ты чувствуешь? Что-то душно стало.—Бледная рука показательно оттянула воротник. Вы только поглядите на этого показушника: наша героиня собиралась уже было проигнорировать этот невероятно остроумный выпад, когда Чара вдруг подозрительно улыбнулся—Мне кажется, тебе не помешает освежиться.       И прежде, чем Фриск успела хоть как-то отреагировать, парень легонько толкнул её в грудь, отчего та, потеряв равновесие, с громким всплеском упала прямо в бассейн. Вышло настолько громко, что, казалось, слышно было с любого уголка уровня.

Прекрасно. Помимо всех прочих проблем, она теперь ещё и промокла до нитки. Класс.

—Как водичка?—Невинно поинтересовался парень сладким голоском, подойдя к бортику. —Я, конечно, дико извиняюсь,—Отплёвываясь от хлорки, девушка кое-как восстановила равновесие: вода-то ей по пояс была—Но какого чёрта? —Так бы и сказала, что холодная.—Как ни в чём не бывало пожала плечами сущность.

Ах, вот значит как.

—Боюсь, мои температурные ощущения могут отличаться от твоих,—Проговорила шатенка, с трудом приблизившись к тому краю, где стоял Чара—Так что лучше тебе самому в этом убедиться. —Сердечно благодарю за приглашение, но я, пожалуй, откажусь.—С милой улыбочкой проговорил пустоглазый. —А я тебя и не спрашивала.       С этими словами шатенка схватилась за край его рубашки и резко потянула на себя. Силы у неё были невелики, но зато присутствовала удача: Чара поскользнулся и, так же, как и сама златоглазка минуту назад, грохнулся в воду. Хлорированная влага с громким всплеском ударилась о кромку бассейна. —М~м...—Сущность брезгливо поморщилась, отплёвываясь от мерзкого привкуса во рту—Признаю, это был подлый поступок. —Заметь: не я это начала.—Отрезала шатенка, сложив руки на груди.

Зато счёт теперь 1:1.

—Что-то больно ты осмелела в последнее время,—Протянул русоволосый, нахмурив брови—Не боишься, что я тебя, скажем, утоплю?

Всё бы ничего, но его с головой выдавала эта играющая на губах лукавая ухмылка. Хриплый и беззлобный, немного даже игривый тон без малейшего намёка на истинность: угроза прозвучала чисто по привычке.

—Ну давай, попробуй!—Фриск с готовностью задрала подбородок—Я раньше не плавание ходила! Правда, в десять лет и всего две недели... Но всё-таки! —Как устрашающе звучит.—Сущность скептично изогнула бровь—Я прям трясусь от страха.       Исход их последующего недолгого молчания был предрешён: непонятно, кто именно напал первым, но вот уже во всю сторону летят водные брызги, тогда как наши герои, словно дети малые, принялись друг друга топить. Играючи, разумеется. Чара выводил её из равновесия, двигаясь в воде так, словно бы был попавшей в родную среду обитания морской змеёй, тогда как Фриск цеплялась за воротник чёрной рубашки, намереваясь уронить самодовольного парня на дно, откуда эта гадюка подколодная и выплыла.

Так непривычно слышать в гулких коридорах бесконечных лиминальных пространств чей-то искренний смех, лишённый безумия или отчаяния. А эти стены уже очень давно его не слышали.

      Никто не следил за временем, так что непонятно, сколько длилась эта шуточная баталия. Однако, в какой-то момент за кромку бассейна схватилась бледная рука и с некоторыми усилиями выбралась на кафельный берег, не забыв схватить за шкирку спутницу и одним резким движением вытащить её из воды.       С потемневших каштановых волос стекали кристальные хлорированные капельки, тогда как сама девушка, тяжело дыша, рухнула наземь и перевернулась на спину. Краем глаза удалось заметить какие-то телодвижения: сущность последовала примеру шатенки и улеглась рядом. —И кто в итоге победил...?—Спросила девушка, чуть похрипывая, ибо успела-таки наглотаться мерзкой водицы. —Моя глупая овечка не теряет тенденции задавать глупые вопросы,—Хмыкнул Чара, подложив себе руки под голову в качестве импровизированной подушки—Разумеется я. —Протестую!—Она как бы невзначай ударила его локтём и, получив в ответ возмущённый вздох, довольно улыбнулась—Если понадобится, то я возьму реванш. —Ах, да неужели?—Лукаво протянул русоволосый—Тогда я буду обыгрывать тебя снова и снова до тех пор, пока ты не сдашься, сладкая~!       Потолок на этом уровне вызывал смешанное ощущение одновременно и приятной, и тревожной ностальгии. Яркий белый свет, что падал на лицо и слепил глаза, очень сильно напоминал небо родного дома. Именно это осознание и пугает: окружение кажется таким родным, хотя разум прекрасно понимает, что всё вокруг–фальшивка. Понимает, но теряется в догадках.       Разгорячённое ребяческой забавой сердце потихоньку успокаивалось, однако послевкусие в виде приятной, немного щекотной теплоты в груди–осталось. —Кхм. Вау.—Чара прочистил горло и достаточно несвойственным ему тихим голосом поделился—Честно говоря, мне впервые в жизни было так весело... Даже потрошить кого-то живьём не так прикольно. —Мне тоже.—Призналась шатенка, проигнорировав последнюю фразу—Но не преувеличивай: я на все сто уверена, что Сцена была бы более радостным местом.       Хриплый смешок подхватило едва слышное эхо. —Так уж и быть, дам тебе совет на будущее,—Вопреки этой уже ставшей родной напыщенности, дальнейшие слова прозвучали на удивление серьёзно—Никогда не заявляй, что полностью уверена в чём-то. Потому что в итоге, по закону подлости, всё окажется в точности наоборот. Правда жизни, барашек.       Фриск украдкой окинула взглядом его задумчивое лицо, обращённое к потолку будто бы с немым вопросом. Было интересно, о чём он сейчас думает.       "Да и не только сейчас..."—Ох, эти мысли уж точно когда-нибудь сыграют с героиней злую шутку, ибо она уже на той стадии, когда пристальное рассматривание превращается в откровенное любование. И не надо так смотреть: что поделать, если эта сволочь уродилась такой красивой?

Этот человек удивителен–из раза в раз ему удаётся застать девушку врасплох одной случайной фразой. Применяет, можно сказать, технику трёх «О»: обескураживает, обезоруживает, и, чтоб его, очаровывает, зараза такая. А если серьёзно, то Фриск им даже восхищается. Его выдержкой, умением приспосабливаться, выскакивающей как чёрт из табакерки в некоторые моменты решимостью. Он удивителен. И, сколько бы девушка не старалась доказать обратное, она не могла отрицать тот факт, что сильно, сильно, сильно... Привязалась.

Настолько, что сердце тотчас сжимается, рассеивая по венам это непривычное чувство нежности, отдающее беспорядочным порханьем бабочек в животе: сладкое и лёгкое, как воздушный зефир. Непонятное, но с тем–такое приятное.

      Осознав, что она уже довольно долго в своих мыслях фактически в журавлика складывается из-за лежащей рядом самодовольной сущности, которая об этом даже ни сном ни духом, Фриск изменила курс своих волнений на резко противоположный. Все эти разговоры о привязанности разворошили, по сути, главную причину, почему наша героиня так рвётся на Сцену.       Она вновь подумала о доме. О маме, что наверняка сейчас на кухне тихо плачет в одиночестве, чтобы лишний раз не расстраивать остальных членов семьи. Она ведь всё-таки мама: её ласковые руки должны дарить тепло и ласку, а не беспомощно сжимать одежду пропавшей дочери в уютной, но опустевшей комнате. Так больно осознавать, что Ториель приходится натягивать на заплаканное лицо вымученную улыбку каждый раз, когда та видит сына. Маленькое солнышко Аззи всегда освещал весь мир одним своим присутствием: такой чудесный ребёнок не должен ходить мрачнее тучи, понуро уставившись в землю. Младший братик больше не гуляет с друзьями и не бежит сломя голову встречать фургончик мороженщика, едва заслышав знакомую мелодию с улицы: он теперь мрачнее тучи. Тори заставляет отвлечься, включает его любимые мультики, но былой живой огонёк в зелёных глазках загорается лишь тогда, когда домой возвращается папа. Картину представить несложно: в бьющих из окна тлеющих сумерках мальчик буквально повисает на нём, с мольбой и надеждой заглядывая за его широкую спину, робко смотрит в мох отцовского взгляда. Молчит. И папа молчит, отрицательно качнув головой, отвечая на его немой вопрос: нет, не нашли. И в комнате пылью оседает разочарование, боль невысказанных слов. Тишина жестока–Азгор понимает и в очередной раз корит, проклинает себя, слыша всхлип не выдержавшей жены. Он наверняка уже по десять раз на своих двоих оббегал все морги и больницы в поисках пропавшей дочери. Ты ведь всегда был таким паникёром, папа. Его доходящая до абсурда опека часто вызывала улыбку на лице, но сейчас уже никому не до смеха.       Как по щелчку пальцев видение рассеивается и сердце обжигает стыд. Разве можно веселиться, пока твои родные чуть ли не на стенку лезут от беспокойства?       Девушка вновь взглянула на Чару. На его чересчур бледное, почти белое лицо; на потемневшие от воды рыжие локоны, рассыпавшиеся по плитке шёлковым каскадом. Сущность, как и Дримурры в голове Фриск, молчит: блуждает в мыслях где-то далеко-далеко отсюда и думает, а о чём именно–не говорит. Интересно, а тоскует ли он по кому-нибудь?       Возникший в голове вопрос тут же непроизвольно сорвался с губ: —А у тебя есть семья?       ... И утонул в тихом плеске воды. Чара молчал, словно бы даже не услышав, отчего Фриск слабо улыбнулась. Глупо продолжать надеяться на то, что эта своеобразная личность хоть что-то о себе расскажет.       Но, когда, казалось бы, ответа ждать не было смысла, парень вдруг лениво перевернулся набок–лицом к собеседнице. —А у кого её нет? Даже детдомовцев худо-бедно можно назвать какой-никакой «семьёй».—Сущность расплылась в хитрой улыбочке, пускай в голосе на неё не было ни единого намёка—И у меня есть.

Казалось бы, что ничего такого не произошло, но сердце по какой-то причине превратилось в маленький заведённый моторчик.

      "Ого... Он что... Решил открыться мне?"—Внутренней радости не было предела—"Ущипните меня."

И всё же последняя фраза прозвучала как-то глухо. Можно даже сказать... Пусто?

—Расскажешь?—Мгновенно оживилась шатенка, точно так же перевернувшись на бок. Лицом друг к другу, лёжа между кафелем и фальшивым небом за куполом стеклянных иллюзий: совсем одни, там, где почти интимную тишину разрезает лишь осторожный шёпот воды. Воды такой же искусственной, как и весь этот мир. Оттого всего одно единственное слово, произнесённое так шелестяще и мягко, показалось в сей момент до ужаса живым—Пожалуйста.       Парень издал тихий смешок. Его пустой и с тем непривычно мягкий взгляд был намертво прикован к лицу собеседницы, отчего той стало несколько неловко. —Рассказывать особо нечего,—Скучающе протянул Чара—Маман бухгалтер, отец–полицейский. Ни братьев, ни сестёр у меня нет. —Единственный ребёнок? Так вот, почему у тебя такое огромное самомнение...—В ответ на произнесённый себе под нос комментарий девушка получила несильный, но довольно красноречивый щелбан.—Ай! В любом случае... Ты о них никогда не говорил. —Не самомнение, а здравая оценка, моя дорогая. Так вот,—Парень прочистил горло, задумчиво уставившись в потолок. Какое-то время пытался что-то вспомнить, но выходило скверно—М-м-м... Ничего интересного рассказать не могу: у нас нет ни скелетов в шкафу, ни домашнего насилия, ни потомственного алкоголизма, ни родового инцеста, ни любой другой подобной херни. Маньяков-каннибалов помимо Его Величества тоже не имеем–я такой единственный и неповторимый.—На всякий случай уточнил Чара, так обворожительно улыбнувшись, что у кое-кого тут же дыхание спёрло—Разве только дед психопатией страдал, но наследственные болячки–это у всех, чтобы жизнь патокой не казалась. Иными словами, обычная среднестатистическая семья. Всё. —Ты так сухо об этом говоришь...—Подивилась девушка, осторожно подбирая слова, дабы ненароком не задеть какую-нибудь щепитильную тему—Неужели совсем по ним не скучаешь? —Раньше не скучал. А сейчас, м-м... Не знаю даже.—Пожал плечами русоволосый—Я не особо привязан к своим родителям, если до сих пор не заметила.

Имеет смысл. В конце концов, до появления Фриск сущность даже не пыталась выбраться не то, что с Закулисья–банально с нулевого уровня. Да и спасаться они решили сугубо по её инициативе...

Вдобавок ко всему изложенному следует, на удивление, достаточно объективный факт: мой глупый партнёр хочет выбраться лишь из-за и ради жертвенной овцы. Даже осознавая, что это это попросту невозможно. Любовь поистине зла.

"И о родителях он не вспоминал ни-ког-да."—Отозвался звоном в голове подозрительно знакомый голос, который девушка, впрочем, в очередной раз списала на проделки больного воображения.

—Но они ведь наверняка сильно переживают о твоей пропаже,—Осторожно заметила девушка—Разве ты не пытался выбраться хотя бы ради них? —Не так всё просто, мой наивный ягнёнок.—Расплывшаяся на бледном лице всего на пару мгновений улыбка вынудила сердечко пропустить удар. Снова!—Пытался, но не сказать, что ради них. А спустя время понял, что выхода нет–и смирился. Да~да, можешь назвать меня неблагодарным блудным сыном, я в курсе, спасибо.       В голове не укладывается. Возможно, всё дело в воспитании, однако Фриск всегда ставила семью превыше всего. Это ведь опора, поддержка, любовь... На кого тогда вообще можно надеяться, если не на отчий дом, где тебя всегда примут, пожалеют и накормят? —... Почему?—Продолжала аккуратный допрос героиня—Почему у вас в семье такие..."прохладные" отношения? Ты же говорил, что она у тебя нормальная. —Так тут и не в семье дело: мать с отцом самолично засунули мне золотую ложку в рот и поочерёдно сдували каждую пылинку. Проще говоря, души не чаяли.—Нельзя было точно определить эмоцию, пропитавшую хриплый тон: то ли это ирония, то ли насмешка, то ли вовсе безразличие—Всё дело во мне.       Этот немой, украдкой посланный вопросительный взгляд вдруг показался Чаре до ужаса милым. Его червивое сердце готово было выпрыгнуть из груди от необъяснимой радости, хотя, казалось бы, что тут такого: она ведь просто посмотрела на него, разве нет? Да нет, не просто. Расспрашивает, интересуется им, его семьёй, терпеливо ждёт каждого ответа, не возмущается... Почву, небось, для дальнейшей брачной жизни подготавливает? Такая очаровашка, что парень теперь не может даже похвастаться своим хладнокровием. По крайней мере, когда дело касается Фриск.

А ты окончательно растаял, как я погляжу. Смотри, чтобы потом последствия получилось оттереть от пола.

      “Я бы хотел полюбоваться в тишине. Возражений нет? Даже, если есть, мне как-то без разницы. Сердечно благодарю за понимание, бай-бай.“—Фыркнула про себя сущность и моргнула, прогоняя прочь слова Ненависти, эхом раздающиеся в её голове—”... Ну какая же лапочка.“

Всё-таки не сдержался: рука сама, будто бы невзначай потянулась к смуглому лицу той, кто, кажется, не торопится оттолкнуть–видимо, попросту не до конца осмысливает действия собеседника. Бледная ладонь остановилась в сантиметре от нежной кожи: длинные пальцы точечными щекотными касаниями пробежались по скуле и дотронулись до каштанового локона. Чуть сжали, словно проверяли на шелковистость.

—Скажем так,—С хрипотцой запоздало ответил Чара, заправив ей прядку за ухо—Я не такой, как ты. И не могу с таким же обожанием относиться к своей семье. Это не значит, что я их ненавижу: я просто чуть-чуть другой. Такой ответ удовлетворит твою любопытную головушку?       Мгновенно залившаяся краской Фриск энергично кивнула и вновь перевернулась на спину, уставившись в потолок под насмешливое хихиканье. Разве можно делать такие смущающие вещи? В любом случае, разговор–да, точно, разговор, вот.       Что не говори, а позицию Чары она понять попросту не могла. Нет-нет-нет, ну вы только послушайте! Разве могут существовать причины не любить свою семью больше, чем что-либо на белом свете? Это ведь буквально самая важная часть жизни! В кругу дорогих сердцу людей ты стараешься реализовать себя; растёшь как личность, а самое главное–любишь. Близкие–это самая главная, повторимся, поддержка и опора: что бы не случилось, какие бы трудности и несчастья тебя не поджидали, они всегда будут рядом–в горе и в радости. Потому что семья–это про сплочённость, любовь и бесконечное доверие. —Я вот, о чём задумался.—Вдруг нарушил рассуждения о нравственных ценностях расслабляющий хриплый голос—Помнишь листовку о твоей пропаже, которую обнародовала крыса на полторашке?

А вот это уже интересно.

—Так? —Листовки напечатали в день твоей пропажи. Но прежде, чем эти листовки распечатать, нужно ещё успеть сходить в полицию, убедить вершителей закона в том, что это не просто подростковый бунт, а заодно оформить всю бумажную волокиту. На это как минимум день уйдёт.—Сущность нахмурилась и оттянула душащий ворот мокрой рубашки—По такой логике твоя семейка должна была заявить в органы как минимум через часик после твоей пропажи. Да и не факт, что наши доблестные стражи порядка сиюминутно бросят все свои дела и побегут тебя искать. Странновато выходит, не находишь?

Тьфу ты, напугал.

—Да нет, не сказала бы.—Развеяла его сомнения Фриск—Скорее всего, мама очень разволновалась, когда я не отписалась о прибытии в целости и сохранности. Позвонила Кайлу, а тот закономерно ответил, что я и не приходила. —Тот пустоголовый баран? Он что, на другом конце города живёт? —Не-а, в паре улиц от меня.—Скучающе промычала девушка и хихикнула—Мама всегда просит отчитываться каждый раз, когда я куда-то иду. Даже, если это магазин через дорогу или что-то типа того. Так что вполне объяснимо, почему они быстро обо всём узнали. —Пра~авда что ли? —Угу.—Она кивнула, не обращая внимания на чересчур саркастичную реакцию—Вообще, у мамы есть дубликат моей телефонной книжки, чтобы в случае чего позвонить преподавателю или подружке: к примеру, если я задержусь на прогулке и не приду домой до полудня. Или если не буду отчитываться о своём местонахождении каждые полчаса, не считая случаев, когда автобус задерживается. Но это бывает редко, потому что обычно меня везде возят родители–они не очень доверяют общественному транспорту. —... Дорогая моя, ты же в курсе, что это гиперопека? —Ничего подобного!—Тут же горячо возразила героиня, обратив возмущённый золотистый взор на собеседника—Они просто очень волнуются. В детстве я часто влипала в неприятности, поэтому надо мной до сих пор трясутся, как над маленькой. —Какие-такие неприятности? —Сама не помню–говорю же, маленькая была.—Брови сложились домиком, образовав маленькие морщинки, пока сама Фриск упорно копалась в своей дырявой памяти—М-м... А! Вспомнила! Я как-то в семь~восемь лет попала под машину. Подробностей не вспомню: вроде не справилась с управлением велосипеда. Помню только то, что долго лежала в больнице с гипсом, а мама с папой приносили мне раскраски, мандаринки и мягкие игрушки каждый день. Полгода после выписки потом ещё прихрамывала–болело всё адски... Зато я мастерски овладела техникой бега на костылях! —Многогранная ты личность.—Присвистнул русоволосый—И на плавание ходила, и под машину падала. Я вот тоже под колёсами был. —Да, вот такая вот я зажигалочка. Стоп, что? —Что?       Воцарилось молчание, но не шибко-то долгое, ибо спустя пару мгновений в гулком помещении раздался негромкий беззаботный смех двух развалившихся на кафеле путников.

"А можно, чтобы этот счастливый момент никогда не заканчивался?"

***

      Цветовая гамма окружающих их кафельных коридоров постепенно менялась: на смену белому пришёл оттенок давно окислившейся меди–именно тот, коим известна сама "Статуя свободы".       Герои следовали по широкому коридору с непривычно низким потолком в два метра–по сравнению с прошлыми помещениями это вполне можно назвать кошмаром клаустрофоба, если, конечно, не учитывать ширину самого прохода. Имитации дневного света тут нет, потому–как иронично–ориентироваться можно только по свету в конце туннеля. Время от времени в стенах из тёмно-зелёной плитки попадались разнообразные окошки: бывало, размером с дверь, а иногда и совсем крошечные; длинные, узкие, даже узорчатые. Сквозь них можно разглядеть и другие комнаты с бассейнами, где высились странные геометрические сооружения, создающие ощущение нереальности происходящего.... Хотя, куда уж нереальнее, не так ли? —Чара,—По мокрому полу приходилось ступать максимально осторожно, потому шедшая за спутником Фриск предпочла держаться поближе к стене—Как ты думаешь, чисто технически, через сколько дней наша одежда более-менее высохнет? —Могу ответить чисто теоретически, что если мы не найдём что-то вроде аэро-трубы или вентилятора, то, как минимум, не скоро.—Большое спасибо за исчерпывающий ответ—А что, не нравится ощущение облипшей шёрстки? —Как будто тебе нравится.—Пусть одежду и удалось выжать, скручивая так, что еноты-полоскуны на курсы по домоводству записались бы от зависти, особо от неприятных ощущений это не спасало—Уф-ф... —Я видал ситуации и похуже. Но, раз уж тебе так некомфортно, то чего ты ждёшь?—Он обернулся через плечо и лукаво ухмыльнулся—Раздевайся. Кроме нас тут всё равно никого нет. —Твоих стыда и совести в том числе.—Покачала головой Фриск, скрывая в тени коридора свои порозовевшие щёки. —Ути, какие мы недотроги~!—Умилился было Чара, но тут же поумерил пыл, остановившись—В любом случае, прямо сейчас нам всё равно придётся немного искупаться. Снова. —В плане...?—С недоумением девушка выглянула из-за его спины.       Коридор вывел их к развилке, орошаемой уже ставшим привычным искусственным светом с потолка. По левую сторону прохода располагалась гигантская винтовая лестница, уходящая куда-то ввысь, в то время как в бассейне справа кафельный потолок наоборот уходил вниз, ровно как и глубина самого бассейна.       Синхронно переглянувшись, наши герои единогласным молчанием решили, что из двух зол стоит выбрать первый вариант, однако вблизи удалось разглядеть кое-какой не очень обнадёживающий и ещё более пугающий факт: лестница в этом бассейне уходила и вниз, на ужасающе тёмную глубину. Нетрудно догадаться, что могло бы произойти, если бы кто-то из них случайно поскользнулся на мокрой ступеньке и упал прямиком в чёрную бездну. —Что ж, я с паркуром всегда был не в ладах, так что ничего не поделаешь,—Исчерпывающе констатировал вслух парень и направился ко второму бассейну, деловито засучив рукава—По крайней мере, тут вероятность расшибиться в лепёшку на пол процента меньше. Наверное. Не знаю. Сейчас проверим.       При одном лишь взгляде на сгустившуюся черноту голова у девушки пошла кругом, а колени подкосились. К горлу подкатила тошнота, на языке вспыхнул металлический привкус крови. Снова непроглядная темень, где может ожидать что угодно: от хищных тварей до тупика или дыры в неизвестность. А если они провалятся на уровень ниже? А если задохнутся? А если кто-то выскочит из-за угла и вонзит острый и грязный нож прямо в печень? А если там будет подвал? Грязный заваленный старый подвал в темноте, в темноте, в темноте... Панический страх темноты дал о себе знать. Задеревеневшие ноги попросту отказывались подчиняться и идти в сторону этого жуткого подкоса. —Подожди-подожди-подожди!—Тут же схватила его за локоть шатенка—Может, не надо...? —А ты хочешь попытать удачу на той лесенке?—В ответ на чересчур энергичное отрицательное мотание головой Чара приподнял бровь—Тогда какие у нас ещё есть варианты? —Давай повернём назад и поищем там?—Кивнула шатенка в сторону прохода, откуда они пришли. —Ах, серьёзно что ли? Ягнёнок, тебе напомнить, чем мы занимались последние несколько часов?—Натянуто улыбнулся парень, явно давая понять, что разговор начинает действовать ему на нервы—Бинго, правильно, молодец! Правильный ответ: мы проштудировали всё и ничего не нашли. —Ты ведь даже не знаешь, что там!—Настаивала златоглазка—Вдруг там и нет никакого выхода? —А у тебя альтернатива есть?       Осознав, что все дельные аргументы закончились, Фриск с чувством абсолютной безысходности опустила взгляд в пол и чуть сильнее сжала руку напарника. Непонятно, зачем–возможно, потому что других защитников помимо пустоглазой сущности поблизости не наблюдалось. Или просто таким образом успокоиться пытается... Женщины. Кто их разберёт?       Требовательно плещется вода с высоченной лестницы, нагоняя путников уже скорее принять решение. После напряжённой паузы парень наконец издал усталый вздох. Пустые глаза сощурились. Теперь Чара полностью развернулся к собеседнице и взял её за плечи. —Что такое? —Я панически боюсь темноты. —Прям так уж сильно? —Это связано с тем, как я сюда попала.

Ты правда веришь в то, что причина лишь в этом?

      Ещё одна пауза остаётся проглочена далёким шумом бьющейся о бортики бассейна воды. Пустой взгляд Чары был тяжёлым и удивительно сосредоточенным, можно даже сказать–оценивающим, будто бы парень в этот момент что-то прикидывал у себя в голове. Наконец бледные руки вдруг неспеша принимаются поглаживать девичьи плечи: вверх и вниз, вверх и вниз. Медленно и монотонно. Точно так же медленно и монотонно, как и его голос: —Слушай, пушистик.—Ласковое прозвище попросту не вписывалось в гипнотический тон, отчего Фриск даже растерялась—Ты ведь не одна. Я не дам тебя в обиду. Просто держи меня за руку и ни о чём не думай, хорошо?       Она колебалась. Украдкой попыталась снова взглянуть на пучину её ставшего явью ночного кошмара, однако собеседник намеренно загородил собой весь обзор–смотри, мол, на меня–и только на меня. —А если у нас закончится воздух и мы не успеем выплыть на поверхность...? —Значит, утонем вместе. Так романтично. —...?! —Это была шутка, трусишка.

Он ведь всё равно не уймётся, да...?

      Бледная рука осторожно берёт девичью ладонь в свою и тянет вперёд–навстречу приключениям, так сказать. Шаг за шагом, не торопясь. Чем ближе становился стремительно уходящий под воду потолок, тем яснее героиня осознавала, что идея так себе и они умрут, только вот Чара, судя по всему, был ровно противоположного мнения. Уровень воды поднялся сначала до живота, затем до груди, до плеч, морозя и без того настрадавшуюся кожу. Как только над поверхностью осталась одна лишь голова, Фриск снова почувствовала вежливо стучащую в черепную коробку паническую атаку–а особенно дела усугубляла чёртова рябь на воде. Шатенка была готова уже заскулить от безысходности, когда... —Тише-тише, всё хорошо. Не смотри вниз. Закрой глаза.—Раздался над ухом заботливый, будто бы успокаиваивающий котёнка хриплый шёпот—Просто доверься мне.

"Доверься ему."—Эхом проносится в голове знакомый тонкий голосок. И Фриск решает ему довериться. Довериться не только голосу, но и Чаре, в очередной раз вверяя в его окровавленные руки свою драгоценную жизнь. Они ведь заключили соглашение. Он обещал защитить, а она ему верит. Простая констатация факта, но отчего-то на душе сразу стало намного легче.

             Глубокий вдох напоследок. В тот самый миг они нырнули под воду, вложив Фортуне в руки пистолет, где оказалось только два патрона. Уши тут же перестали нормально функционировать. А, нет, всё в порядке, паника вернулась. Господа, мы тонем.       "Спокойно. Спокойно! Ничего страшного не происходит, всё будет хорошо. Роби же сказала, что... Стоп. Погодите, Роби?! Почему она вдруг заговорила?"—Удивлённый, но определённо запоздалый вопрос, застывший в крепко зажмуренных золотистых глазах, помогал хоть как-то отвлечься от окружающего их беспросветного мрака—"Нет, конечно, я помню, что она говорила, якобы она всегда рядом и всё такое, но... Почему именно сейчас?"       Обратившись карающим грешников Левиафаном, темень проглотила их с потрохами. Единственной ниточкой, помогавшей держать на привязи ускользающий рассудок, была крепко сжатая ладонь партнёра, что достаточно активно плыл вперёд.       Фриск не знала, двигаются ли они вообще или просто стоят на месте: она благоразумно доверила навигацию Чаре, оставив на себя обязанность помолиться за упокой их душ. При учёте того, что героиня вообще атеистка.       Самые страшные опасения подтвердились: воздуха в лёгких стало не хватать, паническая атака с разбега ворвалась в голову девушки и принялась крушить всё на своём пути. Рюкзак за спиной тянул на дно. Грудную клетку задёргали судороги, Фриск поняла, что прямо сейчас она мучительно умрёт. Но тут...       Её резко дёргает наверх, когда они с громким всплеском выныривают на поверхность. Уши заложило, перед глазами смазанная акварель всех оттенков угольного, но, по крайней мере, они живы.       Темно и ни черта не видно—единственная подходящая фраза, в полной мере описывающая это странное место. Супер, спасибо, паническая атака одобрила.       В сложившейся ситуации Фриск была не полезнее слепого котёнка, так что далее провожатый выполз на берег (?) сам, а заодно и её вытащил, уложив к себе на грудь. Оба тяжело дышали, отхаркиваясь мерзотнейшей хлорированной водой. —Я же говорил.—Самодовольно прохрипел Чара, откашливаясь. Зрение постепенно прояснялось, так что различить в темноте знакомые черты не составило труда—Эх, и так всегда: слова Его Величества никто не воспринимает всерьёз, но по завету справедливейшей Судьбы он всегда оказывается прав. Классика. —Мне что-то резко перехотелось благодарить тебя за спасение.—С трудом просипела Фриск. Вопреки этим словам на лице её по неизвестным причинам возникла тёплая улыбка, когда сама девушка вдруг обняла парня за шею—Шучу. Спасибо тебе огромное, ты лучший. —Всегда к твоим услугам.—Довольно усмехнулся тот—В конце концов, спасать исчезающие виды–долг честного американца. —Исчезающие виды? —Ну как же...—С сухих губ соскользнули тихие, едва различимые слова, одно лишь хриплое звучание которых приласкало грохочущее в груди сердце—Ты ведь у меня одна единственная.       И они оба замерли. Из окружающей их тьмы словно бы испарился весь дискомфорт: Фриск попросту перестала обращать на неё внимание, обескураженная происходящим. Страх пропал. Объятая не то нервной, не то холодной дрожью, она чуть-чуть поёрзала, полулежа на чужом бледном торсе. В животе будто бы что-то перевернулось. Девушка могла почти ощутить стынь его молочной мокрой кожи через столь же промокшую насквозь одежду.       Пустой цепкий взгляд неотрывно следил за тем, как тонкая ладонь смахивает с лица потемневшую от воды прядь каштановых волос. —... То есть, в своём роде. Не у меня. Оговорочка по Фрейду. Единственная в своём овечьем роде. —Я так и подумала.       Они смотрели друг на друга ещё пару долгих мгновений, прежде чем разорвать ставший чересчур неловким зрительный контакт.

Непонятно, в какой именно момент путешествия это произошло, но теперь между героями возникла связь, которую кроме как "передружба-недоотношения" назвать никак нельзя. По скромному мнению Фриск, хоть убейте, но не могут простые товарищи раздевать друг друга глазами, устраивать странные переглядки, то и дело зажиматься в самых разных местах, а потом, почти в полной темноте, проводить подушечками длинных пальцев по бокам, равномерными поглаживаниями перемещаясь на талию, а оттуда уже... Стоп, что?

      Шатенка вспыхнула до кончиков ушей. Что он, чёрт возьми, вытворяет, пока она в раздумьях?! —Рад, что ты развиваешься.—Холодные пальцы стиснули поясницу, вынудив девушку тут же ойкнуть от неожиданности—Но не хочешь подумать о том, чтобы слезть с меня? Но, конечно, если тебе нравится поза наездницы, то вопросов нет. —Грубиян.—Тотчас исполнила просьбу Фриск и попятилась от партнёра на всякий пожарный. Всю атмосферу испортил, гадюка. Пусть и в какой-то степени прав, но всё равно гадюка. —Неженка.—Пожал плечами Чара и в кои-то веки бодро поднялся на ноги—Ну так что, вперёд? —А как иначе?       Фриск сглотнула. Разговоры ни о чём отвлекали её от окружающей действительности, но сейчас эти облизанные вдоль и поперёк теменью стены зазывали к себе медленно накатывающую панику. Когда уже всё это закончится...?       Холодная ладонь коснулась запястья. —Возьми меня под руку. Будет не так страшно. —С каких пор ты стал таким заботливым? —С таких, что захотелось тебя побаловать.—Самодовольно фыркнул молодой человек—Но не обольщайся, это разовая акция. Пока что. Наверное, до тех пор, пока мы не... Ой, всё, шуруй давай.       А ей дважды повторять и не нужно: такой крепкой хваткой в него вцепилась, что Чара аж присвистнул. Так и двинулись–вместе, бок о бок, пока сущность вела, а напарница пыталась в очередной раз коньки не отбросить.       Долго ли, коротко ли, но некоторое время спустя они находят достаточно низкий... Лаз? Да нет, это скорее широченная щель, откуда исходит мягкий золотистый свет. Переглянувшись, партнёры единолично решили отправить Чару на разведку, потому тот, бросив напоследок пафосное "не плачь обо мне", в ту же секунду исчез, оставив Фриск наедине с тревожными мыслишками, рюкзаком и скальпелем.       В реальности Закулисья, вероятнее всего, прошло не больше двух минут, однако девушка уже извелась вся, словно парня из армии ждала–эй, что за сравнения?! Обняв себя за плечи, она вышагивала туда-сюда у того места, где скрылся пустоглазый. Из внушительной щели выглядывали ровные языки света, дразняще облизывая пол. Создавалось ощущение, будто ты стоишь ранним утром на подземной автомобильной стоянке: уже не горят лампы, но в пустынном помещении по-прежнему темно. И только подъём сияет золотистой полосой света. С этой мыслью в сердце одновременно поселились и комфорт, и печаль: пусть ностальгия и навевала уют, при воспоминаниях о тоскующей по девушке семье у неё засосало под ложечкой.       Тяжёлый выдох в абсолютной тишине. Стало не по себе: душу охватило какое-то странное чувство. Как бабочки в животе при первой влюблённости, но... Нечто тревожное. Нехорошее предчувствие забирается под ногти, под кожу, под корочку головного мозга–и неприятно так щекочет, пытаясь донести до хозяйки свои опасения.       "У меня голова кружится..."—Фриск облокотилась о стену и поджала губы—"Тоже мне, сталкер нашёлся: сходил на разведку–и пропал. А я ведь беспокоюсь, между прочим!"

"С ним всё хорошо. Не бойся."

      Внезапно раздавшийся в её голове детский голосок напугал девушку ровно настолько же, насколько и удивил. Ну и, чего греха таить, обрадовал.       "Так, если в первый раз я всё свела к игре воображения, то тут уже как-то чуть-чуть напряжненько."—Она неуверенно коснулась лба, проверяя температуру—"Вроде не горячий. Робиния? Что здесь происходит?"

"Глупая Фриск. Я же говорила, что всегда рядом. А теперь ты всё вспо-ми-наешь, поэтому можешь меня слышать!"

      "Мне кажется, что дело не в памяти, а в прогрессирующей шизофрении..."—Вздохнула златоглазка и нервно потёрла переносицу—"О, Вселенная, дай мне сил." —... Я вот не пойму, ты там уснула или что?       Горячо любимый хриплый тон из-за стены заставил Фриск резко подскочить. —Почему так долго?—Нужно было видеть это возмущённое личико. —Вот так новости. Она, значит, в астрал выпала, а я ещё и виноват, получается?—Судя по тону, Чара был оскорблён до глубины души—Я, между прочим, до тебя уже минуты две достучаться пытаюсь.

Что? Но ведь это она... Но это же... Как это понимать вообще?!

—... Ой.—Абсолютное непонимание всего происходящего сменила волна резко нахлынувшего стыда—Извини. —Проехали. Периметр чист, можешь лезть.       Сделав напоследок глубокий вдох, героиня опустилась на колени и, касаясь грудью бетона, принялась ползти туда–на свет. Проём оказался достаточно широким и длинным, но с невероятно низким потолком, отчего Фриск на секундочку даже посочувствовала наверняка бывавшим тут клаустрофобам. Снова. Впереди кроме яркого света и бетона толком ничего нельзя было разглядеть: зелёные, красные и серые пятна размыто рябили вдалеке.       Наконец, преодолев метров семь, кое-как девушка выбралась наружу и, сев на колени, дабы чуть-чуть придти в себя... Обомлела.       Перед ней простирался пригород настолько похожий на тот, где жила Фриск со своей семьёй, что к горлу невольно подступили горькие слёзы. Расставленные в ряд по обе стороны от дороги небольшие, похожие друг на друга коттеджи, деревья и уходящая вдаль бетонная полоса, по которой обычно разъезжают машины... Только птиц не слышно. И сверчков. Да и впринципе никого. —Прямо как в Тайни-Ординаре...—Прошептала шатенка, не до конца веря во всё происходящее. —Где-где?—Поинтересовался до сего момента молчавший парень, стоящий чуть поодаль. —Мой родной пригород. —Так бы и сказала сразу, что деревня. —Не деревня, а посёлок городского типа. —А я разве что-то не то сказал? Село. —Пригород.       Протянутую руку Фриск не приняла чисто из принципа и поднялась на ноги самостоятельно, ибо негоже посторонним обижать её маленькое, но уютное обиталище. И что, что его даже на картах нет? Зато уединение.       Парень только хмыкнул и оглядел округу пустым взором. —Добро пожаловать на «Ностальгию». Вроде как овечка моя сюда рвалась так, что только копытца сверкали.—Он пренебрежительно махнул рукой аки очень уж ленивый экскурсовод—Закономерный вопрос: зачем?       Фриск внутренне напряглась. Стоит ли рассказывать Чаре про Робинию?       "Думаю, он просто обзовёт меня дурочкой, которая воспринимает обычные галлюцинации слишком серьёзно."—Подобный исход был наиболее вероятным, и всё же...—"Но разве правильно будет скрывать это от него? Чара только-только начал мне открываться..."

В моменты тяжёлого морального выбора из двух вариантов всегда стоит выбирать третий–давно проверенная схема.

—Я тебе чуть позже расскажу,—Ободряюще улыбнулась Фриск—Мне просто нужно кое-что проверить.       Пустоглазая сущность подозрительно сощурилась: на секунду девушка подумала, что сейчас он обидится или скажет очередную колкость, но тот, к величайшему удивлению, промолчал. Если он что-то и заподозрил, то виду решил не подавать.

***

"Как она там говорила? «Ностальгия поможет, мак будет тебя сопровождать»? Ну вот, я на месте. Остаётся только найти мак..."

      К сожалению, поиски ни к чему сносному не привели: героиня осмотрела все цветочные клумбы и дома, но нигде не было ни одной зацепки. —Овечка, я вот всё стесняюсь спросить: чем ты таким интересным там занимаешься?—Скучающе протянул парень, сидя на крылечке одного из коттеджей—Оставь, оно того не стоит: все закладки уже давно растащили. —Остроумно.—Копавшаяся в кустах шатенка саркастично фыркнула и обернулась к собеседнику—Я ищу мак. Не видел? —Ах, ну что же ты сразу не сказала, солнышко? Мне известны все маковые плантации в Закулисье!—Напевно процедил сквозь зубы русоволосый и подпёр ладонью щёку—Скажи честно, ты наглоталась хлорки, да? Ругать не буду. —Извини, но я люблю по-жёстче.       Под возмущённые тирады собеседника, которые Фриск благоразумно пропустила мимо ушей, кое-что спрятанное между домов привлекло её внимание. Не оглядываясь, она, как напавшая на след собачка, решительно направилась к находке. Чара, разумеется–за ней. —Да стой же ты, особенное творение природы,—Он схватил её за плечи и развернул к себе прежде, чем девушка успела уйти от разговора—Эй, парнокопытное, у тебя новое хобби: держать ротик закрытым, пока я что-нибудь не сделаю, да? Мы ролями поменялись–или что? —То есть, ты признаёшь, что раньше... —Эй~эй, от темы-то не уходи.—Вздохнул парень и проникновенно заглянул в бегающие золотистые очи—Будь добра объяснить, что происходит.       Он выглядел настолько доверительно и искренне, что на душе стало как-то паршивенько. Хватит уже становиться лапочкой только тогда, когда тебе это выгодно, Чара... —Ты скажешь, что я сумасшедшая. —А, то есть, молча искать закладки по кустам–это вполне адекватное поведение?—Саркастично изогнул бровь русоволосый—И не решай за меня. Говори давай.       Девушка сглотнула. Похоже, что других вариантов не остаётся.

***

—... То есть, к тебе во снах является рандомная девчонка и капает на мозги, якобы тебе что-то там надо вспомнить, но ты знать не знаешь, кто это? —Да. —При всём при этом она ещё и каким-то неведомым образом помогла нам выбраться с уровня веселья и бассейнов? —Да. —Сковорода.—Вздохнул пустоглазый и запустил в волосы пятерню—М-да, тяжёлый случай. —Ты, вроде как, говорил, что всё знаешь... Ну, о том, что у меня сны всякие были... —Ишь какая, всё помнит.—Выглядел Чара так, словно ему срочно нужно было закурить—Про девчонку слышу впервые. —Послушай,—Попыталась объясниться шатенка—Я понимаю, как это звучит со стороны, но я не сумасшедшая: Роби помогла мне не один раз, так что она не причинит вреда. Мне что-то подсказывает, словно я действительно забыла нечто важное, так что...       Она взяла его ладони в свои. —Пожалуйста, поверь мне. —Тебе-то я верю.—Смягчился напарник, рассеянно погладив её костяшки большим пальцем—А вот твоим галлюцинациям, честно говоря–не особо. Почему ты так уверена в том, что ей можно доверять и это не очередная сущность, только и ждущая того, чтобы сожрать нас с потрохами?

"Но я не сущность! Я не буду нам вредить!"

—Она не сущность и не будет нам вредить.—Повторила златоглазка, твёрдо глядя на собеседника, после чего невинно добавила—Она так сказала. —А червивая мразь в моей голове говорила, что ты—Он ткнул указательным пальцем ей в грудь—Всего лишь помеха и бесполезный балласт, который тянет меня на дно. Но я ведь его не слушаю!

Даже при том, что ты говоришь правду, это всё равно очень грубо, Чара. Твой разум так сильно затуманен иллюзией комфорта, что ты не осознаёшь реальность происходящего. Скоро эта ложь выйдет тебе боком. Скоро правда раскроется. Совсем скоро занавес твоих страданий снова поднимется, и тогда уж ты будешь на коленях изнывать в криках отчаяния и боли, проклиная себя за то, что не послушал меня вовремя. А время идёт, Чара. Тик-так.

—Да заткнись ты уже в конце-то концов, часовщик штопаный!—Рявкнул вслух парень, когда гул в голове изрядно поигрался с его нервами. Недоумённая Фриск склонила голову набок, потому молодому человеку оставалось только неловко кашлянуть—Короче говоря, свою голову на плечах иметь надобно. Помяни моё слово: сейчас вляпаешься в очередную психоделику, а мне придётся тебя оттуда вытаскивать. —Чара, пожалуйста.—Настойчиво попросила шатенка, заглядывая ему в душу этими светящимися искренней надеждой светилами.       Пустые глаза, кажется, саркастично закатились. Эти двое друг друга стоят: Фриск тоже становится ангелом, когда того требуют зрители. А зрители–то есть, голоса в голове, шизофрения, сущности, вы и Закулисье в целом–требуют хлеба и зрелищ. И ответов, разумеется. —Только недолго. —Спасибо, ты лучший. —Я знаю.       Окрылённая девушка тотчас рванула в сторону неприметного домика, ничем от остальных не отличающегося за исключением одной маленькой детали. Она и сама не понимала, почему ощутила столь резкий прилив воодушевления. А тяжело вздохнувшей сущности ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.       На кирпичной стене одного из коттеджей был нарисован маковый цветок. Его чересчур длинный тонкий чёрный стебель уходил едва ли не под фасад, крупные алые лепестки гипнотизировали: неизвестно, чем именно, но при одном взгляде на нарисованное растение в душе пробуждался немыслимый дуэт тревоги и спокойствия, будто бы попавших под чары кровавого цветка.       Касаться рисунка Фриск не решилась–вместо этого золотистые очи ещё раз внимательно, уже под другим углом скользнули по местности фальшивого посёлка. Внимание сразу же привлёк фонарный столб в отдалении: на бетонной конструкции отчётливо выделялось что-то красное. Девушка ринулась туда без раздумий.       Она не прогадала, ведь на этом самом фонарном столбе тоже нарисован мак. Дальше дела пошли намного легче: героиня чисто интуитивно обнаружила едва заметный, почти стёршийся рисунок на одной из кожаных входных дверей, в основании низенького заборчика, на досточке цветочной клумбы. Заметить их можно было только рядом с такими же знаками и под определённым углом обзора, так что, фактически, она действительно следовала за маком. Разгадка близко. Направляясь по цветочному следу, Фриск оказалась возле небольшого туннеля, по классике зияющего непроглядной чернотой–только из-за этого она, словно бы выпав из таинственного транса, замерла. Почему, ответьте на милость, в Закулисье так скупятся на освещение? —Неужто батарейка закончилась?—Ехидно поинтересовался материализовавшийся позади парень, оценивающе косясь на туннель—Давай-давай, вперёд и с песней.

"Он прав."—Раздался в голове тихий, шелестящий детский голос—"Всё будет хорошо, я обещаю. Верь мне!"

      Шатенка нервно сглотнула ком в горле. —Аргх, что за напасть-то такая...—Устало пробормотала себе под нос сущность и, схватив спутницу за руку, решительно двинулся вперёд в неизвестность—Справедливости ради, ты выглядишь очаровательно, когда твои попытки строить из себя крутую оборачиваются прахом. —Но я не...—Фриск хотела было поспорить, однако, зацепившись за словосочетание "Выглядишь очаровательно", тут же проглотила все возражения—М.       Темно было так, что хоть глаз выколи: партнёры даже не могли друг друга различить.       Шаг. Ещё один. Ещё. Порядок? Вроде как. Девушка делает очередной шаг вперёд, но слишком поздно осознаёт, что поверхности под ногами не оказывается. Потеряв равновесие, она попыталась было уцепиться за Чару, но тот и сам попался. Герои начали стремительно падать куда-то, и с каждой прошедшей секундой их скорость всё увеличивалась. Вдобавок, сверху дунул порыв невероятно сильного холодного воздуха, отчего Фриск едва сдержала желание сжаться в комочек и больше не думать ни о чём на свете. Она крепко зажмурилась. На ум пришли родители, Азриель...

"Как же я по вам скучаю."

      Падение выдалось невыносимо долгим, но в конечном итоге шатенка с силой ударилась о землю, прокатившись по чему-то влажному и немного пушистому. Позвоночник словно бы переломился пополам, а на боках наверняка теперь красовались внушительные синяки, но, по крайней мере, девушка не расшиблась в лепёшку.       Золотистые глаза с трудом приоткрылись. Героиня попробовала пошевелить рукой–чуть-чуть ноет, в остальном вроде порядок. —Ты в порядке?—Тихо спросила она, осторожно переворачиваясь на спину.       Лежащий рядышком Чара в ответ что-то просипел, после чего вдруг обрывочно рассмеялся и закашлялся. Значит, живой. —... По крайней мере, вещи мы высушили.—Фриск подняла с травы слетевший с её талии во время падения свитер и отряхнула. Тот действительно был почти сухим, ровно как и одежда на самой героине. Что-то проблемы стали решаться удивительно просто. Морозный ветер плеснул на спину ледяной кипяток, отчего было принято решение натянуть свитерок без промедления.       Наконец, можно было осмотреться, куда они вообще попали. Фриск подняла глаза и... Обомлела.       Цветочные луга. Точно такие же, как и в её снах. Покрытые зелёной травой холмы змеями извивались то вверх, то вниз, имитируя морские волны во время шторма. На вершине каждого холмика стояли белые двухэтажные дома–при одном взгляде на них становилось не по себе. Слишком неестественно, слишком фальшиво, будто всё вокруг–декорация к сюрреалистическому шоу.

Среди бесконечных, уходящих вдаль домов только один был не похож на остальные. Двухэтажный облезлый красный дом с маленьким прудом и деревом, усыпанном белыми цветками.

      "Тот же, что был в одном из моих снов."—Героиню передёрнуло, стоило ей лишь вспомнить о жутких голосах и глазных яблоках в бутонах—"А мне точно нужно туда идти? Может, лучше вон в тот пойдём?"

"Прошу тебя, пожалуйста! Идём, идём!"—Запротестовал тут же тоненький голосок в голове, протяжно хныча—"Скорее!"

      "Действительно. И на что я надеялась..."—Устало вздохнула она, переводя взгляд на не перестававшего смеяться и кашлять Чару. Бедненький, хоть бы у него истерики не случилось. —Ты можешь остаться здесь, если хочешь.—Осторожно произнесла Фриск, опустившись на колени—Я быстро. Минут на пять. —Ага, чтобы тебя там за эти пять минут наизнанку вывернули?—Кое-как прошипел русоволосый, клацая челюстями—Ну уж нет, овечка, ты от меня так просто не отделаешься.       Шатенка не смогла сдержать улыбку. И всё же он иногда может быть действительно милым... Хотя, в последнее время это "иногда" случается слишком часто.

***

      Подошва полусапожек пробует на себе щекотку лоснящейся под ветром травы: приходится то и дело закрывать лицо руками, чуть наклоняться вперёд, дабы с холма не снесло.       Золотистые глаза бегали по каждому полевому цветку и каждой дощечке в треугольной крыше. Чувство странной ностальгии давило на сердце непонятным предчувствием.       Раскидистая робиния поприветствовала забравшихся на холм путников ковром белых лепестков.       С замиранием сердца Фриск перепрыгнула порожек и оказалась на крыльце. Коснулась старой деревянной двери, погладила пальцами заржавевшую ручку. Слишком знакомо.       Наконец, она собралась с силами и дёрнула. Дверь поддалась и с противным скрипом распахнулась. Девушка сделала осторожный шаг вперёд. Но в самый последний момент вдруг охватила смутная тревога, появилось резкое желание обернуться...

Однако едва она переступила порог, как дверь сама собой захлопнулась, отделяя героев друг от друга.

—Ну вот! Я же говорил!—Раздражённо прошипел Чара и бросился к входной двери.—Естественно, ну разумеется, конечно~конечно! И почему никто не может просто понять, что я всегда прав? Всегда! Глупая, недальновидная и чересчур доверчивая овца, тебе придётся ОЧЕНЬ сильно постараться, чтобы заслужить моё прощение!       “Хоть бы с ней всё было в порядке, хоть бы с ней всё было в порядке...”—Как можно заметить, настоящие мысли русоволосого чуток расходились с напыщенным внешним негодованием—”Одну больше никуда не пущу: будет со мной под ручку ходить, чтоб неповадно было заставлять волноваться.“       А вот дверная ручка ни в какую не поддавалась. Несколько раз попробовал выбить–тоже без толку. Тогда юноша решился на крайние меры: с силой вырвал ржавый кноб, поддел пальцами щель в двери и с силой рванул на себя. Сначала один раз. Затем второй. На третий дверь жалобно заскрипела, тогда как на четвёртый сорвалась с петель и, по велению сущности, оказалась отброшена куда-то в сторону.

Только вот за дверью оказалась кирпичная кладка.

—Да вы, блядь, издеваетесь.

***

      Сколько бы раз шатенка не дёргала заржавевший металл, Янус открывать не торопился.       "А ведь он предупреждал..."—Вздохнула Фриск, борясь с подступающей внутренней паникой—"Как снова встретимся, нужно будет хорошенько перед ним извиниться. Ну давай же, давай..." —Не получится. Заклинило.       Голос доносился откуда-то со спины. Девушка замерла и медленно обернулась.       Там, в пыльном коридоре, стояла Робиния. Её босые ступни нарочито медленно переступали по гнилому полу, пока сама крошка, качаясь из стороны в сторону, пыталась пройти по прямой. Она напоминала призрак утопленницы: сальные тёмные волосы длинными лохматыми копнами струились по плечам, пыльный подол белого платьица испачкан в грязи, а на рюшечках проглядывались кусочки плесени, плавно перетекающие в чёрные и серые пушистые пятнышки на рукавах. —Ох,—Шатенка прикрыла рот рукой, оглядывая малышку с головы до ног—Что с тобой случилось? Выглядишь ужасно... —Да?—Непонимающе переспросила девочка, остановившись в метре от собеседницы. Проследив за золотистым взглядом, она оглядела себя, заторможенно оттянув подол грязного платья. На худеньком личике проскользнула озадаченность, тотчас сменившаяся лёгким испугом. Покрасневшие янтарные глазки обратились к Фриск с щенячьей тоской—Ой. Прости. Я страшная? —Нет-нет, ничего подобного!—Заверила та, вскинув руки. Обман во имя добра это, конечно, не лучший способ наладить контакт, но обижать ребёнка совершенно не хотелось—Просто немного непривычно, вот и всё.       Девочка слабо кивнула, по-видимому, тут же расслабившись. Вдруг она улыбнулась и, быстро подбежав к Фриск, с недюжинным детским любопытством осмотрела ту с ног до головы. Действительно щеночек. —Не могу поверить: мы встретились!—Радостно воскликнула малышка. Она словно бы намеревалась потянуть девушку за свитер, но по какой-то причине не делала этого–медлила, боялась?—Пойдём, ты должна это увидеть! —Подожди-подожди, Роби!—Вскинула руки Фриск, придерживая энтузиазм малышки в узде—Я не смогу уйти без Чары.       Та нахмурилась, нервно сложив ручки на груди. В её оскорблённом взгляде так и читалось: "Тебе эта сущность важнее меня?" —Он подождёт на улице.—Ответила крошка запоздало и вновь принялась чуть ли не прыгать вокруг собеседницы—Это наше дело. Не пос-то-рон-них. И мы дома будем, никуда не уйдём. Это правда не займёт много времени. Пожа-а-алуйста, пойдём?       Героиня колебалась. Робиния никогда прежде не разговаривала с таким напором, да и Чара предупреждал, чтобы девушка лишний раз не доверяла маленькой девочке в её голове, но... От её упрашиваний разрывалось сердце. —Ну... Ладно?       Нечитаемое личико крохи спустя где-то пять долгих секунд наконец озарилось, на щёчках замерцал взбудораженный румянец, а глазки стали похожи на две крупные звёздочки. Крошка радостно хлопнула в ладоши и, заплетаясь в собственных ногах, указала тонким пальчиком в сторону лестницы.—Ура-ура! Пойдём!       Фриск ничего не оставалось, кроме как, бросив последний тоскливый взгляд на входную дверь, пойти следом. Скрипят гнилые половицы, трухлявое дерево опасно плюётся щепками. Когда-то здесь наверняка было очень красиво, а сейчас дом рушится на глазах. Обрадованная долгожданной встречей Робиния скакала впереди зайчиком–или, по крайней мере, пыталась, то и дело спотыкаясь, качаясь, почти падая. Уж больно шаткой была её походка. А ещё последние несколько минут в голове витал вопрос, что совершенно не давал покоя. —Послушай, Роби,—Произнесла вслух шатенка, с сомнением оглядываясь по сторонам—Ты всё это время была сущностью?       Робиния помедлила с ответом, заторможенно обернувшись. —Нет.—Покачала она головой—Все сущности страшные и постоянно хотят нас убить. —Тогда почему ты...—Девушка в который раз оглядела крошку, пытаясь подобрать подходящее слово. —Стою рядом, если должна быть в твоей голове?—Догадалась девочка и, получив согласный кивок, пояснила—Знаешь, почему я позвала тебя именно на нос-таль-гию?       Не давая времени ответить, она, пошатываясь, подошла к Фриск и без былой детской осторожности коснулась её руки... Пройдя ту насквозь. —Это место–волшебное. И доброе. Оно про... Прое...—Малышка запнулась, пытаясь выговорить сложное слово—"Про-е-ци-ру-ет твои вос-по-ми-на-ния и воз-дей-ству-ет на твою пси-хи-ку". Так оно сказало. Благодаря нему я смогла стать чуть-чуть живее. —Такое правда возможно? —Ты видишь всё так,—Качнула головой малышка—Но я всё ещё в твоей голове.       "А, ну тогда всё понятно."—Удивительно, но осознание того, что Робиния–это лишь плод распалённого сознания, немного успокоило—"Шизофрения прогрессирует в тульпу. М-м-м, класс."       По пыльному и скрипучему коридору они дошли до одной из облезлых дверей. Нащупав выключатель и встав на цыпочки, дабы дотянуться, Роби включила моргающий свет и повела Фриск внутрь. Помещение напоминало чердак. Всюду стояла мебель, укрытая клеёнкой под слоем вековой пыли. Девочка утёнком проскользнула в один из завалов и принялась увлечённо там что-то искать, тогда как шатенка осталась в стороне.       Наконец, малышка что-то достала. Небольшую картонную коробку. Тихий перезвон стекла, точно игра маленьких невидимых колокольчиков, пробуждает внутри чувство ностальгии, отдающее странной дрожью в кончиках пальцев. Снова...       Робиния мягко выплывает из тени, потряхивая коробкой: её маленькая слабая фигурка выглядит на фоне объятого тусклым светом окна уж больно неприметно, и только теперь Фриск удалось заметить, что её чересчур бледная кожа, покрытая в некоторых местах сыпью, ушибами, пионами синих и жёлтых синяков, немного просвечивает–явный признак того, что девочка говорила правду о своём "призрачном" воплощении.       Малышка изучает коробку в своих руках задумчивым, немного пустым взглядом, после чего переводит тот на собеседницу. —Куда пойдём?—Она склонила головку набок—В подвал, в мою комнату или останемся тут?       Как завсегдатай современной медиакультуры и кино в частности, Фриск прекрасно знала два самых важных правила выживания из фильмов ужасов: во-первых, нельзя разделяться, во-вторых–никогда не спускаться в подвал. И если первое из них героиня нарушила по своей неосторожности, то вот второе сделала священной догмой. Потому ответ последовал вполне закономерный: —Давай лучше в твою комнату?—Искренняя тёплая улыбка на лице контрастировала с пробежавшим по коже холодком—Там наверняка сохранилось много воспоминаний, так что я точно смогу хоть что-нибудь вспомнить!       Робинии этот вариант понравился: то можно заметить по блеснувшему и тут же погасшему огоньку радости в её янтарных глазках, потому с коротким кивком спутница повела шатенку прочь от кладовой прямиком в сторону детской.       "Я всё ещё не могу понять, откуда могу знаю эту девочку."—Фриск положила руку на сердце, мучаясь от ощущения неприятной нежности в животе—"Точнее, должна знать, но не помню. Давайте думать логически: если она–плод моего воображения, то, получается, в моей жизни происходило нечто такое, что помнит только моё подсознание? Тогда почему оно "активировалось" только сейчас? Это связано с самим Закулисьем? Со стрессом? Со всем сразу?! Уа-а-а... Тяжело."       Тем не менее, предчувствие скорой разгадки возрастало по мере того, как героиня и Роби вместе ступали по старому дому с плесневелыми стенами.              Они входят в маленькую спаленку. Несмотря на простое оформление и долгое отсутствие уборки, комнатка выглядела удивительно приятно и даже уютно. Нежно-розовые, чуть посеревшие от старости обои, мягко контрастировали с кружевными шторами и белой мебелью: шкафчиком для книг и игрушек, комодом, маленьким ковриком возле классической односпальной кровати с изголовьем из металлических спиц. Особенно в глаза бросался небольшой пластиковый кукольный домик, гордо стоявший на самом видном месте–напротив кроватки. —А где же письменный стол?—Осторожно поинтересовалась Фриск, разглядывая убранство детского обиталища—Разве ты уже не должна была пойти в первый класс?       Старый матрас неприятно заскрипел, когда Робиния села на краешек кровати и поставила рядом с собой коробку. —Я учусь дома.—Безучастно ответила она, дрыгая ножками—В гостиной. Комната нужна, чтобы отдыхать. —Понятно.       Какое-то время они сидели в тишине. Безразличная ко всему и вся маленькая девочка вместе с упрятавшей глаза в пол шатенкой, что искренне пыталась хоть как-то разбавить вмиг потяжелевшую обстановку. Наконец малышка открыла рот, чтобы что-то сказать, как вдруг...

На первом этаже послышался грохот.

      Фриск замерла, по инерции запустив руку в карман, дабы держать наготове скальпель, крошечка испуганно съёжилась. —Нашёл...—Её сухие губы едва шевелились, белки глаз на фоне нечеловечески суженных зрачков казались красными по вине расширившихся капилляров—Только не он... Он всё разрушит... —Кто «он»?—Героиня тут же подбежала к девочке и мягко обхватила её за плечи, стараясь успокоить. —Не человек... Плохой... Очень плохой.—Голосок её задрожал, однако, поймав золотистый взгляд собеседницы, Робиния с удивительной зрелостью серьёзно прочеканила—Закрой дверь и придвинь комод. У нас мало времени.       Дополнительные слова были излишни: мгновение спустя Фриск уже с трудом толкала комод к двери. Благо, что он был не настолько тяжёлым, чтобы умереть от натуги, потому в конечном итоге девушка справилась, предварительно закрыв дверь на щеколду. —Я хотела сделать всё хорошо, но нам мешают.—Пустым тоном проговорила девочка, спрыгивая с кровати, подхватив при том свою невероятно важную коробку—Прости, пожалуйста, за не-у-доб-ства.       Она села перед кукольным домиком и поманила шатенку пальцем, та безропотно присоединилась.       В открытой Роби коробке лежали маленькие фигурки из дерева. Хорошенькие, с круглыми головками и неряшливо обработанными краями, они выглядели так очаровательно, что тут любой бы умилился. Но больше всего, разумеется, сердечко надломило то, как бережно малышка обращалась с этими изделиями, нежно разглаживая их маленькие платьица крошечными пальчиками. —Моё хобби.—Пояснила она, выкладывая трёх куколок на пол. Они изображали мужчину в костюмчике и красной шляпке из фетра, женщину с шарфиком на шее и девочку в белом, подозрительно напоминающую саму Робинию. —Какая ты умничка.—Улыбнулась Фриск, то и дело косо поглядывая на дверь—Но зачем ты всё это мне показываешь? —Узнаешь.       Свет в считанные секунды потускнел и посерел, точно по щелчку выключателя. В голове раздался резкий звон, слух оглушили не пойми откуда взявшиеся голоса.       Инстинкт самосохранения пустил подачу крови в мозг: Фриск резко встала на ноги и отшатнулась подальше.

"Нужно сматываться.

      Она не понимала, что именно с ней происходило, но прекрасно чувствовала, что что-то отнюдь не так. Ноги не по воле владелицы заносили её на каждом шагу, в глазах то и дело мутнело. Странный неприятный запах душил, сжимая шею грубыми пальцами. К горлу подступала горечь, ощущение тошноты накатывало волнами так, что хотелось свалиться на пол без сил: преодолевая больное желание собственного тела, приходилось цепляться за стены и любые выступы, чтобы хоть как-нибудь остаться на ногах. В голове туман, от навязчивого писка в ушах хотелось и вовсе лишить себя слуха верно ожидающим в кармане скальпелем–не решилась. Не потому, что здравый смысл настаивал, а потому, что попросту не было сил. Их не осталось, чтобы бороться. Не осталось ради того, чтобы банально дышать–заставлять себя приходилось чуть ли не силой, еле шевеля ослабевшими ногами.       Стало больно настолько, что Фриск испугалась смерти. Она с трудом пыталась дышать, но не получалось, из-за чего только сильнее становилась уже родная паника. Подвели колени: девушка медленно сползла на пол, ломая ногти об стены в попытке вытянуть саму себя из пучины забвения. Она корчилась на полу и билась в необъяснимых конвульсиях, перед глазами вертелась карусель. Кое-как удалось разглядеть, как Робиния осторожно придвинулась ближе и столь же осторожно коснулась щёк собеседницы маленькими ручками. —Всё хорошо, сейчас пройдёт.—Заверила она тихим шелестящим тоном—Сейчас ты вспомнишь меня. Не бойся.       Её успокаивающие слова перестали долетать до слуха как раз в тот момент, когда в глазах резко потемнело, а тело перестало дёргаться.

Фриск попросту отключилась.

***

      За окном скоростного такси пролетают калейдоскопом пейзажи домов самых разных оттенков, будто бы сошедшие со страниц детских сказок про лепреконов или загадочную страну Оз. Завёрнутая в пелёнки крошечная головка попыталась выглянуть, дабы рассмотреть их получше, однако, к несчастью, новорождённой малышке было ещё очень трудно самостоятельно держать чересчур тяжёлую голову.       Тогда янтарные глазки перемещаются уже на держащую её женщину–почему-то её осунувшееся от беспокойства лицо младенцу не запомнилось, будто то было бесформенным пятном с ярко выраженными скулами и волосами цвета вороньего пера. На акулу похожа.       Заметив, что её нагло рассматривают, дама улыбнулась краешками губ и прикрыла треугольником пеленальной ткани лицо малышки. —Спи~спи, мой маленький цветочек...—Новорождённая чихнула, явно недовольная тем, что её бодрствование нагло игнорируют, пока сама говорящая, покачивая ребёнка на руках, беспокойно к кому-то обратилась—Долго ещё ехать? —Мы проехали пол Копенгагена,—Ответил низкий мужской голос сквозь зубы—Совсем скоро будем в аэропорту.       Тон этот звучал раздражённо, полностью передавая скверное настроение его обладателя. Кроха могла видеть лишь очертания мужчин на переднем сидении: один вёл автомобиль, другой же держал между пальцами что-то маленькое, вытянутое, испускающее в воздух небольшой клубок дыма. Кажется, говорил второй. —А вдруг её отнимут...?—Не унималась женщина, недовольная излишним спокойствием своего сожителя—Серхио! —Не кричи, и без этого башка болит. Чего ты заладила с самого утра?—Недовольно скривился тот—На каких основаниях её должны отнять? Не переживай о таких глупостях, а то молоко скиснет. Ты, кстати, уже выбрала имя?       Женщина-акула на секунду приподняла треугольничек ткани, рассматривая круглое румяное личико. Она хмурилась, изучая малышку так, словно бы видела её впервые. Та смотрела в ответ, забавно вытаращив янтарные глазки–губы женщины тронула смешинка, отчего и взгляд в мгновение ока тотчас потеплел. —Джоди? —Ну ты и сумасшедшая. К тому же, мы летим на мою родину, так что это не самый лучший вариант.—Судя по тону, мужчина с мычанием покачал головой—Давай Мерсе́дес? —Зачем тогда спрашивал, если решил всё сам? —Потому что нужно будет второе имя на случай, если в Испании дела не заладятся.—Затянувшись, он кашлянул и выбросил истлевшую сигарету в окно—Только сомневаюсь, что мы ограничимся только двумя...       Дрожал салон набирающего скорость автомобиля, потихоньку клоня в сон. Судя по всему, разговор родителей был закончен. Женщина дёрнула губой и ещё раз взглянула на свою зевающую крошку. —Джуди Мерсе́дес Мэддсон.—Протянула она на языке, оценивая звучание, после чего довольно кивнула—Отлично звучит. —На первое время.       Водитель такси и девочка были единственными, кто молчал в данном диалоге. В какой-то момент равномерная качка и мягкие поглаживания по животу сделали своё дело: младенец сначала пару раз зевнул, а потом и вовсе провалился в сладкий сон.

***

      После переселения из Дании в Испанию семья эмигрантов по неизвестным причинам не задерживалась на одном месте дольше, чем на пару недель. Родители общались друг с другом чересчур холодно и раздражённо. Сквозь сон младенец часто слышал, как Серхио разговаривал с мамой: даже без понимания слов, басовитое и грубое звучание навевало нехорошие чувства. Он и к малышке относился будто бы с презрением–всегда кривился, стоило ему лишь удостоить её взглядом. Женщина однако, по крайней мере–перед ребёнком, продолжала ласково улыбаться своему ангелочку, целуя его в лобик после очередного кормления.       Месяцы скитаний превратились в одно большое путешествие. Сказочные башенки Арагона с остроконечными крышами, воплотившие в себе величие многовековой истории и таинственных легенд, сменялись светящимися в сумерках огнями песчаных домов Барселоны. Надолго отпечаталась в памяти новорождённой малышки поездка в Мурсию: мать держала её на руках, когда они с не шибко радостным Серхио спускались к безлюдному песчаному побережью. Лазурные волны под лаской закатного солнца неспешно ударялись о скалы, глухо шипя и извиваясь, словно настоящие звери, игриво резвясь и хватая пушистыми пенистыми лапами прогуливающихся по песочку недовольных крабов. Янтарь большущих глазок смотрел заворожённо: вцепившись ладошками в мамину тощую руку, девочка с огромным интересом вглядывалась вдаль, где беззаботно выныривали из воды гладкие спины грациозных дельфинов.       Женщина ласково поцеловала ребёнка в щёчку и подошла поближе к воде–так, чтобы пена едва касалась подошвы сабо. —Джолин,—Шёпот её сухих губ коснулся ушка одновременно с поднявшимся морским бризом—Знаешь, а я ведь, когда была совсем маленькой, мечтала стать дельфином, чтобы видеть эту красоту каждый день. Тебе тут нравится, да? Когда-нибудь, когда всё устаканится, мы будем жить в домике на берегу океана... —Esta es una idea muy estúpida, Delfina.—Хрипло проговорил Серхио, сложив сильные руки на груди. В отличие от сожительницы и ребёнка, в восторге от вида он не пребывал—Риск затопления во время шторма слишком велик. Отойди от берега немедленно.       Джоди требовательно вытянула ручку вперёд к заходящему красному солнцу, пытаясь ухватиться за воздух, однако мамочке пришлось отойти от берега. —Ты не умеешь мечтать.—Отозвалась Дельфина, поморщившись, после чего принялась успокаивающе гладить доченьку по спине. Та глядела только на синеву необъятного океана: он был таким большим, что на фоне его девочка почувствовала себя такой же маленькой, как какой-нибудь блестящий камешек на берегу, размером меньше ноготка. Ей не было страшно, скорее... Безмятежно. И нарушить эту картину не мог даже Серхио, выкуривающий в сторонке сигарету с максимально недовольным видом.       Но с алым закатом ушло былое воодушевление Дельфины. Малышка не понимала, почему атмосфера вокруг так сильно потяжелела: она видела перед собой лишь бескрайнее синее море. Когда мама, демонстративно не глядя на сожителя, направилась в сторону смиренно ожидающего их такси, перед янтарными глазками стояло море. И когда она, укутанная в несколько слоёв белых пелёнок, аки куколка, засыпала у женщины на руках под мерную качку автомобиля, во сне ей чудился заходящий за горизонт переливающийся атлас.

***

      В их съёмном жилье в Памплоне всегда занавешены окна. Малышка не помнит, когда они с мамой в последний раз выходили на прогулку: из дома позволялось выбираться только Серхио. Он очень громко ругался каждый раз, когда Дельфина тайком пыталась вынести маленькую Эленор на улицу.       Но всё-таки даже в ограниченном пространстве заскучать не удавалось. —Ну что же это такое, Луна?—Сетовала мама, качая головой. Она говорила путанно и спешно, словно взволнованная птичка, позабывшая свить гнездо—Ой, ты ж моя горемыка... Сейчас, сейчас!       Мерседес в ответ разразилась ещё более громким плачем, стуча крепко сжатыми кулачками по столику ободранного старого стульчика для кормления, который Серхио взял у кого-то в пол цены на местном рынке.       Джоди кричала с ночи: как это обычно бывает, она, ровно как и все нормальные младенцы, устраивала истерики по любому поводу. Забегавшаяся с самого утра мама уже голову ломать устала в догадках, что же с её крошечкой не так. —Вроде и покормила, и покачала, и подгузник поменяла...—Тёмные глаза беспокойно оглядывали дочь в поисках малейшего отклонения—Тише, тише, мой цветочек...       Она нервно улыбнулась и попыталась взять Джоди на руки, однако та, захлёбываясь слезами, принялась хватать женщину за длинные волосы и бить её по лицу крошечным кулачком, истерично дрыгая ножками.       Только когда мама вскрикнула, плач резко прекратился. Опухшее и красное личико уставилось на маму. Та неверяще коснулась своей щеки, едва не вырванных волос...

Она беззвучно шевелила губами, пытаясь что-то сказать. В похожих на темноту укромных переулков глазах застыл шок, едва не выливаясь за края. По мере течения времени взгляд её становился всё тяжелее. Она думала о чём-то, что сильно омрачало её острые черты.

—Вот оно что...—Вдруг поняла Дельфина и устало, немного нервно улыбнулась—Так у тебя животик болит. Подожди, пожалуйста, я сейчас...       Она лаской выскользнула из комнаты, оставив Дори с мокрым от истерики лицом и тревожно бьющимся сердечком. Меньше, чем через минутку, она вернулась, держа в руках пластиковую ложечку и какую-то баночку с достаточно невзрачной этикеткой. Младенец с любопытством наблюдал за тем, как с хлопком открывается крышка, а белый порошок высыпается на чайную ложку, прямо как первые снежинки. —Скажи "Ам!",—Женщина заставила проглотить странную субстанцию несмотря на то, что в первые десять секунд малышка сопротивлялась. Вкус оказался противным и горьким, но зато по запаху чуть-чуть отдавал лимонкой.

***

      В солнечном Аликанте семье удавалось несколько раз выбираться на прогулки по песчанным пляжам и каменным улицам, но только по вечерам: тогда и не так жарко, а снующие тут и там прохожие не будут обращать лишнее внимание. Аманде нравилось рассматривать увесистые пальмы, что были размером с целый дом–по крайней мере, так казалось этому маленькому несмышлённому комочку. Мама с папой во время таких прогулок не разговаривали.       Зато в меняющихся каждые пару недель квартирах ругань почти не прекращалась: в какой-то момент родители настолько увлеклись, что малышка под их крики стала даже посапывать. Она впринципе стала довольно сонной и вялой–Дельфина по этому поводу сильно переживала, но Серхио не рассказывала.       Одним редким спокойным вечером женщина укачивала доченьку на ручках, сидя на жёстком диване. Время было уже позднее, потому ночную тишь, без сверчков и даже вкраплений звёдочек на тёмном небе, облизывал голубоватый свет включённого телевизора. Монотонный голос диктора новостей успокаивал.       Поудобнее уложив головку на мамину руку, ребёночек мельком увидел происходящее на экране. Янтарные глазки сумели разглядеть какую-то странную красную надпись, встревоженное лицо ведущего...

А ещё–папину фотографию.

***

      Частые переезды продолжались. Съёмное жильё менялось настолько быстро, что в какой-то момент попросту перестало запоминаться: чаще всего они останавливались в обветшалых студиях и хостелах, иногда–в дешёвеньких однушках, преимущественно в бедных и, зачастую, криминальных районах. В Тихуане их жизнь оставалась прежней, за исключением одного факта, который был заметен даже невооружённым глазом: мама сильно уставала. День ото дня её былая энергичность и лёгкость движений испарялись, уступая место странной забывчивой тоске. Дельфина иногда могла подолгу задуматься о чём-то будто бы в трансе, часто забывала расчёсываться по утрам, отчего волосы её были похожи на воронье гнездо.       И всё же, когда домой с работы возвращался Серхио, женщина цепляла на себя маску оптимистичной молодой матери и прилежной хозяюшки, хлопоча на импровизированной кухне с переносной плитой да укачивая свою маленькую радость.

Ей было прекрасно известно, что может случиться, если Серхио заметит её недовольство.

      Однако забота о дочери стала делом не шибко хлопотным: Дороти со временем стала удивительно спокойным ребёнком. Она почти не кричала, не плакала и не хныкала–лишь спала и бессознательно разглядывала мир вокруг, тщетно пытаясь дотянуться до висящей над колыбелькой игрушечной карусели. Дельфина попросту не могла сдержать умиление, укачивая своё маленькое солнышко одним погожим светлым днём. Она чувствовала, как при одном лишь взгляде на этот комочек счастья, сладко посапывающий в своей кроватке, в сердце её разливалось невообразимое тепло. На душе становилось удивительно легко и былая усталость обращалась прахом: Джуди вдохновляла женщину, придавала сил и воодушевление, подкрепляя уверенность в том, что всё будет хорошо.

Всё будет хоро...

—Дельфина!       Разъярённый окрик пробил до дрожи, женщина испуганно обернулась.       Буквально сорвав с себя обувь и настолько сильно захлопнув дверь, что та едва с петель не упала, Серхио семимильными шагами сократил расстояние между ними и, прежде, чем та успела что-то сказать или сделать, больно схватил сожительницу за плечи. —Где они?!—Он принялся трясти её—Отвечай, чёртова ты сука, где они?! —О чём ты говоришь...?—Пролепетала женщина, внутренне сжавшись.

Она боялась не за себя. Она боялась за кроватку с проснувшейся малышкой, что непонимающим взглядом янтарных глазок смотрела на ругающихся родителей.

      Мужские грубые пальцы настолько сильно сжали плечи, что Дельфина едва не взвигнула от боли. —Пакеты с метадоном.—По слогам проговорил Серхио, буквально вцепившись в женщину—В моём ящике их нет. Так где они?       Устав ждать ответа от сожительницы, мужчина сомкнул грубые пальцы на её горле. —Думаешь, я тут шутки шучу?       В её болезненном хрипении отчётливо прослеживался страх за наблюдавшую всю эту ужасную картину крошку. Ониксовый взгляд слезящихся глаз смотрел на мужчину с мольбой отпустить; безмолвно кричал о том, что тот может делать всё, что угодно, но только не в присутствии Ребекки.       Мозолистые пальцы нехотя отпустили чужое горло–Дельфина тотчас упала наземь, тяжело дыша и заливаясь мучительным кашлем, жадно глотая воздух с ладонью на груди. Кроха всё ещё переводила внимательный взгляд то на одного родителя, то на другого. Женщина была счастлива, что, по крайней мере, с её маленьким чудом всё хорошо.       Но басовитый тон развеял всю её радость: —Ты, походу, не догоняешь, но из-за твоего воровства я могу остаться без работы,—Хрустнули пальцы, когда крепкие мужские руки потянулись, разминая напряжённые мышцы—Кто будет тогда содержать этого спиногрыза, а? Ты что ли?       Внутри заклокотал материнский инстинкт, страх в считанные секунды испарился, растаял, как если бы его и не было никогда. Он мог говорить всё, что угодно о ней, но он не имел никакого права отзываться так о её ребёнке. —Не называй её так.       Саркастичная усмешка тронула лицо Серхио, будто бы эта твёрдая фраза была обычной глупой шуткой–он даже не попытался поверить в серьёзность матери, нервно сжавшей челюсти. —Да плевать мне.—Дельфина отшатнулась, точно эти холодные тёмные глаза ударили её хлыстом мрачного кармина—И на твоё мнение, и на этого... Ребёнка.—Сразу же сказал, что мне эта лишняя ноша и в хер не впилась.       С каким презрением он это произносит, как брезгливо поджимает губы, точно тухлую рыбу увидел, как намеренно сплёвывает слово "ребёнок": женщина не могла поверить в то, что существуют настолько ужасные люди. Не говоря больше ни слова, она потянулась через прутья кроватки и взяла сонную кроху на руки, после чего спешно ретировалась в другую комнату–хотелось быть где угодно, но только не наедине с Серхио.       Снаружи кто-то материл криворукого соседа, разбившего чей-то цветочный горшок. В тишине опустевшего помещения чиркнула зажигалка, когда мужчина поднёс к губам сигарету, забывчиво отойдя к окну. —La mierda del toro.—Проскрежетал он сквозь стиснутые зубы. Подхваченный ветром сигаретный дым, как расправивший крылья журавль, плавно вытекал на оживлённую улицу. Горький шоколад хмурого взгляда направлен куда-то за горизонт, где за маленьким прибрежным городишком расплескалось бескрайнее синее море—Криками я товар обратно не верну: придётся выбивать информацию другими способами. Любит же эта la prostituta на нервах играться...

Где-то в соседней комнате трещала детская погремушка.

***

      Над детской колыбелькой сгустилась вязкая ночная мгла. Мама говорила, что Мерсе́дес уже слишком большая, чтобы бояться темноты, ведь пять месяцев–это вам не шутки. К тому же, она всегда была очень спокойным ребёнком. Даже слишком спокойным. Но сегодняшняя ночь отличалась от других. Маленькая ручка рефлекторно потянулась вперёд, стараясь ухватиться за воздух.       Очень холодно: от морозца на коже не спасает даже плотная ткань распашонки. Голод с особой жестокостью разбудил прямо посреди ночи. Кроха несколько раз умильно чихает. Вдобавок, ладошки сильно чесались, будто ими не так давно лакомилась стайка кровожадных комаров. Колики в животике заставляют надуть губки и всхлипнуть, прежде чем маленькое чудо с раскрасневшимся личиком разразилось истошным требовательным криком.       Никакой реакции. Малышка закричала во всё горло, возмущённо дрыгая ножками об деревянные решётки кроватки.       Но наконец-то со стороны слышится скрип родительской кровати, затем раздаются шаркающие шаги. С абсолютно нечитаемым выражением лица в кроватку заглядывает мама. —Прекрати орать.       Не успевает крошка протянуть к ней ладошки, как та быстро берёт её на руки и уходит. Проём сменяется проёмом, из-за нервной походки женщины всё ещё вякающую девочку немного потряхивает.       Крик замолкает, когда янтарные глазки замечают, что мама зашла на кухню и открыла холодильник. Неестественно яркий белый свет изнутри полоснул по векам, отчего ребёнок тотчас захныкал.       Похожая на акулу женщина открывает морозилку и... Засовывает малышку внутрь.       Со всех сторон кинулся разъярённый холод. Страшный, с огромными лапищами и ледяным сердцем. Ничего не понимающий ребёнок по инерции тянется к маме.

И тут дверь морозилки захлопывается, оставляя за главную клубящуюся черноту. Невыносимо холодную и страшную.

      Малышка попыталась закричать, однако что-то в окружающем её мире поменялось. Темно.

И кислорода ведь нет.

      Перепуганный младенец принялся молотить ножками об дверцу. Волнами накатывает жуткая паника. Холодно, холодно, холодно, холодно...       Время около пол второго ночи. То, что происходит в холодильнике, снаружи не слышно.       Как вдруг дверца действительно открывается, а малышку спешно берут на руки. Перепуганная и дрожащая, она судорожно глотала ртом воздух.       Спасителем оказался Серхио: он рассеянно рассматривал девочку на наличие серьёзных травм. —Dios mío...—Мужчина аккуратно прижал дрожащего ребёнка к себе, неуклюже придерживая его головку. Руки его были грубыми и мозолистыми, однако малышка тотчас успокоилась, прислонившись подбородком к чужому плечу: морозильной камеры она побаивалась сильнее страшного отца.       Тот принялся мерить шагами кухню, укачивая кроху под тихую испанскую колыбельную. Его хриплый прокуренный голос немножко фальшивил, напоминая с тем тигриное урчание. Мерседес снова захныкала. —Тише-тише, Osa Menor...—Своей огромной лапищей он осторожно потрепал девочку по мягонькому пушку коротеньких каштановых волос—Не плачь, ну-ка. Я не умею успокаивать маленьких леди.       Доброе оправдание. Тут же затихнувшая девочка ему поверила, за что тут же оказалась вознаграждена поглаживанием по спинке.       В окошке светились огоньки ещё бодрствующего города, доносились откуда-то отголоски задорной музыки: по-видимому, недалеко отсюда проходила фиеста. —Прости.—Вдруг тихо поделился Серхио, приостановив осторожные укачивания—Всё-таки ты тут ни при чём. Ты ни в чём не виновата.       Шумно гудит треклятый холодильник. Слов отца малышка не понимала–её интересовало другое. А тот, к слову, даже не шелохнулся, когда маленькая ручка размашистым движением вдруг ударила мужчину по щеке. Нет, не затем, чтобы тому было больно: просто хотелось получше рассмотреть его лицо. Смуглое, с переходящим на шею щетинистым покровом, вблизи оно казалось не таким грозным, как раньше. Особенно завораживали глаза–как горький шоколад со слабым карминовым отливом, они будто бы чуть-чуть светились. Каким бы не был его оттенок, красивый всё-таки цвет глаз–красный...       Разыгравшееся воображение сыграло злую шутку: а как иначе объяснить, что мужчина улыбнулся. Уже так поздно, что даже звёздочки в небе подгоняют сосчитать барашек и лечь спать. А шум холодильника так убаюкивал, слившись воедино с тихой колыбельной и музыкой далёкой фиесты... Волей-неволей глазки слиплись. И, проснувшись залитым солнечным светом утром в своей кроватке, Мерседес могла бы подумать, что всё произошедшее ночью было всего лишь странным кошмарным сном: любимая мама не запирала её ни в каком страшном холодильнике, а равнодушный Серхио не укачивал её на кухне под нежный баритон низкого пения. Могла бы. Только вот она ещё совсем крошка, поэтому и думать-то особо не умеет.

***

      Эмераль не совсем понимала, что происходит, когда незнакомый дядя в белом халате очень настойчиво её осматривал–вертел ручки с ножкам, что-то проверял и цокал. Прямо-таки доктор из мультика. Рядом с кроваткой стояли и родители: Дельфина обеспокоенно кусала губы, Серхио нервно сложил руки на груди. Атмосфера стояла напряжённая.       Из-за шума в ушах почти ничего нельзя было разобрать. Доктор побледнел, принялся что-то тараторить и жестикулировать, потом вовсе стал кричать на маму с папой. Кажется, когда он достал телефон, мужичок сказал "Полиция".       Что было дальше: как в тумане. Папа достал из кармана пистолет.

Раздался выстрел. Дядя с глухим стуком упал на пол. На белом халате появилось красное пятнышко, похожее на клубничное варенье.

      А потом мама с папой кричали друг на друга. Громко и очень злостно, что к горлу подступили слёзки. —Зачем ты убил его?! —А ты хотела, чтобы нас посадили?! —Нет, но убивать-то зачем?! —Ты мне лучше скажи, зачем ребёнка наркотой пичкала,—От столь громкого окрика уши заложило—Совсем из ума выжила?! —Она много кричала, поэтому я...       Дельфина не смогла договорить: Серхио со всей силы пнул её в живот, отчего та упала на пол.

Дарси было страшно.

***

      Квартира в Мадриде была удивительно просторной: хотелось залезть в каждый уголочек и исследовать всё вокруг–чем, собственно говоря, и занимался двухгодовалый ребёнок, уже относительно уверенно держась на пингвиньих ножках.       Папа оказался не таким, каким Долли видела его изначально: его хмурое щетинистое лицо иногда расслаблялось или даже расплывалось в мягкой улыбке. И растрёпанные чёрные волосы, которые он иногда разрешал гладить, тоже были мягкие, но чуть-чуть, совсем капельку колючие. Приходя с работы, всё чаще и чаще Серхио стал оставаться поиграть с малышкой. Бывало, что они посидят за воображаемым чаепитием, спасут сокровища пиратов или просто почитают книжку на ночь.       Однажды, выпроводив маму из дома под предлогом похода в магазин, папа сказал, что хочет кое-что показать, поэтому малышка послушно пошла за ним в плохо освещённую гардеробную. Там пахло мышами и липовым мёдом. Серхио, принявшись что-то искать в деревянном ящике, попросил дочурку немножко подождать, лишний раз подогревая её любопытство. И вот, в какой-то момент папа просит закрыть глаза и открыть их на счёт три–ладошки тут же прикрывают личико, пока Марта волнительно переступает с ноги на ногу.

Один. ... ... Два. ... ... Три.

      Сияет самой удивительной драгоценностью в мире янтарь крошечных очей. В сильных волосатых руках у папы–самодельный плюшевый медвежонок. Весь пёстрый, кое-где в горошек, а где-то в цветочный орнамент, он отличался от любых других игрушек из коробочки нашего чуда. Такой забавный симпатяга: хотелось лечь с ним спать в обнимку и никогда-никогда не отпускать! Особенно завораживали его удивительные глазки-пуговки, один из которых большой и синий, а второй–малюсенький зелёный. Обаятельная добрая улыбка на мордочке медвежонка сама собой вызывала ответную улыбку. —Папа, а что это?—Спрашивает Джоди, ткнув пальчиком в животик игрушки. Там было коряво вышито какое-то непонятное слово. —Это имя, pequeño. В переводе с датского значит "свежий".—Объяснил Серхио, передавая дочери нового друга—Ты должна его хорошенько запомнить, хорошо? —Зачем? —Оно очень важно.—Отлив алого в тёмных глазах отца задёргался, будто пламя догорающей свечки—Ты должна будешь представиться им в самой опасной ситуации, если нас с мамой не будет рядом. Это понятно?       Внимательный кивок был нужен сугубо для констатации. Их маленькая посиделка в гардеробе скрывала за собой жуткую тайну, которую хотелось разгадать. Как жаль, что ответ знал только папа. —Al menos debería quedarte algo para recordarlos...—Тихо проговорил мужчина себе под нос, но, спохватившись, тут же сунул в руки крохе маленький фиолетовый вязаный свитер—Только он всегда должен ходить в этой кофточке, ладно? Мама об этом знать не должна.

Второй раз повторять не нужно–девочка умеет хранить секреты.

      Когда Мерседес стала постарше–где-то годка четыре с половиной ей было–папа потихоньку начал обучать её азам английской грамоты. Дельфина осторожно вопрошала, не рано ли, однако у Серхио ответ был записан на корочке головного мозга: как человек из бедной многодетной семьи, он прекрасно знал, что образование стоит получать пораньше, потому как в противном случае его собственная история повторится. Несмотря на сильный испанский акцент, всё же он был не таким уж и плохим учителем.       Но в один прекрасный день мамочка села перед крошкой на колени и, обняв за плечи, сказала, что им снова нужно переезжать. Карин не беспокоилась: в конце концов, они постоянно переезжали. Только вот была одна загвоздка.

Папы с ними не было.

      Перелёт занял восемь часов, когда наконец-то мама с дочкой оказались в Нью-Йорке. Держа Дельфину за руку, Анабель поинтересовалась: —А где папа?       Невинный детский вопрос сподвиг женщину благосклонно улыбнуться. —Послушай, Дороти.—Голос её звучал вкрадчиво и мягко—В жизни многое случается, поэтому нам надо быть готовыми ко всему. Папа не приедет. Никогда.       Было грустно.       Ещё какое-то время они колесили по различным городам, пока не остановились в каком-то маленьком захолустье. Там мамочка купила домик–небольшой, но очень красивый. Воспоминание об окончательном заселении надолго отпечаталось в памяти маленькой девочки: схватившись за мамину руку в совершенно новом и не знакомом для несмышлёного ума месте, она, птенчиком выскочив из такси, заворожённо рассматривала абрикосовыми глазками маленький прудик, раскидистое дерево аралии и вымещенный красными досками коттедж–он будто бы хвастался, так и крича: "Посмотрите, какой я красивый!"       Беттани была восхищена, однако восторг этот быстро померк в связи с тем, что через пару недель они снова переедут. От Дельфины не укрылось проскользнувшее на лице малышки огорчение, поэтому она осторожно присела перед ней на корточки и мягко погладила бледную щёчку.

"Это наш новый дом, милая. Больше мы не будем переезжать."—Нежный голос, что вечерами пел колыбельные у детской кроватки, в очередной раз сумел успокоить маленькое сердечко—"Обещаю."

      С собой у них было только два небольших чемодана, так что долго заселяться не пришлось. Джуди следующие несколько дней зайчиком скакала от счастья–двухэтажный дом для пятилетнего ребёнка казался огромной неприступной крепостью или замком прекрасных принцесс, который непременно стоило исследовать. У неё даже была своя собственная комната!       Видя эту картину, женщина не могла не улыбаться. Любимая дочь была единственной отрадой в её жизни, напоминающей вихрь из страха, ошибок и бесконечных скитаний. Иногда призраки прошлого преследовали её ночными кошмарами посреди ночи–красочными и яркими настолько, что бросало в дрожь. Просторная, но довольно пустоватая кухня обнимала девственно чистым светом, сочувствующе гладя плечи. Всё наладится. Теперь всё будет хорошо.       Потемневшие глаза обратились к плотным жалюзи на окнах. Дельфина глубоко вздохнула, унимая бешено колотящееся от страха сердце. Она уже оформила новые документы, сменила под сотню сим-карт и платила только наличными, однако подозрения всё равно жгуче покусывали шею, кончики пальцев. Мало ей было полиции, так, ко всему прочему, забот прибавил Серхио: он наверняка сейчас ищет их. И страшно даже представить, что будет, если всё же найдёт...       В соседней комнате включился телевизор: Мерседес в случайном порядке нажимала на кнопки пульта, пытаясь найти заветный канал с мультиками. Женщину передёрнуло, она рассеянно покачала головой и сжала кулаки.

Нельзя расслабляться–стоило залечь на самое дно ради благополучия их маленькой семьи. Никто их не найдёт.

***

      Шли дни. Сбережения, которые Дельфина украла у Серхио незадолго до их побега, стремительно исчезали–почти все они ушли на покупку дома, а помимо всего прочего стоило ещё подумать о мебели, коммунальных услугах и других необходимых благах. Женщине приходилось работать днями напролёт, однако весь её труд приносил сущие копейки: без образования устроиться на более-менее высокооплачиваемую работу попросту нереально. Вдобавок ко всему прочему, её сильно беспокоил тот факт, что из-за этого они с Джоди стали реже видеться...       На часах около часа ночи–дочь уже давно сладко посапывает в своей кроватке. Тусклый жёлтый свет на кухне изрядно давил на нервы, пока уставшая женщина сверлила безучастным взглядом стену за обеденным столом. Смольные волосы неаккуратными прядками падали на исхудавшее лицо с неестественно заострёнными чертами. Снаружи шумели редкие машины. В руке зажата цветастая банка пива.       Блуждающий разум снова погрузился в болезненное прошлое–отчего-то с каждым таким наплывом воспоминаний становилось всё легче и легче, словно те были простой вековой пылью. Смазанными обрывками проходит детство: шатающейся от голода походкой, девочка лет десяти на вид в грязной и рваной одежде следует за матерью–беженкой из США– в очередной барак–обкрадывать маминых клиентов. Стоило больше ценить то время, ведь спустя всего несколько лет, стоило только достигнуть возраста согласия, она и сама стала оказывать услуги интересного характера за сущие гроши, дабы банально не умереть от голода. Дельфина не жила: она существовала, обслуживая местных пьяниц и тех, кто хоть что-то имел за душой. Разумеется, не всегда она получала плату. Мир жесток, а особенно–для ничего не смыслящей в людях проститутки, что готова на что угодно, лишь бы не сгнить от тифа в какой-нибудь грязной подворотне. Без гордости. Без фамилии. Словно бы её никогда не существовало.       Женщина делает глоток пива и с громким стуком ставит банку на стол, опустив голову. Женщина. Так называют её прохожие, когда хотят что-то спросить, консультанты в магазинах и таксисты. А ведь ей всего лишь двадцать восемь.

Так несправедливо. В то время, как её сверстницы расцветали на глазах, превращаясь в одухотворённых красавиц, Дельфина медленно чахла, словно из последних сил борющийся за ускользающую жизнь растоптанный цветок. Они все с нетерпением ждали восемнадцати лет, дабы выпорхнуть из родительского гнезда: им дарили прекрасную в своей поэтичности свободу. А что получила в подарок на совершеннолетие Дельфина? Хламидиоз.

      Она никогда не думала, что в её жизни настанет светлая полоса. Когда мать умерла от СПИДа, не дожив и до тридцати семи, безродной девушке без причины существования и здравого смысла пришлось ещё хуже. Так как из близких никого не осталось, её лучшими друзьями окончательно стали запрещённые вещества–употреблять их приходилось и раньше, однако теперь началась самая тесная стадия из взаимоотношений. И вот, скитаясь от одного кабака к другому, Дельфина однажды встретила... Его. Молодого мужчину страстной наружности, отчего-то никак не выходившего из её головы. Как-то раз, за стаканчиком пива в баре, они разговорились, поведав друг другу печальные истории своих судеб. Как выяснилось, у Серхио жизнь тоже была не сахар: скорее соль, ибо он занимался продажей наркотиков на побегушках у какого-то картеля. К своим двадцати пяти годам мужчина в самом рассвете сил был холост, эксцентричен и вспыльчив характером, однако таинственная праведность и циничное мировоззрение сильно тронули Дельфину.

"Мир не делится на чёрное и белое: он серый, mi tiburón. А я, честно говоря, подонок тот ещё. Да, с моральными устоями, но всё же подонок."—Так он тогда сказал.

      В одночасье они загорелись ребяческой мечтой: сбежать от пропитавшей воротник крови, грязной похоти и белой смерти. Да, глупо. Их, скорее всего, поймает картель и отрежет головы на потеху безжалостной толпе, дабы все уяснили, что так просто сбежать от криминальной жизни не получится.

Но у них получилось.

      Приходилось стирать себе в кровь лодыжки во время погони, спать в трюмах грузовых судов в обнимку с крысами и умирать от морской болезни, однако у них получилось. Беженцы перебрались в Данию, чтобы начать новую жизнь с чистого листа. Однако в сердце поселилось какое-то странное, неприятное чувство. Оно царапало горло и низ живота, зудило на запястьях и ступнях невыносимой чесоткой. Дельфине чего-то не хватало. За свой короткий век она настолько сильно привыкла к грязи, что отмыться просто не получалось. Грязная. Грязная женщина, что не может удержать в узде своё либидо. Она осознала это тогда, когда совершенно случайным образом взяла в рот у какого-то случайного прохожего, когда выносила мусор. Непонятные мурашки щекотали нёбо. И ей это понравилось.       Однако, здравый смысл расставил всё на свои места. Навязчивая реклама и мамочки с колясками на улицах сделали своё дело, закрепив в мозгу героини маниакальную установку. Стоило остепениться и обрести семью: по этой причине девушка была вне себя от радости, когда узнала, что беременна (скорее всего–от Серхио.). Пускай к своим двадцати трём годам она успела сделать немеренное число абортов, данный факт по какой-то причине будто бы мимо прошёл. И ни ужасные результаты анализов на ВПЧ, ни отговорки врачей, ни недовольство самого мужчины не заставили Дельфину отказаться от растущей в её животе маленькой девочки. Она будто бы стала другим человеком: чистым, светлым, лучистым, несущим лишь доброту и заботу всего мира. В какой-то степени, растущее день ото дня желание иметь ребёнка и вовсе стало смыслом жизни. Все грязные мысли улетучились, на смену им пришло счастье скорого материнства. Даже имя успели выбрать–Джоди...

Но доктора предупреждали не просто так. Как и ожидалось, ребёнок родился мёртвым.

Милое маленькое дитя. Прости свою мать за то, что она отравила тебя своими грязными помыслами. Но что же делать...? Что делать, если без ребёнка она вновь окажется на дне? Грязная, грязная, грязная шлюха.

      Сердце Дельфины остекленело при виде посиневшего бездыханного комочка. В той палате, где она восстанавливалась, даже воздух стал одним сплошным антидепрессантом. Женщина дёргалась в треморе, задыхалась, иногда падала на пол и заливалась непрекращающимися рыданиями. Но ни таблетки, ни терапия, ни даже навещавший её Серхио, что всеми силами пытался успокоить сожительницу, не могли помочь–та будто с ума сошла. Она часами напролёт думала лишь о ребёнке. О своём нерождённом ребёнке, что иногда толкался у неё в животе. Об именах, которые она могла ему присвоить. Ах, бедная, милая, маленькая девочка, зачем же ты оставила свою непутёвую мать...

Ребёнок. Ребёнок. Ребёнок. Ребёнок. Ребёнок. Ребёнок. Ребёнок. Ребёнок.

      Дельфина почти не ела и не спала. Как ходячий труп, она приходила в детское отделение, пустыми глазами наблюдая за крохами по ту сторону стекла. Часами. И вот, на третий день похорон своего материнства женщина заметила одну маленькую крошку с большими янтарными глазками: ей было всего три дня отроду. Девочка. Милая, маленькая, столь сильно напоминающая её погибшую доченьку девочка...

Так всё и началось.

      Часы, тем временем, пробили пол второго. Залпом осушив банку пива, мать тыльной стороной ладони вытерла с лица остатки прохладного солода и потянулась. Довольно думать о прошлом: пора искать способы сносно заработать, чтобы обеспечить маленькую Жозефину в настоящем.       По какой-то непонятной причине на ум вновь пришло постыдное грязное прошлое, где с ней обращались, как с куском мяса. Насиловали, куда только можно, чуть ли не рвали волосы, оскорбляя самыми отборными матами, а потом уходили, оставив под резинкой ободранного кружевного чулка смятую купюру номиналом в десять тысяч песет. Нет-нет-нет, нельзя. Дельфина остепенилась, отныне она добропорядочная мать. Она не будет торговать своим телом. Она не будет торговать своим телом.

Она не будет торговать своим телом. Она не будет торговать своим телом. Она не будет торговать своим телом. Она не будет торговать своим телом.

Внизу живота заныло. По нёбу прошлась приятная щекотка. Разве можно возбуждаться от такого? Грязно. Грязно. Как грязно. Невероятно грязно. Но... —... Вдруг это поможет быстро выбраться из долговой ямы?—Уже вслух продолжила рассуждать женщина, откинувшись на спинку стула—Ради дочери.

Да... Ради дочери.

***

      Малышке разрешалось всё–но не выходить на улицу. Мама говорила, что там слишком много опасностей, что страшные дяди в тёмно-синей форме в любой момент могут их разлучить. Следовательно, у крошки и друзей, кроме плюшевых игрушек никогда не было–она даже не видела сверстников вживую, изредка выглядывая из окна в ответ уличной суеты. Но, на самом деле, Дороти с уверенностью могла назвать себя самым счастливым ребёнком в мире. Почему? Потому что мамочка больше не пропадает на работе днями напролёт! Она с ней играет, проводит свободное время, терпеливо учит грамоте, как это делал папа–наступило поистине радостные дни.

За исключением одного крошечного нюанса–в их доме стали часто появляться чужие дяди.

Мамочка рассказывала, что эти дяди очень хорошие–они помогают содержать их семью. На время таких встреч малышка обычно запиралась в своей комнате: она очень-очень боялась посторонних людей, ведь мама рассказывала, что всех взрослых без исключения нужно остерегаться. Некоторые мужчины даже приходили во второй раз–Дельфина тогда шутила, что такими темпами, может, у Джуди появится новый папа.

Только вот ей не нужен был новый, ведь она очень скучала по старому.

      Непонятно, что именно находили мужчины в этой худощавой осунувшейся женщине с впалыми щеками, карьерами под глазами да острыми, как у акулы, чертами–вполне вероятно, что дело было в харизме и излишней доступности открытости всему миру. Тем не менее, кавалеров на её сердце становилось со временем всё больше. Мамины ухажёры менялись, как перчатки, и, как правило, особо надолго не задерживались. Причины были разные: кто-то не подошёл характером, кто-то слишком скучен, кто-то не уважал мать, а кто-то смотрел на её спрятавшуюся за диваном дочь голодными, нечеловеческими глазами. Но честно, по секретику...

Они все напоминали свиней. Страшных, грязных и тошнотворных свиней. С одинаковыми сальными лицами, одинаковыми пропитыми голосами, одинаковой оборванной одеждой.

      Очередной денёк. Ребекка, сидя в игровой в окружении плюшевых игрушек, пересчитала каждую по порядку: вот плюшевый мишка, подаренный папой; вот рыжий лисёнок с хитрыми глазками-бусинками, вот белый котик с пушистым-препушистым хвостом. Малышка, немного заторможенно двигая головой, снова пересчитала места, пластиковые кружечки и гостей. Кого-то не хватает.       Голова как в тумане. В последнее время девочке становится всё труднее копаться в своей памяти, и всё же она понимает, в чём дело. Её розовый зайчик с галстуком-бабочкой на шее, мистер Лапкинс, не пришёл на чаепитие. А почему? Почему? Почему...

"Потому что он в гостиной."

      Видимо, она забыла его там после уроков правописания. Нехорошо...       Выйдя из комнаты, Лейси по скрипящему полу направилась вниз по лестнице. Дома было темно, несмотря на день: мрачно, сыро и прохладно, отчего крошка поёжилась. Из гостиной доносились странные звуки. Маме плохо...?       В комнате стоял запах пота. Янтарные глазки в шоке расширились. Малышка не понимала, что конкретно происходит: там, на диване, рядом с журнальным столиком где ещё час назад девочка делала уроки, были её растрёпанная мать и двое мужчин. Почему на маме нет штанов, почему она прыгает на том голос дяде и почему дядя, стоящий сзади неё, придерживая за плечи, делающий какие-то странные движения тазом, выпуская клубы сигаретного дыма, так страшно пялится на Джоди?       Кроха тихо, как мышка, подбежала к дивану, забрала своего зайчика и умчалась наверх, захлопнув за собой дверь и, обняв игрушку, с ногами залезла на кровать.

Она не понимала, что только что увидела, однако прекрасно знала, что мама будет ругаться.

***

      Когда мужчины ушли, мама ожидаемо позвала её на разговор. Очень серьёзный разговор. —О, мой цветочек, я должна кое-что тебе рассказать,—Ласково проговорила Дельфина, стоя на корточках перед дочерью—Ты же не обидишься на маму за её признание?       Несмотря на ангельскую безмятежность, расплывшуюся на бледном вытянутом лице, её пустые тёмные глаза сливались со зрачками, что в совокупности с широкой улыбкой выглядело жутковато. —Нет,—Покачала головой Джуди, внутренне съёжившись—Я люблю мамочку и никогда не рассержусь. —Я всегда знала, что на тебя можно положиться!—Женщина радостно хлопнула в ладоши—Видишь ли, Луна, твоя мамочка очень грязная.       Она обхватила её лицо ладонями–так крепко, будто бы пыталась расколоть грецкий орех. —Мамочка плохо себя ведёт. Она не живёт так, как должна жить хорошая мать. Ты простишь меня?—Скрюченные пальцы больно впились в щёки. С непосильным трудом Мерседес выдавила из себя кивок—О, моя умничка. Ты всегда такая понимающая, мой цветик...       Холодный коридор топит в темноте своего отчуждения. Казалось, будто это жуткая тётя с кривой, неестественно широкой улыбкой на лице–не любимая нежная мамочка, а двойник. Доппельгангер, нацепивший на себя личину заботливой женщины. —...Именно поэтому я хочу, чтобы ты не повторяла моих ошибок.—Даже её голос стал каким-то странным, более... Тонким и сбивчивым.—Ты не будешь грязной, солнышко, но... То, что ты увидела сегодня–плохо.       Не стоило сегодня вообще выходить из комнаты. Марта поступила очень плохо. Своим мимолётным желанием она заставила мамочку чувствовать себя грязной. Джуди плохая. Она об этом не думала: только чувствовала этот непонятный страх, пробирающий до мозга костей. Тревога подкралась незаметно, забравшись в горло колючим удушьем. —Я понимаю...—Тихий, пронизанный всеобъемлющим чувством вины голосочек мамочку обрадовал. —Моя молодец...—Но, вопреки всему, она лишь сильнее сжала лицо дочери. Острые ногти вот-вот проткнут щёки, обжигающая боль заслонила янтарные глазки пеленой слёзок—Запомни, принцесса: ты ничего не видела. Ты что-то видела? Видела?       Говорить тяжело. Очень страшно. Больно. Она так больше не будет, она так больше не будет! —Я н-ничего не видела...       Мужчины приходили и уходили, а кроха ничего не видела. Она старалась не видеть обнажённых уродливых тел, не слышать сдавленных женских стонов, не чувствовать зловонное дыхание у себя за дверью. Она делала вид, что слепа, каждый раз, стоило только выйти из комнаты. Слепа, слепа, она ничего не видит... Не видит разбросанной по полу одежды, не видит жутких разноцветных пятен на материнской коже–синих, багровых, жёлтых, как если бы она вдруг превратилась в сказочную трёхцветную кошечку. Дороти тяжело было притворяться незрячей. Пару раз она чуть не упала, запнувшись об использованный презерватив.

Но всё хорошо. Пока мама не злится–всё хорошо...

***

      Мамочка была прекрасной мамой, однако, как и у любой другой мамы, у неё был один недостаток–она ненавидела громкий шум. До скрипа зубов, до дёргающегося глаза, до истеричного вырывания вороных волос с головы. Однажды она швырнула кирпичом в чересчур оглушительно лающую на улице собаку, в другой–утопила в бассейне соседскую колонку. Потому в их доме действовал строжайший запрет:

Не шуметь.

      Мамочку нельзя расстраивать. Мамочку никогда нельзя расстраивать. Мамочка очень страшная, когда злится, она очень злая, очень страшная. Еле волочащая ноги по дому Марго не была шумным ребёнком, однако ей всё равно было тревожно. Особенно, когда она слышала противный трезвон стационарного телефона.       С каких-то пор он стал звонить ежедневно, однако мама никогда не поднимала трубку–и дочери своей строго-настрого запретила, сославшись на то, что на звонки от посторонних отвечать нельзя ни при каких обстоятельствах.       Малышка всегда была очень послушной, поэтому во всём подчинялась соглашалась с мамочкой. Она могла доверять лишь ей: только мамочка по-настоящему заботилась о Мерседес, только она вкусно кормила, целовала в лоб, обучала грамоте, давала в ложечке лекарственный порошок, помогающий вылечивать то и дело одолевающий тремор. И не только тремор: благодаря волшебному лекарству она хотя бы в первые несколько часов не шаталась из стороны в сторону, рассматривая окружающую действительность блёклыми рыбьими глазами.       Тусклый свет домашним котом свернулся в доме калачиком, царапаясь о закрытые жалюзи. Мамы не было–та спешно уехала в магазин. Малышка в это время, вцепившись в одеяло, тщетно боролась с приступом удушья, что ныне часто её беспокоил. В уголках глаз выступили слёзы, пропитавшие уже насквозь мокрую подушку, набитую гусиным пухом. Как раз в это время телефон на первом этаже снова противно зазвонил.       Судорожно кашляя и хватая ртом воздух, Джуди с трудом сползла на пол. Схватилась пальчиками за пушистый ковёр, согнулась в три погибели–телефон звонил, звонил, звонил, звонил, звонил, звонил, звонил, звонил, звонил, звонил, звонил, звонил...       Марта не хотела нарушать данное мамочке обещание, однако этот противный телефон всё никак не замолкает! Она лишь на секундочку, только на чуть-чуть–скажет, что мамы нет дома, вот и всё.       Длинные каштановые волосы волнами молочного шоколада струились по побледневшему болезненному лицу. Лекарство, кажется, совсем перестаёт ей помогать...       Девочка выползла из комнаты на четвереньках, пачкая об грязный пол своё любимое белое платьице. Огромными усилиями ей удалось спуститься с сегодня особенно громадной лестницы на первый этаж. Сердце колотилось, как бешеное, когда дыхание каждый раз прерывалось безудержным кашлем–создавалось ощущение, будто она вот-вот умрёт. Из предсмертного транса выводил только надоедливый телефон–вот он, там, впереди, на комоде лежит.       Кое-как собрав на себя всю пыль, девочка, цепляясь за ручки комода, недюжинными усилиями заставила себя подняться на шаткие ножки. Непонятно, почему она так целенаправленно собиралась ответить на звонок–что за решимость двигала её маленьким, совсем крошечным больным сердечком. Ответь и повесь трубку. Ответь и повесь трубку. Ответь и повесь трубку.

Нельзя разочаровывать мамочку.

      Трясущейся рукой Беатрис подняла трубку, приложила к уху и быстро-быстро затараторила: —Ма... М-мамы нет до... Д-дома!—Дрожащий от волнения голосок подводил, удушье всё не отпускало.       Человек по ту сторону не отвечал. Луна уже успела несколько тысяч раз мысленно извиниться перед мамой, прежде чем повесить трубку, но в самый последний момент... —Что...?       ...Весь мир обратился в учащённый пульс. Он отдавался в напряжённо колышущихся жалюзи, в испуганном птичьем пении снаружи, во встревоженном шелесте ветвей растущей перед домом робинии. И, разумеется, он слышался в голосе застывшей каменным изваянием маленькой девочки, что, несмотря на рвущуюся из лёгких боль и сотрясающий грудную клетку сдерживаемый кашель, тихо-тихо произнесла, не веря, не зная, ничего не понимая: —... Папа...?

***

      Мелодичное пение хозяйничающей на кухне мамочки, лебедем скользящей от столешницы к плите, красноречиво говорило о том, что у той было хорошее настроение. По этой самой причине, робко подошедшая сзади Долорес уставилась на женщину удивительно круглыми мандариновыми глазками, не решаясь задать мучающий её вопрос. —Что такое, моя сладкая?—Первой поинтересовалась та, чьи тёмные глаза на доченьку даже не смотрели: хранительница их укромного семейного очага нарезала овощи для рагу.       Затуманенный разум выцепил из потока беспорядочных мыслей обрывки фраз, криво-косо строящихся в предложения. Кое-как поборов застывший ртутью в сердечке страх, кроха тихо спросила: —А папа к нам приедет...?

Лезвие ножа громко лязгнуло по деревянной разделочной доске и с оглушительным звоном выскользнуло из тонких пальцев на пол. Малышка испуганно дёрнулась. Дельфина медленно обернулась.

Мамочку нельзя обмануть. Она тут же поняла, что дочь ответила на телефонный звонок.

      Внутри что-то оборвалось, когда пустой, абсолютно ничего не выражающий взгляд матери пригвоздил девочку к полу. Мир погрузился в тишину–и тишина эта с каждым прошедшим мгновением всё сильнее давила на маленькое сердце. Мама даже не кричала.

"Я её расстроила...? Я сказала что-то очень-очень плохое...?"

      Страх охватил дрожащие ноги и проткнул их насквозь–так, что, не помня себя, малышка упала на колени и подползла к матери, обняв её за ноги. —Мамочка, прости меня, пожалуйста!—Дрожащим от подступающих к горлу слёз пролепетала кроха, сжимая тонкими пальчиками ткань маминой футболки—Я больше никогда не буду тебя обижать, никогда-никогда! Прости меня, пожалуйста!       Но Дельфина молчала. Она даже не смотрела на дочь, не пыталась обнять её или успокоить: она словно бы и не замечала её присутствие, её упорных стараний привлечь внимание женщины плачем и тихой мантрой. Она не двигалась. Не смотрела. Не выражала ничего, бездумно уставившись в стену. —Прости меня, пожалуйста, мамочка, прости меня, я больше никогда так не буду, пожалуйста, прости, прости меня, прости меня, мама, прости, я так больше не буду, я никогда так больше не буду, прости меня, прости меня, прости меня, прости меня, мама, прости меня, прости меня, прости меня, мама, прости меня...—Малышка говорила невпопад, захлёбываясь собственными слезами.

Но мама всё ещё молчала.

      Прошло пять минут. Десять минут. Пятнадцать минут. И всё это время девочка плакала и просила прощения. Наконец, Дельфина вдруг коснулась плеча крошки. —Мама...?—Ребекка подняла голову, охваченная приступом недюжинной радости–наконец-то заметила, не ненавидит, не ненавидит!       Но она не успела увидеть её лицо: мать схватила ребёнка за волосы и, намотав их на кулак, потащила куда-то за собой. Малышка безвольно волочилась следом, словно тряпичная кукла, болезненно плача и хныкая. Билась о каждый косяк, цеплялась одеждой и кожей о каждую выемку в грязном полу, который Дельфина мыла всё реже и реже.       Женщина дёрнула ключ в замке одной из дверей и отворила. Там была лестница. Длинная лестница, ведущая в тёмный-тёмный... Подвал.       Не говоря ни слова, женщина толкнула ребёнка внутрь и закрыла дверь на ключ.       Кроха кубарем скатилась с опасных ступеней, чудом не сломав себе ноги и спину. Рёбра пронзила тупая боль, когда девочка с грохотом упала в кучу коробок, старой мебели и грязных прохудившихся простыней. В воздух поднялся клуб пыли, малышка судорожно закашлялась и отползла туда, куда едва-едва пробирался дневной свет.       Под самым потолком грязного помещения, прямо между высоченными стеллажами располагалось одно маленькое окошко с железными прутьями. Оно выходило во двор: был виден маленький кусочек неба, дороги и раскидистого дерева с гроздьями уже увидевших солнце белых цветочков.

Вот бы ей тоже увидеть солнце. Хотя бы раз, один крошечный раз перед смертью.

      Голова раскалывалась от нахлынувшей паники. Оборванное белое платьице теперь больше напоминало самые настоящие грязные лохмотья. Шипя от боли в разодранной о какую-то железяку спине, Кэтти, прорываясь сквозь горы хлама, всё же сумела доползти до спасительного островка света под оконцем. На этом силы малышки иссякли окончательно.       Тело рухнуло на пол, голова ударилась о шершавый бетонный пол, по ощущениям будто надвое расколовшись. Чья-то невидимая рука коброй схватилась за горло, провоцируя очередной приступ удушья–приходилось глотать пыль и биться выброшенной на берег рыбой. Ручки и ножки трясло, зрачки сузились до едва заметных точечек. Дряблые мышцы сокращались сами по себе: сквозь солёную пелену перед глазами Мартиша даже не сразу поняла, что вот уже некоторое время болванчиком швыряет саму себя то в один стеллаж, то в другой.       С шорохом испорченной одежды кроха свернулась калачиком на ледяном полу. Ей было холодно и страшно, однако она старалась успокоиться во что бы то ни стало. Мама бы не стала хвалить свою доченьку за то, что та–такая плакса. И не похвалит, потому что Джоди и без того её сильно расстроила.

Было очень страшно. Мама теперь её ненавидит? Папа обидел маму, а крошка похожа на Серхио. Может, мама теперь поэтому не любит её? Что она сказала? Она правда сказала что-то не то? Это, это... Это всё её вина. Ужасный, противный, вредный самовлюблённый ребёнок. Она очень плохо поступила. Ужасно. Мерзко. Плохая. Плохая. Плохая. Плохая. Но что же делать? Лучше больше не расстраивать маму. Нельзя говорить то, что ей не понравится. Нельзя говорить. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Теперь нельзя. Нельзя. Нельзя.

      В ушах остался только звон. Навязчивый, прямо как треклятый стационарный телефон. Она пролежала там несколько часов, прежде чем Дельфина вытащила обессиленную Риту наверх. Там ей заботливо продезинфицировали ранки; искупали, вымывая из шёлковых каштановых волос щепки, грязь и паутину. Обрядили, как маленькую принцессу, накормили горячим и невероятно вкусным ужином, а потом уложили спать в обнимку с любимыми игрушками, не забыв поцеловать перед сладким сном.

***

      В красной темнице крепости с серой крышей жизнь шла своим чередом. Сьюзен была счастлива, ведь проблема с лекарством наконец-то оказалась решена. Нужно было всего лишь удвоить дозу, а также добавить несколько разноцветных пилюлек. И всё–теперь всё прекрасно. Девочке больше не было больно и страшно: на душе её играло гитарными струнами спокойствие векового удава. Она не обращала внимание на то, что мама постепенно окончательно перестала убираться, а коттедж стал больше напоминать мусорный склад. Перестала видеть нечто страшное в проводящихся у них дома оргиях. Перестала слышать стук захлопнувшейся двери в подвал. Перестала чувствовать... Чувствовать... Хоть что-то. Девочка не ощущала себя... Никак. Она просто ходила, что-то делала. Изредка что-то говорила себе под нос, играла с игрушками, обнимала подаренного папой плюшевого медведя. Мерседес не жила.

Она существовала.

      Так и проходило время. Не так давно одной маленькой девочке исполнилось целых семь лет. Сезоны растворялись в сумраке выключенного света, когда в очередной раз малышку оставляли в холодном безмолвном подвале. Уже без причины–чтобы просто не мешалась под ногами. Спустя несколько часов всегда приходила мама, вечно растрёпанная, пропахнувшая потом и приторно-сладкими ягодными лубрикантами. Беттани ощущала себя по-настоящему живой лишь в те моменты, когда ласковая женская рука мягко гладила её по волосам. Мама её любит. Она так говорит. А раз мама так говорит, значит, это правда. Доверять можно только маме. Только мамочка сможет защитить от этого жестокого мира, ведь вокруг так грязно, грязно, грязно.

Грязно. Грязно. Грязно. Грязно. Грязно.

      Так и думала Джоди в один из совершенно обычных, ничем не примечательных дней, снова сидя на полу подвала, придвинувшись к бетонной стене. На сей раз наказание было заслуженным–нельзя было отвлекать мамочку, когда она обслуживала клиента.       Слабо на что реагирующий рассудок уловил какое-то движение наверху–там, в прихожей. Какой-то странный грохот.       Поднявшись на ноги, будто бы пытаясь пробраться через непроходимые болотные топи, шатающаяся девочка проползла через залежи хлама и, поднявшись по лестнице, прислонилась к двери.       По ту сторону действительно слышался какой-то шум и... Крики? Да, чьи-то крики. Малышка напряглась, пытаясь хоть что-то разобрать. Определённо, женские точно принадлежали Дельфине, тогда как ещё один голос, грубый, хриплый и... Стоп.

Этого не может быть.

      Впервые в изуродованном наркотиками мозгу что-то заработало. Резкий прилив адреналина растормошил сердце, кроха принялась с диким остервенением колотить по двери кулаками. —Папа, я здесь! Я здесь! Папа!       В ней расцвела надежда, вновь проснувшийся страх тряс подкашивающиеся ноги, но девочка всё продолжала бить, и бить, и бить, даже, когда у неё покраснели ладони, когда маленькие алые ранки покрыли их болезненными узорами. Нельзя было останавливаться. Так хотелось снова спустя столько времени вновь обнять отца, рассказать ему о тех весёлых деньках, что они с мамой здесь провели.       Судя по крикам и треску ломающейся мебели, наверху шла потасовка. Кассандра звала отца всё громче, едва не срывая тоненький голосок. Но, вопреки играющей в крови решимости, кроха всё же была маленьким ребёнком, потому быстро выдохлась. Пришлось спуститься с лестницы вниз, дабы восстановить силы и... Немного подождать.

Предвкушение радости долгожданной встречи грело грудь огоньком неподдельного счастья. Серхио изначально выступал категорически против идеи своей сожительницы украсть новорождённого младенца, потому к девочке особой симпатии не питал. Однако, осознав в один момент, что у этого крошечного комочка попросту отобрали судьбу, решил всё же хотя бы косвенно попытаться исправить свою вину. Отец, искупающий грехи свои и чужие, руки которого испачканы в несмываемой крови, несмотря ни на что стал для его дочери героем или принцем из сказок, которые мамочка читала ей перед сном.

Впервые за долгое время девочка, пусть и вымученно, но по-настоящему улыбнулась. Скоро всё закончится. Скоро она увидит папу.

      Вдруг щёлкнула ручка, скрипнула дверь подвала–этот звук напомнил перешёптывание суетливое переговаривающихся друг с другом птиц. Малышка сглотнула, не в силах поднять голову. Наконец-то это...       И тут прямо по лестнице покатилось что-то тяжёлое и увесистое–Клоринда не сразу поняла, что именно, так как заторможенно рванула в сторону, дабы не зашибло, в результате чего поскользнулась и больно упала на пол, сильно ударившись копчиком.

Дверь подвала мгновенно захлопнулась. Она снова осталась одна.

      Не до конца понимая, в чём дело, Мерседес перевела пустой взгляд на груз. И замерла. —Папа...?       Кровь застыла в жилах. Не помня себя, крошка молнией ринулась к телу. Она надеялась, что ей показалось, что это галлюцинация, что это неправда.

За эти пару лет он почти не изменился: разве что вороные кудряшки стали немного длиннее. Сухие обветренные губы, непривычно бледная кожа и остекленевшие тёмно-карие глаза. Создавалось впечатление, словно тот самый алый отблеск его взгляда был лишь отражением горящего в душе пламени. Только теперь его больше нет, а причина тому–около восьмидесяти четырёх ударов ножом в живот, на месте которого ныне виднеется кровавое мессиво из изуродованных внутренностей.

      Доченька осторожно, неверяще потрясла отца за плечо. Где-то наверху раздался выстрел. —Папа... Папочка, пожалуйста, проснись...—Она дрожащим голосом попыталась его разбудить, трясла за руки, хваталась за плечи, била по щекам и груди в надежде растормошить—Папочка, пожалуйста, просыпайся, папа!

Казалось, всё это–просто затянувшаяся шутка. Сейчас задрожат тёмные ресницы и мужчина откроет глаза, взъерошит ребёнку волосы на макушке, обнимет крепко-крепко и скажет, что скучал, что теперь всё наладится, теперь всё будет хорошо. Только вот холодные трупы так не могут–в подтверждение этих слов по румяным щёчкам маленького солнышка потекли горячие солёные дорожки, когда то, обречённо склонившись над телом Серхио, истошно разрыдалось.

А ведь она ни разу не сказала ему, что любит.

      Страх, отчаяние и скорбь стали единой болью одной маленькой девочки, которой только недавно исполнилось семь лет. Воздух пропитывался металлической кровью, было нечем дышать.       Шли часы. Долгие, мучительные, невыносимые. Однако мама так и не забрала дочь ни через пять часов, ни через десять.

Ни через два дня.

      Смрад гниющего мяса впитался в одежду, нос постепенно привык. Было очень больно. Судороги выворачивали суставы до хруста, необъяснимые панические атаки красками воображения рисовали жуткие образы раскиданных всюду глаз, внимательно рассматривающих Катрину из каждой щели, каждого уголочка, каждого сантиметра на её собственной коже. Мир стремительно сходил с ума, ребёнок падал в самую настоящую преисподнюю, дёргаясь, ударяясь головой об стену и слизывая с неё дождевую воду, чудом попавшую внутрь.       Желудок перекручивался, растягивался и протяжно завывал, голод растаскивал тело по кусочкам и переваривал сам себя. И в какой-то Джуди не поняла, что склонилась над отцовским трупом, перебирая скрюченными пальчиками его начинающие тухнуть слипшиеся в кашу внутренности. Хотелось есть. Очень сильно хотелось есть, а прямо перед носом лежит мясо. Мясо. Мясо.              Челюсти с жадным чавканьем перемалывают цельный кусок пожелтевшей печени, засовывая в себя поочерёдно ошмётки человеческого мяса. Жёсткое, с непонятным вкусом. В нос что-то ударило. Обглоданы рёбра. Из желудка вытекает что-то склизкое. У папы больше нет лица.       А потом стало теплее. Едкий запах дыма так успокаивал, что измазанная в крови девочка рухнула на пол, впечатавшись лицом в расчленённое тело Серхио.

***

      Когда малютка вновь с огромным трудом открыла глаза, она оказалась на улице в окружении страшных людей в форме, закутанная в пушистый плед. Сальные волосы трепал лёгкий ветерок. Через дорогу виднелись стоящие в ряд коттеджи, гигантских размеров пожарная машина и красный дом, объятый безудержным танцем огня.       Голова жутко раскалывалась. Все тут же принялись что-то говорить, расспрашивать. Из всего этого балагана удалось понять только один вопрос: —Как тебя зовут, малышка?       Вопрос тут же обратил в ступор, неспешными волнами стала накатывать тревога. Нельзя ничего рассказывать дядям в форме, однако..

"Как меня... Зовут?"

      Лейси, Джуди, Мерседес, Луна, Долорес, Мартиша, Кассандра, Дороти, Джоди, Саша, Кэтти, Клэр, Марго, Эмераль... Имена закружились в голове беспорядочным вихрем, малышка не могла толком соображать. Какое из них её? Какое ещё не использовано? Как её зовут? Кто она? Кто она такая?

Имя. Имя. Имя. Имя. Имя. Имя.

Как тебя зовут?

Как тебя зовут?

Но разве у бесполезного куска мяса должно быть имя?

      В сердце впиваются ледяные иголочки страха, к хрупкой чумазой фигурке прикреплено множество глаз. Страшных-страшных глаз, очень страшных глаз. Хочется к мамочке, хочется к папочке... Папа....

"Свежий"...

      На ум приходит то самое имя, вышитое на животике её любимого плюшевого медвежонка корявыми буквами. Эта игрушка наверняка сейчас догорает в кострище её разрушенной жизни, однако хотя бы имя... Хотя бы имя. Последнее воспоминание, что осталось от папы.       Болезненный кашель помог прочистить горло. На фоне сирен, ругани и шума пожарного оборудования тоненький голос маленького ребёнка создавал особый контраст: —Фриск... Меня зовут...Фриск.