Поднимем Же Занавес Наших Страданий

По стенам тянется свет. Белый, приятный свет: так хочется вытянуть руку и коснуться, но катетер мешает. Затем всё замирает, проваливаясь в темноту–но кажется, что эта темнота совсем не страшная. Свет вновь ластится, тыкаясь пушистыми лапками в веки, но те так тяжело разомкнуть, что остаётся лишь ждать, когда снова наступит темнота. Как будто кто-то балуется с электричеством. Пару лет назад она сама часто игралась с выключателем, хотя сама едва-едва до него доставала. В такие моменты мама садилась рядышком и с притворным возмущением спрашивала, кто это тут такой проказник; папа же брал на руки и пытался своим хриплым басом вразумить кроху, чтобы та так больше не делала. Вот и сейчас хотелось спросить: кто же играется со светом?

В больничном крыле обитала тишина, безустанно следя за порядком в ночных коридорах. Напрасно, ведь там не было ни души. И напрасно маленькая девочка изводила свою хворую головку такими сложными вопросами.

Мягкими касаниями луна сочувствующе гладила впалые щёчки и глазки, что размыкаются с таким большим трудом. Будто бы пытаясь скрасить однотонную серую реальность, она обливала палату своим молочным сиянием. А с мигающим светом играл помутнённый неизлечимой лихорадкой рассудок–единственный оставшийся друг.

      При свете дня белые стены не дарили такой же комфорт, как ночью. Всюду преследовавшие головные боли вторили раздававшемуся в коридорах эху. Это место напоминало крепость, где малышку Фриск заточили, как самую настоящую принцессу. Было в этой мысли нечто воодущевляющее, однако следом добавлялось уточнение, что спасать её попросту некому.       Стук каблуков и туфель, резко хлопающие двери, чьи-то приглушённые голоса. Много голосов. Какие-то пылают злостью, в каких-то слышится отчаяние, где-то звучит благоговейный покой или напыщенная строгость–и все сливаются в один ужасно громкий гул. Так много голосов, что голова раскалывается и трещит, трещит, трещит по швам, будто её из раза в раз бьют о деревянную поверхность дубового стола, хлопая сверху такой же деревянной доской для нарезки овощей или мяса. Вокруг так шумно. Вы знали, насколько невыносимо болезненно иногда щепки впиваются в кожу головы? И череп так сильно болит, словно вот-вот расколется пополам. Было больно, но мама потом ласково гладила по взъерошенной макушке так, что хотелось замурчать от удовольствия. Мама всегда успокаивала её после того, как ненароком вспылит. Это всегда получалось случайно, она никогда не хотела навредить своему драгоценному солнышку! Мама бы никогда...

А люди в белом всё бегают вокруг, как кролики. Они шумят и фыркают, о чём-то громко, очень неприятно говорят.

      Безжизненные жёлтые глазки медленно ползут по подошедшей женщине. Пытаются запомнить, но образ то и дело плывёт, ускользая из виду и рассыпаясь в тумане других белых халатов. Она наклоняется, что-то мягко говорит, но Фриск ничего из её речи не различает: не хочет снова слышать противный писк каких-то аппаратов, не хочет видеть в их руках шприцы, не хочет чувствовать на себе страшные взгляды других людей. Врач тихо говорит, что не обидит, но девочка только опасливо вжимается в уголочек комнаты, напряжённо прижимая к себе куклу, которую ей всучил один из медработников: по какой-то таинственной причине лишь с недавнего времени маленькие слабые ручки осмелились прикасаться к игрушкам, которые то и дело приносили эти люди. А мама была бы против. Мама никогда не разрешала брать что-то у незнакомцев. Разве так можно?       Крошка чувствует, как в груди становится очень-очень горячо. Воздух ускользает сквозь пальцы, как за него не хватайся: бесполезно, лёгкие будто дырявые. Трясутся чересчур хрупкие даже для ребёнка коленки, облепленные пластырями и бинтами ножки подкашиваются.

Нельзя. Нельзя. Нельзя.

      Дышать не получается. Почему дышать так трудно? Кроху вовремя ловит та женщина-врач, но её лицо не удаётся разглядеть за обжигающей лавиной искусственного света потолочных ламп. Снова один из тех страшных припадков? Темнеет, мутнеет, всё вокруг кружится, как на карусели: малышка знает это по мультикам, ведь сама на карусели ни разу не каталась. Нельзя быть плохим ребёнком, иначе мама будет ругаться.       Голова такая тяжёлая, будто прямо сейчас свалится на пол и покатится прочь. Голос рядом пытается успокоить, но девочку трясёт в очередном неконтролируемом приступе ломки, к которому примешивалось что-то ещё. Что-то страшное, что-то неприятное и такое омерзительное, что хотелось спрятаться под кроватью и по-животному царапаться на каждого, кто осмелиться сделать хоть шаг в её сторону. Изо рта что-то выходит, до крови раздирая гортань наждачной бумагой. По плиточному полу растекается желтовато-красная каша. Горло жжёт. Желудку очень больно, и все вокруг ещё больше засуетились. Носилки принесли. Больно, так невыносимо больно оттого, какой кипящий водопад льётся из глаз, заставляя захлёбываться в слезах и собственной рвоте, смешанной с кровью. Всё плывёт и мерцает, хочется взвыть, хочется плакать. И к маме очень хочется, безумно хочется к маме и папе.

Где же мамочка...?

***

—...Да, её состояние очень... За все годы, проведённые в этой больнице, подобное на моей практике случается впервые... Анализы приходится постоянно...       За дверью раздавались обрывки голосов: краем ушка сидящая на своей койке Фриск всё же пыталась понять, о чём они говорят, но по большей части старалась не отвлекаться от игры в куклы. Хотя, игрой назвать это можно было с большой натяжкой: слабые дрожащие пальцы сжимали мягкий плюш, бессмысленно глядя перед собой и прокручивая в голове мысленные диалоги неживых приятелей, пока их обладательница могла часами сидеть в одной позе до тех пор, пока не отключится из-за действия лекарств или от недостатка сил. И всё же, в этом странном месте, ограждённом белыми стенами, она могла доверять только игрушкам. Они, по крайней мере, умели хранить секреты.       В окно стучалось пепельное небо, отчего в помещении то и дело резко темнело. Потянувшись за лежавшим в отдалении пятнистым кроликом, малышка случайно дёрнула рукой, и иголка катетера больно уткнулась чуть глубже. С потрескавшихся губ сорвался рваный выдох, но ни единого звука за ним не последовало.       Крошка не знала, как долго она здесь находится. Всё своё свободное время она проводила в этой тихой комнате. Либо она спала под действием препаратов, либо пустым взглядом пялилась в потолок на протяжении нескольких часов, либо играя в игрушки, которые приносили дяди и тёти в белых халатах. Девочка даже успела подружиться с капельницей, ведь та, как верный рыцарь, никогда с ней не расставалась.

Как же сильно хотелось обнять маму с папой.

—Тук-тук. Можно войти?—С чьим-то непривычно нежным воркованием белая дверь приоткрылась—Здравствуй, дитя. Не возражаешь, если я посижу с тобой немного?       Однажды к ней ни с того ни с сего стала захаживать социальная работница. Почему-то Фриск запомнила то, как красиво её белокурые, точно у барашка закрученные локоны сочетались с глубиной фиолетовых глаз. Голос её сильно отличался от голосов медперсонала: он был пропитан сочувствием, а не жалостью. Всё в ней было не от мира сего. Эта молодая дама, предпочитающая приходить в причудливом лиловом платье, напоминала таинственную королеву затерянного королевства монстров, истории о котором часто рассказывал папа. Даже имя у неё было как из сказки–Ториель.       Ни с кем из взрослых кроха ещё ни разу не разговаривала сама (следуя наказу мамочки не разговаривать с незнакомцами), но даму это, похоже, совсем не расстраивало: она наоборот всеми силами старалась обеспечить на их маленьких встречах атмосферу теплоты и уюта, даже если девочка во время них смотрела на женщину пустым взглядом, не произнося ни звука на протяжении пары часов. Ториель приносила ей игрушки и сладости, часто приходила почитать добрые книжки или просто посидеть рядом в тишине, если у Фриск сильно болела голова. Та не понимала, что творится в голове у этой соцработницы, однако её шёлковый, полный доброты и ласки мелодичный голос успокаивал и, в некотором роде, убаюкивал. Она сама не заметила, как стала засыпать под её колыбельные, и сон этот был намного приятнее сна под действием таблеток.

Навевает воспоминания. Мамин голос был таким же нежным.

      За окошком вскоре ветер кружил сухую крошку бурых листьев. Недели тянулись одна за другой, а Фриск даже постепенно начала более-менее ориентироваться во времени и пространстве. Ей становилось легче передвигаться по своей белокаменной темнице, вдыхать полной грудью больничный воздух, не боясь в треморе расцарапать себе горло из-за недостатка кислорода. Припадки стали одолевать её всё реже, но несмотря на радость на лицах врачей от улучшения её физического состояния, внутренне малышка не ощущала абсолютно ничего. Она ела, спала, пила лекарства, играла с игрушками, сидела с Ториель, спала, ела, пила лекарства, ложилась спать. Иногда рутина разбавлялась бесконечными осмотрами, сдачей анализов и сменой капельницы, но в остальном окружающий мир превратился в вязкую серую субстанцию, нарушаемую переключением между благодатной темнотой и лунным светом очередной безмолвной ночью.       Она так и не заговорила, но начала собирать пазлы вместе с Ториель, пить с ней сладкий чай и слушать истории из жизни этой доброй молодой женщины. Она с пурпурными искорками в глазах рассказывала, как ей приходилось колесить из одного штата в другой, помогая обездоленным, оставшимся без родительской любви детям по всей Америке; пенсионерам, забытым своими собственными семьями и даже бедным животным. Как-то раз она даже принимала роды у кенгуру в зоопарке Сан-Диего. —И котята, и щенки, и кенгурята... Что уж там: даже крокодильчики, появившись на свет, ничем не отличаются от человеческих детей. По крайней мере, я придерживаюсь такой точки зрения.—Лицо Ториель озарила ласковая улыбка, когда она, чуть наклонив голову, взглянула на Фриск своими чистыми глазами, похожими на закатное небо—Всем детям нужны любовь и забота.       Ранее она с немого разрешения самой девочки заплела той косичку. В кои-то веки волосы не лезли в лицо, но чувства были смешанные: прежде никто, кроме мамы с папой, не трогал её волосы.

Мамочка рассердится, если узнает. Ториель хорошая, но я не хочу заставлять мамочку переживать: она говорила не доверять незнакомцам.

Но разве эта добрая соцработница–незнакомка? Она так часто ходит сюда, что стало казаться, будто без неё привычный распорядок дня испортится. Может, если очень-очень попросить, то мамочка простит, когда вернётся...?

Фриск не знала ответы на все эти вопросы. Ей было стыдно за противоречия, которые с появлением этой женщины мучили её головку так и не вылечившимися мигренями. А, между тем, время неустанно продолжало свой ход.

      Солнца видно не было. Безжизненный жёлтый взгляд наблюдал за падающими за окном снежинками, пока Ториель неизменно сидела на табуретке рядом, став неотъемлемой частью повседневной жизни маленькой девочки, запертой в своей башне уже почти пятый по счёту месяц. —Холода наступают. Знаешь, как оно бывает: не успеешь оглянуться, а скоро уже Рождество,—Вздохнула соцработница, покачав головой с усталой улыбкой—А я всегда загадывала одно и то же желание.       Болезненное лицо малышки, своей отчуждённостью выражавшее усталость от жизни, какую часто видят в старческих морщинках, повернулось к Ториель без энтузиазма.       Та придвинулась. Впервые в действиях её, в сжимающих край белого одеяла пальцах, в фиалковых очах, подёрнутых подоплёкой печали–читалась неуверенность. Она сглотнула тяжело, точно говорила не с ребёнком, а с кем-то высокопоставленным. Розовые губы шевельнулись, робея, но всё же с них соскользнула одна единственная фраза.

Фраза, от которой внутри оборвалось всё то, что ещё каким-то образом оставалось живо до сих пор.

      Мысль об удочерении казалась чем-то неправильным, невозможным. Нет, нельзя... Нельзя, нельзя, нельзя, нельзя, нельзя!       Мокрый снег обдирал оконное стекло. Фриск молчала, никак не реагируя: за неё красноречиво ответила скатившаяся по щеке слезинка. В воцарившейся тишине, откуда постепенно ускользал былой уют, Ториель искренне старалась утешить кроху и облегчить то бремя, что она носила с собой всё это время: осторожно обняла за плечи недвижимое словно статуя тело, нежно и вкрадчиво шепча, что всё будет хорошо. Руки её были бархатными, но у малышки почему-то закружилась голова.       Причин для такого решения было много: по окончании лечения девочку собирались отдать в сиротский приют. О душевных травмах ребёнка никто не волновался, так что Ториель, прекрасно понимая, что без должного надзора в будущем с Фриск не пройзойдёт ничего хорошего, решила взять на себя ответственность за ту, за кем она должна была присматривать всего два месяца. Дети не должны так страдать, а эта малышка вынесла то, чего не могли вынести даже многие взрослые. Полиция отправилась на вызов из-за анонимного звонка: неизвестный утверждал, что в доме кровавая потасовка и, что хуже всего, маленький ребёнок. Приехали быстро, но всё было в огне: среди обугленных трупов, в подвале, рядом с изуродованным телом лежала голодная маленькая девочка, которую, по заверениям медиков, могли насильно накачивать наркотиками в течение многих лет. При детальном осмотре на теле обнаружили следы жестоких побоев, и даже самые зрелые люди в сфере криминалистики не могли смотреть на подобное без слёз. Потерять всё в пожаре, да ещё и при таких жутких обстоятельствах... У Тори сердце обливалось кровью. Она не могла не проникнуться тёплыми чувствами к этой молчаливой крохе. Ей нужно было предоставить лечение, помочь адаптироваться к нормальной жизни, ведь она этого заслуживает. К тому же, вот уже несколько лет они с мужем не могли завести детей...

Снежинки продолжали падать.

Все следущие дни слепились в нечто неопределённое. В одном мультфильме Фриск услышала, что те, кого уже нет с нами, сейчас на небесах. Мамы рядом не было. Мамочка так и не вернулась. Значит, она там? От осознания сделалось спокойнее.

У неё есть мама и папа, любимые мама и папа. До скрипа зубов, до нервной дрожи и очередного припадка была ей ненавистна мысль о том, чтобы назвать этими словами кого-то другого. Омерзительно. Гадко. Грязно. Грязно. Грязный, мерзкий ребёнок, что раздосадовал маму настолько, что теперь она попала на небо.

Простите, пожалуйста, простите Фриск за то, что она такая неблагодарная скотина. Пожалуйста, простите, мамочка, папочка: она исправится, она обязательно исправится, она правда-правда будет хорошей.

Никогда не будет перечить, никогда не будет плохо себя вести, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда, никогда...

      Луна той ночью светила ярко: ровно настолько, чтобы помочь малютке встать с кровати и, ободрав себе все руки, разобраться с оконнным засовом и открыть окно.

Мамочка во всём и всегда была права. Ей никогда не стоило её раздражать: мамочка была самой хорошей. В том, что её называли бестолковой сукой, виновата только Фриск. В том, что ей разбивали стаканы о голову, виновата только Фриск. В том, что её до беспамятства накачивали наркотиками, виновата только Фриск. Не надо было шуметь. Не надо было мешать. Не надо было выходить из комнаты. Не надо было раздражать маму, когда у неё выдался ужасный день.

      Плюхнувшись с подоконника на тонкий пласт снега и больно ударившись спиной о грязную землю, на секунду крошка потеряла ощущение реальности. Над ней расстилалось звёздное небо и то, насколько же оно казалось близким, поражало воображение. Горящая в вышине бледная улыбка полумесяца заставила уголочки дрожащих от холода губ невольно приподняться. Пожалуйста, простите, ведь она больше так не будет. Она правда-правда будет хорошей.       Кое-как встав на обожжённые морозом босые ноги, девочка поплелась в сторону огоньков проезжей части.

Будет тихой, будет послушной. Лишь бы только мама с папой больше не ругались. Лишь бы всё было как раньше. Она не будет больше плохо себя вести. Бесполезный кусок мяса не имеет права разочаровывать своих родителей. Она сама виновата. Виновата. Виновата. Виновата. Плохой, дрянной, ужасный, плохой, плохой, плохой ребёнок.

      Расцарапанная в кровь ножка ступила на грязный асфальт: оставалось только переступить маленький заборчик. Кружится голова, к горлу снова подкатывает тошнота, но кроха с трудом удерживается, чтобы не упасть. Так много машин. Каждая из них стремглав несётся вперёд, не обращая внимания ни на что вокруг. Отхаркивающие выхлопные газы разноцветные монстры поднимали ввысь так и норовящую попасть в глаза пыль. Это облако подхватывал холодный ветер, пробирающий до мозга костей тельце в одной лишь больничной рубахе.

Осторожный шажок вперёд–боли совсем не чувствуется, но тот самый порыв жестокого зефира обнадёживающе толкает в спину.

      Мороза она тоже почти не чувствовала: осунувшееся лицо вновь обрело ту детскую непосредственность, которую, казалось, безвозвратно потеряло. Бывшая после лицезрения месяца блаженная улыбка стала шире, в потухших когда-то глазах воссиял нездоровый блеск. Так выглядел Икар, подлетевший слишком близко к столь недостижимому солнцу.

Ещё один шаг–в опасной близости промчалась иномарка, окатив волной оглушительного шума. Головка ещё болит.

      Думала ли когда-нибудь малышка, что самым прекрасным в её жизни станет оживлённая трасса под куполом ночного неба? Бесконечное множество фар кажется светлячками–проводниками туда, наверх. К маме и папе.       Позади послышались крики обнаруживших пропажу медсестёр, но на помощь прибыть никто не успел.

Последний шаг–и Фриск уже летит под колёса автомобиля.

***

—... "Попала под машину, катаясь на велосипеде"? Очень глупое объяснение твоей амнезии.—Тихо нашёптывала на ухо сидящая рядом Робиния, перебирающая своих деревянных куколок—А ты им поверила.       Шум проезжей части и чьи-то нечеловеческие крики отдаются эхом от стенок черепной коробки. Фриск отрицательно качает головой, в которой до сих пор клубился туман.       Нет, это неправда... Нет-нет-нет, этого просто не может быть. Она вновь качает головой уже с удвоенной силой. Да, верно. Это всё неправда. Совсем скоро рассеется этот туман проклятых лживых воспоминаний, отпустит это отвратительное, пробирающее до мозга костей чувство липкого страха, забудутся глаза ненастоящих приёмных родителей, которых наверняка никогда не существовало–и всё встанет на свои места. Закулисье просто играется, путает сознание и внушает то, чего никогда не могло существовать. Это же всё иллюзия, верно? Её родители настоящие, верно? Её жизнь не могла быть обманом всё это время, верно? Верно? Верно? Верно...?       Но идёт время, а образы в голове не исчезают: напротив, они только укрепляются, обосновываясь в памяти так, словно вернулись домой спустя долгие-долгие годы. Она надеялась, что всё это происходит с кем-то другим, а не с ней, но жизнь тихо нашёптывала ей голосом Робинии, что от судьбы убежать не получится. С давно потерянными воспоминаниями будто бы вернулась та её часть, которую Фриск никогда не знала–или, вернее сказать–не помнила.       Она уткнулась лицом в колени, обняла их дрожащими руками и едва не сжалась калачиком, намереваясь закопаться в многовековой пыли проклятого дома. —Я так счастлива, что ты всё вспомнила.—Шелестящий детский голосок царапал душу не хуже наждачной бумаги—Больше без секретов. Теперь мы будем счастливы. —Хватит...—Девушка не узнала собственный голос: глухой, едва живой—Пожалуйста, хватит. —Хватит что?       Робиния недоумённо склоняет голову набок, и Фриск запоздало одёргивает себя за то, что вновь назвала её так. Никакая она не Робиния, а самая настоящая... —Фриск,—Язык обжигается, противясь произносить собственное имя.—Уйди. Пожалуйста.

Детское личико озаряет слабая улыбка: она была счастлива, что собеседница наконец назвала её настоящим именем.

—Ты отрицаешь очевидное.—Малышка в грязном белом платьице склоняется над взрослой собой, успокаивающе обнимает за плечи, пытаясь спрятать от всевидящих глаз обшарпанных стен—Я тебе не враг.

Она уверяла себя, что происходящее ошибочно, что всё происходит не по-настоящему, но наводящий в её голове хаос рой воспоминаний твердил об обратном. И, в конце концов, бежать от правды не получилось. Борьба с самим собой чревата смертью, не так ли?

Осознание. Пугающее осознание реальности происходящего заставило покрыться холодным потом. Это чувство тебя пережёвывает, выплёвывает, а потом пережёвывает снова, и кажется, будто душу просто разорвали вклочья. А вслед за разорванной душой наступила пугающая, но такая знакомая... Пустота.

      Странное чувство. Фриск хотелось кричать, биться в истерике и рыдать навзрыд, однако тело никак не реагировало. Она не чувствовала ничего, кроме разъедающей целиком и полностью пустоты. Эта пустота пожирала, как ненасытный паразит, как голодный червь, но девушке было безразлично то, что прямо сейчас её съедали по кусочкам.       Какой вообще во всём этом смысл? Кажется, будто его нет и никогда не было. На краешке сознания играючи резвилась мысль о том, что, возможно, люди попадают в Закулисье не случайно. Стоит ли сказать "спасибо"? В конце концов, если бы она сюда не попала, то и не узнала бы, что... Вся её жизнь.

Её семья. Её дом. Её собственные воспоминания.

Всё это было ложью.

—Теперь ты понимаешь, да?—Кивает маленькая девочка, заботливо поглаживая Фриск по голове—Этот дом–мир твоих вос-по-ми-на-ний. Но он намного реальнее, чем тот, который ты зовёшь настоящим.       В маленькую детскую комнатку не поступал свет искусственного солнца: как склеп, она заживо хоронила надежды, мечты и желания. Облезлые стены крошились, сдвинутая к двери мебель пахла гниющей древесиной. Безмолвие давит. Девушка никак не реагирует на слова вновь обретённой части своего сознания. Фриск не хочет оставаться в этом пыльном, пропитанном плесенью и вонью омерзительных воспоминаний доме. Она больше ничего не хочет: ни найти выход, ни вернуться домой.

Где вообще её дом? Есть ли он у неё?

—Твой дом здесь,—В сотый раз успокаивающе шепчет тихий голосочек—Рядом со мной.

... Был ли у неё впринципе когда-то дом? Фриск больше не хочет ничего знать. Не хочет ни видеть, ни слышать, ни чувствовать...

—Мы там, где мы должны быть.—Оконные ставни согласным скрипом вторили её словам—Только здесь мы будем счастливы.

... Ведь это попросту не имеет смысла.

      Она звала её по имени и продолжала шептать о своих искренних детских желаниях остаться вместе, но героине было безразлично. Ей был безразличен мир вокруг, и дом, и семилетняя она, прошлое, будущее реальность... Всё. Всё растворилось в тишине пыльного старого дома, разваливающегося на части.       Маленькая Фриск, замечая состояние собеседницы, относилась к этому с пониманием: гладила по спине и плечам, уверяя, что всё будет хорошо и отныне переживать не о чем. Но вдруг откуда-то из-за стены раздался шум: возведённые ранее баррикады из мебели задрожали, предвещая страшное. —О нет...—Малышка испуганно закрыла рот ладошкой и принялась торопливо трясти девушку за плечи—Он снова здесь. Пожалуйста, пойдём скорее!       Та не двигалась. Ни полные страха оранжевые глазки, ни жуткий грохот не могли в полной мере заставить Фриск сдвинуться с места. Она не ждала неизбежное в лице смерти: она просто существовала. И если бы пришло нечто, что изорвало бы её на части, героиня бы даже не сопротивлялась, ведь прямо сейчас она не испытывала ровным счётом ничего.       В стену со всей силы барабанят–жуткому стуку вторит детский вскрик. Дом этот, как живой, отзывается болезненным стоном половиц и слабым воем в водосточных трубах, что в преддверии скорой расправы звучит всё громче, и громче, и громче. Кто-то мечется, бьёт так, что всё вокруг ходит ходуном: градом с потолка обвалилась штукатурка, раскалываясь с треском на множество грязных окаменелых осколков. Кроха в ужасе принялась теребить рукав старшей, но бестелесные ручки, как бы не старалась их хозяйка, надолго ухватиться за живого человека не могли. —Ну же, идём, скорее!—Прежде такого ни с чем не сравнимого страха в этих едва ли не плачущих глазах наблюдать не доводилось—Мы должны уходить...!       Но Фриск всё ещё молчит. Казалось, что она превратилась в безжизненную статую, застывшую в одной позе до скончания времён. Всё вокруг дрожит с каждым оглушительным ударом: кто-то ломится внутрь, кроха рядом вскрикивает, сжавшись в комочек и прижавшись к девушке всем телом. Лихорадочно всхлипывает, просит—нет же,—умоляет предпринять хоть что-нибудь, чтобы вырваться из этой ловушки, в которой они случайно заперли сами себя. В переспевшем мандарине глаз плескается неподдельный ужас: зрачки то и дело бросаются к трясущейся стене, нижняя губа подрагивает ей в такт.

А вот Фриск почему-то не было страшно. Отрешение текло по её венам вместе с кровью, утопив в самом себе инстинкт самосохранения. Пусть так. Даже, если сейчас в комнатушку ворвётся то, что расколет ей голову в считанные мгновения, не дав даже опомниться–пусть так. В голове всё равно пусто: один только белый шум перетирает хрящи, суставы, кости... И не замолкает.

      С испуганным вскриком маленькой девочки нечто пробивает стену: обломки штукатурки с грохотом рассыпаются по спаленке, обращая ту в руины сломанного детства. Странно, ведь изначально кирпичная стена теперь казалась будто из картона. Повеяло кровью. Поднялся вихрь пыли настолько плотный, что напомнил озёрный туман. В его чертогах проглядывалось что-то, что заставило Р... Ребёнка отчаянно прижаться к сидящей рядом Фриск.       Та даже не шелохнулась. Исцарапанные пальцы впиваются в икры, мясо отзывается ноющей болью. Мясо... Да, хорошая формулировка. Она всего лишь кусок мяса: без личности, без семьи... Без жизни. Из-за этих бесконечных догонялок по Закулисью она не успевала задуматься о боли многочисленных ссадин, синяков и ушибов. Казалось, болезненные ощущения ждали лишь этого момента слабости, чтобы дать о себе знать той, кому уже безразлична любая боль. Голова опущена, чёлка неряшливо свисает.       Воцарившуюся тишину нарушает развязный приближающийся стук, что поразительно сочетался с биением собственного сердца. —Моё чувство прекрасного бьётся в агонии. Нет, серьёзно: здешний дизайнер слепой, а архитектору явно недоплачивали.       Надменный хриплый голос не вызывает удивления. —М-да уж. В любом случае,—В расступившейся пыльной завесе возвышался слишком хорошо впечатавшийся в сознание силуэт с прищуренными пустыми глазами—Мы выбились из графика, так как по времени я уже должен тебя отчитывать. Пойдём.       Где-то противно скрипнула дощечка, будто пытаясь ответить вместо той, кто продолжал молча обнимать колени, уткнувшись в них носом.       Раздался тяжёлый вздох. Чара присел на одно колено и, сложив руки да опустив на них подбородок, поинтересовался: —Не расскажешь, что произошло за время твоего это-не-займёт-много-времени?—Вопрос прозвучал удивительно мягко, без тени язвительности, но никакого эффекта всё равно не возымел.       Затхлый воздух медузой проникал в горло, а пыль была ему подругой, касаясь безжизненных глаз и путаясь в волосах. Тёмные пятна плесени в гнилом полу и на кусках обоев уже грезили оставить след на коже, взрастив тем самым питательный ужин для какой-нибудь твари, если не для самого этого чёртового дома.       Ведь он молчал, будто бы вместе с Чарой задаваясь вопросом, какой ответ придумает наша потерявшая саму себя героиня. Её маленькая, имеющая глубоко несчастный вид копия, никуда не исчезла: глазела то на Фриск, то на её партнёра, и взгляд этот говорил красноречивее любых слёз и истерик.       Безмолвие могло длиться вечно, если бы одному из них хватило терпения: в бледности затхлой полутьмы блеснуло лезвие тесака. —Я вот, что подумал,—Ласковый, немного даже воркующий тон никуда не исчез, когда над сущностью в очередной раз обрела власть театральная манера речи—Откуда может быть ведомо, что именно моё любимое парнокопытное сидит прямо сейчас передо мною? А не, скажем...       Шеи коснулся холодный металл– Фриск не шелохнулась, даже когда сущность надавила. На коже проступила длинная алеющая полоска. —... Какая-нибудь мимикрирующая тварь?—Поинтересовался он, в притворной задумчивости склонив голову набок. Подушечки пальцев неспешно постукивали по ручке любимого оружия. Лезвие тесака плавно подпёрло девичье горло. Кожу тотчас засаднило, дышать по ощущениям стало в разы тяжелее, будто серебрящийся мясницкий напарник уже вонзился в плоть и прямо сейчас прокручивался по часовой стрелке, с характерным хрустом разрывая трахею. —Фриск...—Дрожащие слова малышки, вцепившейся в неё своими скрюченными бесплотными пальчиками, отдались противным белым шумом—Пожалуйста, давай уйдём...       Пол из жидкого дерева приподнялся и замер, подобно задержавшему дыхание наблюдателю. На одну из его потемневших дощечек упала алая капелька, сливаясь воедино с хозяйничающим в трухлявой древесине грибком. Будто подпитывая его, ещё одна упала следом. Призрак прошлого рядом боязливо ахнул и съёжился, беспомощно следя за тем, как на горле девушки неспешно расползается кровавая гирлянда.

Рану щиплет. Надавит сильнее–убьёт, не вытянув из той ни звука, ибо героиня наша всё так же сидела, опустив голову на колени и ни на что не реагируя.

Послышался мужской тяжёлый вздох и лезвие резко дёрнулось наверх... Приподнимая тем самым её подбородок.

      На первый взгляд могло показаться, что Фриск умерла. Мрачная тусклость разрушенной детской комнаты стала её воплощением, подчёркивая растёкшуюся по горлу чёрную кровь. Темнеющие губы не шевелились, каждая черта лица отражала какое-то нечеловеческое безразличие. И эти глаза. Они, казалось, смотрели сквозь плоть и душу; желтоватые, словно болотистая вода, освещённая на миг светом холодного утра. Мутные, ничего не выражающие. Мёртвые. —Понятно.—Констатировал Чара, и эта констатация очень ярко отразилась на его лице. Побелевшие губы его были сжаты, в прищуренном чёрном взгляде прослеживалось нечто среднее между напряжением и отвращением. Это выражение быстро сошло, приняв привычный непроницаемый вид, однако... Кровь в жилах почему-то похолодела, сердце сбило привычный ритм, то пропуская удары, то учащаясь, чтобы заполнить этот промежуток. Или так только кажется.

Больше он ничего не сказал. Слился с окружением, будто и не было всего этого. Будто он–очередная иллюзия её больного мозга.

—Не разговаривай с ним...—Прошептала склонившаяся над ухом героини малышка, будто бы пытавшаяся своими нематериальными объятиями спрятать ту от сущности.—Он всё рушит. Пожалуйста, Фриск.

Согласно щёлкнули где-то ветхие оконные створки: виду Чара не подал, продолжая неотрывно смотреть на девушку, но ручку тесака по инерции сжал. Поглощённый туманом мир чего-то ждал, предвкушая за завесой напряжённого молчания очередную прекрасную сцену. Эта мысль тяготила: как девочка рядом, как оживший дом из её искажённых воспоминаний, как расползающиеся по одежде тёмно-багровые пятна.

"Просто оставьте меня в покое."

—Ты был прав.—Сухие губы едва шевелились, но даже этот слабый шёпот зазвучал в тишине оглушающе—Я действительно приёмная.       Фриск упрямо смотрела в одну точку перед собой ровно до тех пор, пока холодные руки аккуратно не коснулись её щёк. Распалённый травмирующими картинами разум воспринял это, как угрозу: желудок скрутило, хребет пробил озноб. Девушка сглотнула подбирающуюся к горлу тошноту, подняла на сущность тусклые, похожие на бесполезные стекляшки глаза, из которых испарился любой намёк на жизнь.

Теперь уже Чара молчал: ждал, пока она продолжит.

—Ты всегда и во всём был прав,—Слова давались тяжело: путались на языке, ведь каждое из них казалось каким-то инородным. Будто и сам язык ей не принадлежал, и собственный голос. Сухость в полости рта создаёт ощущение дереализации, но холодок чужих пальцев на коже вовремя возвращает в реальность.—Я... я не хотела быть обузой, и всё же именно из-за меня мы попадаем в... подобные ситуации.       Фриск замолчала на короткое мгновение. Маленькая она, крепко обняв ту со спины, прожигала парня янтарём своего внутреннего негодования, служившего ширмой страха. —Прости меня.—Слабый шёпот листьями шелестел по полуразрушенным стенам, забираясь в грибковые трещины, забитые трухой—И всё же мне придётся разорвать наш контракт. Я... Бесполезный кусок мяса, бесполезный кусок мяса, бесполезный кусок мяса, бесполезный кусок мяса, бесполезный... —... Многое поняла. И для меня эта дорога оканчивается здесь.

В этом пустом фальшивом месте, притворяющемся домом. С той, кто сопровождал её на протяжении всего пути, но о существовании которой Фриск даже не подозревала. И теперь, задыхаясь в шквале детской боли и обиды, она останется здесь до конца своей жизни, потому что в созданной за кулисами иллюзии правды больше, чем где-либо. По крайней мере, для неё, у которой от самой себя осталось лишь имя.

—Я не хочу...—Запнулась. Подбирала верное слово, но по итогу на выдохе прошептала ёмкоё, повисшее в воздухе тяжёлым балластом невысказанных эмоций, завязавшихся в узел и застрявших где-то в горле—... Быть. —И что заставило тебя так думать?       Морская соль обожгла горло. Ответа не нашлось.       Дышать было нечем, в тёплом и спёртом воздухе чувствовалась плесень. Плесень. Сколько раз она уже упомянула эту гадость, расползающуюся вокруг быстрее, чем удаётся сформулировать предложение? Эти пятна, ползущие по белому платьицу замолчавшей девочки. Она росла повсюду и, кажется, успела коснуться нашей героини.       Чара погладил её щёку большим пальцем и впервые слабо улыбнулся, оставляя Фриск в слабом недоумении. —Хорошо, я понял тебя.—Спустя долгое-долгое время это бледное лицо вновь стало похоже на того, кого она впервые встретила в этом безумном месте: тогда она даже не знала его имени, тайн, привычек. Девушка словно в одно мгновение разучилась понимать эмоции в его бездонных чёрных глазах, потому как он вновь стал для неё загадкой.—А чего ты хочешь на самом деле?       В ожидании продолжения зашепталась сыплющаяся с потолка штукатурка.

На самом деле...?

—Уходи!—Вдруг вскрикнула девочка, покрепче вцепившись в хрупкие плечи, обхватывая, обнимая так, будто задушить пыталась–почему-то героиня это почувствовала несмотря на бестелесность первой—Пошёл вон! Уходи! Уходи! Прочь! Убирайся!

Разве это не искренее её желание? Человеку без смысла, без цели, без личности–разве не хотелось ей похоронить свою уродливую истинную натуру в этой специально для неё построенной гробнице? Голова кругом. Тошнит. От неё самой ничего не осталось. Она сама есть ничто, что ничего не хочет слышать, видеть, чувствовать, тогда как калейдоскоп рвущихся наружу ещё не атрофировавшихся чувств, живых где-то на подкормке её прошлой жизни, бурлил, бурлил, бурлил и... Прошлой жизни? Какая из всех её личин является прошлой? Непонятно, непонятно, Непонятно...

От неё ведь ничего не осталось... Её ведь не существует, не существует. Осталась лишь пустая оболочка, хранящая в себе воспоминания уже мёртвой старшей дочери семьи Дримурр и той, у которой от семьи осталось лишь имя. Той, чья судьба оказалась разрушена из-за эгоистичного и нездорового желания невменяемой женщины заменить мертворождённого ребёнка чужим. От этого осталось только мясо. Бесполезный, никчёмный кусок мяса.

Но Чара говорит иначе... О чём он думает? Почему кажется, будто он видит в ней то, чего сама девушка не замечает? Почему? Почему он всегда... Всегда оказывается рядом, когда это так необходимо? Она хочет, чтобы Чара ушёл: он не уходит. Просит оставить–не оставляет. И даже если смерть стучится в двери, в первую очередь он думает именно о ней. И так всегда. Почему, почему, почему, почему, почему, почему...

Бесполезный кусок мяса,

Но Чара думает иначе.

Тогда чего Фриск на самом деле хочет?

И в ворохе беспорядочных мыслей одна единственная молнией попала прямо в цель. Ей вдруг вспомнились глаза, всегда смотрящие на неё с неподдельной нежностью. Глаза, в которых отражался пурпур закатного неба.

      Нечто болезненно отозвалось в сердце, сминая всё её существо в один грязный комок обугленных мыслей. Дышать трудно. Фриск тяжело сглотнула: в безжизненных глазах застыла слёзная пелена.       Чужие холодные руки поняли её без слов и заключили в чувственные объятия. Фальшивый свет развеял полумрак, обнажив кружащую в воздухе пыль. Героиня уткнулась в основание бледной шеи, невольно вдыхая металлический запах крови. Такой родной и близкий, внушающий чувство защищённости и бесконечной нежности, распускающейся внутри подобно гибискусу. —Я хочу домой...—Тихо-тихо, почти неслышно прошептала Фриск, пока её прижимали к себе так крепко и трепетно, словно держали в руках драгоценное сокровище. —Глупенькая. Тише...—Ответил ей на ухо такой же едва различимый хриплый шёпот, словно заброшенный дом действительно мог их подслушать. Но разве он мог? Оконные створки грозились рассыпаться от любого неосторожного движения, а пол под ногами–провалиться. Но это всё ещё обычный дом. Скрипы здесь похожи на стоны, но то лишь игра воображения. И даже плесени на свету удавалось рассмотреть меньше, чем казалось изначально. Она словно изворотливо пряталась, но и это было обманом зрения. Ведь это просто дом. И обои, и стены, и даже трухлявая мебель–ничто из этого не представляет угрозы, ведь сами они едва держатся.

В конце концов, это был всего лишь дом. Старый рушащийся дом, построенный по образу и подобию того, что когда-то у девушки был. Фальшивка. Ни больше, ни меньше.

—Нет!—Вскрикнула до сего шокированно молчавшая кроха. Панику на дрожащих чертах сменял ужас, подкашивающий шок, отчаяние и снова паника: всё повторялось по кругу, по кругу, по кругу, и глаза её, бывшие прежде всегда тихой рассветной гаванью, обратились в ураган нездорового блеска.—Нельзя, нельзя, нет! Пожалуйста, не уходи! Это всё неправда, он тебя обманывает! Твой дом здесь, со мной! Фриск! —Пожалуйста, забери меня отсюда...—Слабая мольба сквозь коротенький всхлип остаётся без ответа, ведь Чара, не говоря больше ни слова, берёт её обмякшее тело на руки и спешит как можно быстрее убраться из этого гротескного ада, спроектированного под личиной рая для одного единственного человека.       Краем глаза Фриск заметила, что проектировка дома за пределами комнаты изменилась: старая лестница уходила в стену, коридоры плыли, то приближаясь, то отдаляясь, как в лихорадочном бреду. Может, всё оттого, что воспоминания об отчем доме исказились? Непонятно. Сущность следовала по строго выведенному маршруту, и почему-то все двери именно на этом пути были выбиты вместе с... Кирпичной кладкой. —Как ты вообще сюда попал?—Обнимая напарника за шею, девушка старалась не смотреть и не слушать бегущую за ними со слезливыми криками девочку—Дверь ведь была закрыта. —О, та ещё история. Как выберемся–расскажу.—Загадочно хмыкнул тот, петляя в очередной проём. Кошмарное место словно отказывалось отпускать свою пленницу, буквально из воздуха материализовались прежде отсутствующие препятствия: валяющийся на каждом шагу мусор, обломки мебели, старые плюшевые игрушки. Едва не стукнувшись об торчащий, по-видимому каким-то неведомым образом открепившийся косяк, Чара едко прошипел—Пускай уже кто-нибудь организует здесь нормальную строительную бригаду...

Спорить Фриск не стала.

***

      После духоты заточения оказаться на улице было подобно глотку свежего воздуха, как сказал бы один господин, давненько с нашими героями не пересекавшийся. Волнами за горизонт заходили бесконечные неестественно зелёные холмы. Приближаться к стоящим на каждом из них одинаковым домикам не было никакого желания.       С удивительной аккуратностью продезинфицировав страшную на вид, но не особо серьёзную рану на шее, Чара вызвался заботливо перевязать её бинтами. Точнее, не совсем вызвался: он сделал это, особо не спрашивая её разрешения. Прежде от пустоглазой сущности таких милых проявлений внимания не поступало, но стоит также понимать, по чьей вине эта рана впринципе появилась. К тому же, он так и не объяснил, что это вообще было. —Как ты?—В этом вопросе было заложено столько нежности, что Фриск опешила—Ещё что-нибудь болит? Говорить можешь? А идти? —Да...—Для верности покрутила конечностями из стороны в сторону: кроме некоторой усталости и нытья синяков да ссадин она ничего не не чувствовала, так что со здоровьем всё было чудесно. Если не брать во внимание психологическое, разумеется.—Всё нормально, спасибо.       Подул ветерок, невзначай растрепавший волосы. Чара подозрительно сощурился, не до конца доверяя её словам, но всё же облегчённо выдохнул. —Какое счастье...—Он поднял пустые глаза, встречаясь с мертвенной желтизной напротив. Губы тронула тёплая улыбка, стоило парню только сократить расстояние между ними до минимального. Коснулся её рук своими и проникновенно прошептал—За всё время нашего расставания было кое-что, о чём я мечтал тебе сказать. Боялся, что не успею. Но вот ты здесь, и наконец-то этот момент настал. Фриск?       Давление резко подскачило, сердце от него не отставало. Трава шелестела, пересказывая каждому цветку в округе свежие сплетни. Здесь, посреди бескрайнего моря холмов и психоделических построек, в груди у неё что-то предательски ёкнуло. Неужели... —Да?       Ответ вышел с придыханием. Во всём этом неправильном мире в эту самую секунду остались лишь они вдвоём. И, казалось, даже искусственная живность затаила дыхание, ожидая, когда Чара, наклонив голову чуть ближе, защекотав израненную кожу кончиками волос, произнесёт, вложив в это все свои самые искренние чувства: —Дура.

Ладно бы, если бы после этого он вовлёк её в поцелуй, но нет. Прекрасно, романтический момент испорчен, всем спасибо за внимание.

—Обоснуй.       Парень крепко стиснул её плечи, рискуя оставить пару новых синячков. —Ты безответственная, совершенно не думающая о последствиях пустоголовая овца!—Глубину пустых глаз разъедала смесь искреннего возмущения и горькой обиды—А если бы я не успел? Если бы с тобой случилось что-то похуже, чем, чем... Да я, блядь, даже не знаю, что это было! Ты хоть представляешь, как я волновался?!

Хотелось возразить, но, видя эти плотно сжатые тонкие губы, слыша эти истерические нотки в его голосе, Фриск стало совестно. Чара говорил абсолютно серьёзно и, что бы он там не пытался из себя строить, факты говорят сами за себя: он боялся. Боялся потерять её. Стоил ли поиск этой чёртовой правды дороже его чувств?

—Прости меня.—Желая вложить в эти слова нечто большее, чем простые извинения, девушка мягко перехватила его руки и, погладив костяшки подушечками пальцев, прижала к своему лицу, едва-едва коснувшись губами—Такого больше не повторится.

От неё не укрылось, как на мгновение сущность вздрогнула.

      Трава под подошвой сапог вновь зашуршала. Искусственный мир зажил своей жизнью после того, как некто невидимый бесцеремонно поставил его на паузу. Чара молчал, будто бы взвешивая все за и против, после чего всё-таки устало выдохнул, более-менее успокоив расшатанные нервы. —Конечно, не повторится.—Серьёзно повторил он с напускной строгостью, но ладоней всё же не отнял.—Я теперь с тобой везде под ручку ходить буду, чтобы кое-кто наверняка не вляпался в неприятности. Серьёзно, овечка моя проблемная, я устал, что мы из раза в раз постоянно разделяемся!       Фриск кивнула: спорить с этой личностью было бесполезно, да и не хотелось. Нехорошо, конечно, так говорить о чужих чувствах, но беспокоится он очень мило.

И сладкая парочка очень близких друзей отправилась дальше. О Роби... То есть, о том ребёнке Фриск старалась не думать: хотя точно знала, что так просто призрак прошлого её не отпустит. От воспоминаний всё ещё корёжит, а тошнота подкатывает к горлу в момент слабости, но девушка это переживёт: она постарается. Постарается... И думать об этом будет потом. Ведь сейчас, получив глоток свежего воздуха, она обрела хоть какие-то силы. Нельзя бросать Чару, а о дальнейшем развитии событий можно подумать и потом. Всё будет нормально. Даже, если её глаза всё ещё мертвы.

А пока что всё так же шуршит ненастоящая трава, вторя шагу по ней идущих.

—Если получится, отсюда можно будет попасть на один уровень, где довольно много разных забавных штучек.—Невзначай бросил парень, поправляя растрепавшиеся рыжевато-русые волосы. —У тебя на уме что-то конкретное?—Его задумчивая улыбка показалась такой красивой, что девушка отвернулась, притворяясь, будто рассматривает округу. —Постараюсь найти там наручники. —Завязывай. —Это для подстраховки.