Разомкнуть это пространство

Ну и скучно же тут. Кажется, сам конфликтолог уснул. Наговорил бесполезной информации на десять минут и своими делами занялся, аж похрапывание слышно. А уходить, видите ли, нельзя! Зашибись. В кабинете от силы человек восемь. Кто-то рисует, кто-то в телефоне сидит. На удивление, Энди, устроившийся спереди, даже озлобленного взгляда не кинул. Неужели мальчика родители отругали? Раздражает этот тип. Черные волосы идеально зализаны назад, положение бровей всегда в злом напряжении, острые черты лица, кожанка, а‐ля рокер. Хуёкер, блять. Весь его вид закатывает глаза далеко за больную грань и вызывает настолько сильное отвращение, что аж желудок сводит. Послышался скрип двери, видимо, ещё одна «жертва буллинга» пришла. Стул около Ремингтона отодвинулся. — Можно к тебе подсесть? Лейт как-то не задумался и рефлекторно кивнул головой, даже не смотря на человека. Им оказался Эмерсон. — Ты чё здесь забыл? — лучше говорить максимально приглушённым шёпотом. — Пришел послушать. А что, я опоздал? — как всегда невозмутим. — Да он что-то сказал в первый десяток и всё, замолчал. — Поня‐ятно. Ты здесь из-за утреннего инцидента? — Именно. Эмерсон помолчал некоторое время, затем засомневался в своём ещё неозвученном вопросе, но задал‐таки: — Сильно нос болит? — Иногда, если задеваю только. — Ясно. Какой‐то слишком неуютный разговор. Сидеть в этом душном помещении ещё час, а делать нечего. Надо брать инициативу на себя, иначе Ремингтону поплохеет от жары и стен без окон. — Чем увлекаешься? А то мы видим друг друга давно, но ничего не знаем, — никогда не получалось натягивать дружелюбную улыбку. В этот раз сыграло на руку, что Эмс смотрит на линер, который он перебирал в пальцах, а не на собеседника. — На барабанах играю. Читаю, рисую… С такой же неловкой улыбкой Ремингтон медленно поводил головой, надеясь, что у него спросят встречное, но снова нужно делать всё самостоятельно. — Прикольно… Я бы никогда не подумал, что ты играешь на барабанах. А я тоже музыкой увлекаюсь. Кажется, есть контакт! Эмерсон хмыкнул и, наконец, положил линер. Он направил взгляд на Ремингтона, продолжил: — А что, я похож на художника? — Чего? — Ты сказал, никогда бы не подумал, что я играю на барабанах, когда я упомянул целых три занятия, но ты выделил только барабаны. Появился вопрос: я похож на художника и книжного червя? Ого, как много наговорил, Ремингтон ещё ни разу не слышал столько слов от Барретта. Хоть с их «знакомства» не прошло и двух дней. Красивая, поставленная речь, тон голоса такой… правильный? Его вопрос немного рассмешил, будто он обиделся на что-то, хотя лицо не выдаёт ничего, кроме слабой ухмылки с немного приподнятой бровью. — Честно говоря, ты очень похож именно на художника и человека, который увлекается чтением. Могу даже предположить психологию или разные романы. А так, весь твой образ будто из девятнадцатого века вылез. Ведь действительно, изящная шёлковая блузка с широкими на концах рукавами, подвески, идеально ограненные камни на перстнях, волнистые, немного хаотичные линии тёмных волос — всё, словно не из нашего времени. Только черные, рваные на коленях джинсы добавляют современности. Они, кстати, настолько хорошо подходят по фасону, настолько точно обтягивают каждый мыщечный рельеф, каждую утончённость, что в какой-то степени даже на зависть пробивает. Ремингтон ещё пока не привык к такому виду, это всегда вызывает лёгкую усмешку. Нет, он не против, наоборот, парню нравится, что есть люди, которые нашли или хотя бы ищут свой стиль, просто на Эмерсоне всё выглядит так хорошо, словно он родился в этом и живёт совершенно не в свою эпоху. Ему бы правда в девятнадцатый век. — Мне приятно это слышать. Но с книгами не угадал, точнее, прав лишь отчасти. Я люблю романсы и подобные чувственные произведения с большим количеством углублений в философию. Или просто философов читаю. — Как интересно! Но мне немного странно разговаривать на такие умные темы в классе, где меня должны отучивать драться. Хоть я и не дерусь… Наконец, от Барретта послышался нормальный смех, не холодный, не безразличный, а просто слабоватый, но искренний смех. — А почему сдачи не даёшь? — Да мне потом втройне достанется. Так ещё и со спины накинутся! — этот факт устаканился в голове, как что-то невероятно привычное и банальное, так что Лейт сначала даже не заметил озадаченность собеседника. — Накинутся? — Да, — Ремингтон посмотрел на Энди, убедился, что тот не услышит, затем приблизился ближе к Барретту и указал пальцем на ненавистника, — Он — ёбаный трус, никогда один меня не пиздит, только если в классе может что-то сам сделать. А так со своими пидорками всегда шляется, если целенаправленно стрелку устроил или подраться захотел вне школы. Эмерсон окинул взглядом Энди, о ком услышал полезную информацию, недовольно фыркнул и снова взял линер в руки. — Да что ты нашёл в нём? — вырвалось у Лейта. — В ком? — В линере. Постоянно крутишь его. — Скучно, вот и кручу. Нельзя? — Так ты можешь уйти спокойно, не тебе тут час сидеть. — Не хочу бросать тебя на произвол судьбы, — тихо хмыкнул, — Ладно, я просто домой не хочу. А сегодня никаких дополнителтных занятий нет. — О‐о… Понятно. Следующие тридцать минут были до ужаса долгими и нудными. Ничего нового не происходило, а беспросветные зеленоватые стены словно начали медленно сдвигаться. Парни правда пытались поддержать разговор, но, видимо, так пагубно на них влияет школа, что кроме скучных тем ничего в голову не лезет. Когда в классе оставалось сидеть считаную десятку минут, к груди неожданно подкатило неприятно знакомое чувство. Четыре ничтожные стены сыграли своё. Ремингтон узнает это ощущение за несколько секунд, ведь ещё через момент оно быстро начнёт превращаться в сильное волнение, затем в тревогу, а дальше — лучше не думать, просто действовать, кстати, за время размышления о приступе, Лейт уже переместился на стадию тревоги. Вот-вот шкала полезет выше. Духота надавила на лёгкие, закружилась голова, показалось, что стены действительно надвигаются всё ближе. К рукам подкатила дрожь. Нужно пересилить себя, встать и уйти в светлое, широкое помещение, желательно к окну, а вообще, улица — лучший вариант. Реми это прекрасно понимает — он ещё в состоянии адекватно мыслить, но тело уже подводит. Нужна чья-то помощь. Глубокий вдох и: — Эмерсон, а давай-ка уйдём. Прямо сейчас. Барретт пожал плечами, встал со стула и направился к выходу, ну а Ремингтон под шумок вцепился в его предплечье, это потом можно объяснить простым страхом не успеть за его быстрой походкой, ну или подобной неубедительной водой. Кажется, тот самый конфликтолог даже не заметил их исчезновения. Так уже лучше. Смена обстановки помогла, но Лейт зациклен на отсутствии стен. А сейчас они его окружают, давят на воздух, делают его спёртым и невозможным для дыхания. Спину полоснуло острыми осколками льда. — Чел, ты весь бледный, что с тобой? Да, при виде парня, который дышит настолько глубоко, насколько может, при этом получает только непонятное сбитое недо‐дыхание, недо‐кашель, не каждый проигнорирует его. А кто знает, может астма или аллергия? — Нужно выйти, — единственное, что успел выжать Лейт перед тем, как приступ вышел на новый уровень. Удушье удваивается, глаза перестают чётко отображать картину, слух становится более чувствительным, сердце разгоняет один адреналин. Сумасводящая паника не покинет тело, пока оно не окажется в свободном, прохладном месте без этих грёбаных стен — противников свету, мертвых, бетонных источников страха. — Ты торопишься куда-то? — Сука, просто, блять, на улицу, — уже буквально прорычал Ремингтон, стараясь собрать последние силы и показывать эмоциями лишь лёгкое недовольство, а не глубокий испуг. Эмеросон немного засомневался, но ускорил шаг и действительно направился к выходу. — Сам говорил быстрее идти, а плетёшься, как черепаха! — фраза не помогла ускориться. — Ой, да блять, — он взял Лейта за запястье и потащил куда нужно. Барретт всё ещё не понимал происходящее, но вел до самой улицы. Стена, ещё одна стена, поворот, стена, стена, стена, да сколько их ещё?! Почему они не пропускают свет? Каким образом излучают такое страшное чувство непреодолимой тревоги? А почему тревоги? Где же окна? Коридоры удлиняются, серая призма на глазах становится всё мутнее. У шеи плотно завязывается узел, оставляющий после себя серо-фиолетовые полосы. Почему их видит только Ремингтон? И теперь, путём кратких, вероятно, не особо правильных размышлений, Барретт сам до чего-то догадался — не стал ждать, пока Лейт ещё и пальто наденет, просто взял верхнюю одежду с собой и буквально вытолкнул помирающего из школы. Ремингтон будто впал в кому. Тревожную кому. Вроде бы приступ отошёл, но последствия его ещё есть — рябь в глазах и вся та же жара. — Всё, мы на улице, зачем тебе так резко понадобилось тут быть? Не уж нет, прости, Эмерсон, но срать Реми хотел на твои вопросы. Демонстрируя это, он скатился по стене, душевно радуясь, что наконец может делать нормальные вдохи-выдохи. Нужно несколько минут помолчать с закрытыми глазами, прийти в себя. Сердцебиение сбавляет темп, голова медленно очищается от стрёмного хлама, которым сейчас мозги пудрить точно нет желания. Немного прохладный воздух подействовал, словно самое сильное успокоительное. Сильнее любых антидепрессантов. Эмс сел около, нельзя сказать, что он был напуган… Ему просто интересно, не обессудьте. Да и всё ещё не хочется идти домой. Конечно, Рем вызвал некоторое недопонимание своим резким ступором, но снаружи по нему мало что скажешь, нужно про эмоции внутри узнавать, а копаться в этом дерьме никому не хотелось. Бледное лицо парня около начало приобретать здоровую окраску, легкая эмоция испуга превратилась в усталость, Барретт даже немного усмехнулся, понимая, что слово «усталость» слишком мягкое. С такой физиономией Лейт точно материт каждую сущность у себя в голове. Он открыл глаза, проморгался. — Всё, я в норме. Его фраза ни капли не прояснила ситуацию, Эмерсон лишь вопросительно нахмурился. — Долго и сложно объяснять. Да и я не хочу, — не‐а, хочет, но не знает с чего начать. Может, если их общение продолжится, то Рем соберётся с мыслями и объяснится. Не время это делать сейчас. — Ладно, как скажешь. Обидно за потраченное время, но Барретт понимает, что произошедшее может быть связанно с чем-то очень личным. Поэтому он не стал задавать лишних вопросов, а просто накинул на Ремингтона его пальто, пошёл дальше, ожидая, что услышит шаги сзади. Ожидания не оправдались. — Ты пошёл домой? — Лейт сам объяснился. — Что? Нет, я же говорил, что не хочу. Я думал, мы ещё походим. Парень почему-то удивился и еле заметно усмехнулся. — Давай погуляем. Я не против.

***

На улице догорает осенняя теплота. Хорошо… Кажется, юноши бродят по району уже часа три. У них получилось сразу перейти с фазы, когда любые пробелы в разговоре являются стыдными, на простое, понимающее молчание. Каждый думал над новой темой для вопроса, при этом прекрасно понимая, что они ещё мало знакомы, чтобы сразу начать говорить обо всём. Удивительно необычный собеседник попался Ремингтону. Нельзя сказать, что Эмс плохой, нет, ни в коем случае! Просто, он очень своеобразный. Мало шутит, хотя, как говорится редко, да метко. Кажется, ему, как и Ремингтону, легче отвечать на вопросы, чем задавать их. Его ответы всегда развернуты и красивы, словно он продумывает каждое слово, а не плетёт, что попало, вот чудак! Невероятно сильно привлекала его характерная непринуждённость и тактичность. Он ни разу не спорил с мнением, не совпадающим со своим, просто отвечал что-то такое: «Я имею немного другую точку зрения, но не в праве противоречить твоей, она тоже заслуживает место быть». Не бесил с расспросами, когда не получал точный ответ. Он чётко понимает свои границы и границы других, поэтому ему не доставит труда вежливо отказать в чём-то, при этом совершенно не обидеть. Этот джентльмен, кажется, правда не из нашего столетия. Лейт словно гулял по улицам… Лондона! В эпоху Просвещения. Тогда появлялось всё больше грамотных, начитанных людей и вот, видимо, один такой проходил мимо, удосужился провести беседу с человеком его взглядов. Более того, этот попутчик Эмерсон оказался ещё немного странным, со своими причудами так сказать… Обиженный на общество и кидающий вызов консерватизму! Его забавные одеяния даже для того века показались бы чересчур, а острота языка так вообще привела бы к неизбежному. Реми улыбнулся от своих мыслей, резко превратившихся в чёрно‐белые газетные снимки двух интересной внешности господинов из процветающего старичка Лондона. Барретт заметил смешок, но не стал акцентировать внимание — успел уже привыкнуть. По правде, он совсем иначе представлял Ремингтона. В школе этот парень ну уж слишком незаметен и скучен. Редко мелькает на переменах, а остальное время в классе проводит. Но подальше от стен подросткового ада Лейт словно расцветает. Он больше не напоминает неуверенного мальчишку, которого любой пшик сдует, наоборот, не видел бы Эмерсон Реми в школе, подумал бы, что общается сейчас с заводилой, ну или одним из самых интересных личностей в компании. Забавно, что был бы Лейт таким, Барретт бы тоже на него внимания не обратил. А вот нынешний двухсторонний образ очень цепляет. Реми умеет вести интересный разговор, даже с огромным количеством слов‐паразитов у него получается так забавно всё описывать, что Эмеросон постоянно был готов улыбнуться, понимая, что скоро снова проскочит банальная, но смешная шутейка. Однако, если подсчитать процент молчания и разговора за эту прогулку, то получится примерно шестьдесят на сорок. Правда, парни больше рассматривали окрестности, чем активно вели беседу. Благо это никого не смущало, так, кажется, даже лучше. Есть время подумать о своём, уединиться немного и осмыслить. Единственное, что настораживает, так это странная реакция Реми на тишину. Уже понятно, он не стесняется молчать и не особо много болтает. Но как только парни остановятся, ветер стихнет, разговор прекратится, то Лейт начнёт что-то напевать под нос, нервно пробивать ритм ногой, подпрыгивать, издавать непонятные вскрики, нарочно ломая тишину. Барретт сначала не замечал закономерность, но потом специально проверил догадку: зашёл в какой-то закоулок и выронил из кармана наушники, как причину для остановки диалога. После глухого стука повисла гробовая тишина — ничего, абсолютная тишь. Она протянулась на несколько секунд, затем послышался уже знакомый мотив, постукивание костяшками пальцев о стену, и звуковая пустота снова исчезла. Он… боится тишины? Ладно, пора заканчивать свои наблюдения. — А ты говорил, что музыкой увлекаешься. Поёшь что ли? — возможно, при общении с Эмерсоном может показаться, что он не слушает собеседника, но нет, абсолютно не так. Благо Лейт это уже осознал, перестал удивляться. — Да, пою и на фортепиано играю. Как понял? — Когда ты напеваешь очередную мелодию, она звучит чисто, не разъезжается по нотам. — Хехе, спасибо. Но чтобы знать, что я чисто пою, нужно и оригинал слышать. Ты, что ли, знаешь его? Барретт нахмурил брови и рассмеялся: — А кто, блять, эти песни не знает? — Ну слушай… Много кто. Вот так ребята узнали об их почти одинаковом музыкольном вкусе. Есть некоторые различия, но они даже сравнили плейлисты друг друга и убедились, что все песни оттуда знают. Просто какая-то нравится больше Эмерсону, а какая-то Ремингтону.

***

Солнце почти зашло за горизонт. Ремингтон докуривает сбитую со счета сигарету, Барретт иногда просит сделать затяжку, но, скорчивая лицо, отдаёт обратно этот дешёвый недо-табак. — Ой, ты прямо ценитель! — Да я не понимаю, как ты это дерьмище куришь! Ремингтон стоит напротив Эмса, который опёрся о стену. Лейт не сразу заметил, как лицо около начало немного меняться. Взгляд Баррета устремился куда-то дальше. — Слушай, Ремингтон, пойдём‐ка. Лейт ненавидит свою редкую, но очень сильную несообразительность. Вместо того, чтобы послушаться и уйти, он обернулся и уставился прямо на Энди, который, кажется, движется настолько уверенно, что сейчас в буквальном смысле по головам пойдёт. Мерзкие голубые глаза приблизились, засияли самодовольным блеском. — Дружка себе нашёл? — когда‐нибудь Ремингтона правда вырвет от этого завидно красивого, но грубого голоса, который из всех сил остаётся на грани между ещё хоть каким-то адекватным звучанием и сплошным хрипом. — Энди, давай без драк, серьёзно. Я конечно понимаю, что ты, псина, на любую живность кидаешься, но не сейчас же. Иди, куда шёл. В алмазных глазах напротив появился огонёк, Бирсак рассмеялся и обратился уже к Барретту. Кажется, вокруг Энди разлетелся неизвестный, но очень жгучий яд. — А ты чего молчишь, ботан? Действительно нашёл что-то интересное в этом шизоиде? Или один хуже другого? Эмерсон даже не моргнул. Игнорируя убедительную разницу в росте, он непобедимо улыбнулся и сделал вдох. Лейт с лёгким страхом, но при этом с предвкушением наблюдал за картиной. — А ты, я вижу, тоже нашёл что-то невероятно интересное в Ремингтоне, если не отлипаешь от него и на день. Думаешь, что самоутверждаешься и повышаешь себя в глазах остальных, когда избиваешь потенциально более сильного человека, чем ты? — Эмерсон поднял подбородок и твёрдо ткнул пальцем ближе к шее Бирсака, — Да ты же самый настоящий слабак, я говорю о моральной силе, Энди,— прозвучало с поддельным сочувствием, — У тебя, наверное, Ремингтон — это идеал, который ты не можешь преодолеть и, потакая своему ничтожно низкому эго, ты пытаешься унизить причину комплексов, а не побороться с самими комплексами… И шизоид — это тип личности, а не заболевание, эйбилист недоделанный. А он хорош. Ремингтон уже абсолютно рефлекторно, даже смиренно перехватил летащий кулак Энди, зря, конечно, зато красивое личико Эмса не пострадало. Очень круто сказал, но, увы, совсем не подумал о последствиях. Бирсак словно с цепи сорвался. Он сначала постарался ударить Барретта, но тот либо уворачивался, либо Рем не позволял, тогда он переключился на «причину своих комплексов». Первый удар прилетел сразу в живот. Больно. Даже очень. Жаль, что Эмерсон бездействует. — Да вы жалкие мрази! — злорадно ухмыльнулся и ударил Ремингтона в челюсть. Тот упал и, быстро находя опору, постарался подняться, но нога предательски дрогнула прямо в тот момент, когда по грудной клетке прилетел очередной удар. Всё, дыхание начало подводить, зрение размылось. Снова удар в то же место. Неожиданно, самоуверенное лицо Энди потеряло силу и начало отражать что-то, похожее на испуг, он лишь успел кинуть озлобленный взгляд на Эмерсона, как эти лазурные глазки зажмурились, около них приземлился твёрдый железный удар. Бирсак попытался удержать равновесие — тщетно. Смешно оступился и пробил асфальт своей тушей, он что-то пробормотал — что-то очень недовольное, но Рем уже не смог разобрать. Эмс спрятал руку в карман, протянул свободную Ремингтону: — Давай быстрее, не хочу, чтобы нас заметили тут. — Мне, кажется, ребро сломали. — Ой, да всё у тебя нормально, — с лёгкостью подхватил Лейта и потащил куда глаза глядят, пока Реми сам не начал делать уверенные шаги. Да, действительно ребро не сломано. Хотя ощущения от понимания этого не меняются. Грудь болит, вкус крови во рту, запах крови в носу – всё, как обычно. Только теперь ко всему этому добавилось невероятное восхищение. Эмерсон крут… Так смачно ударить, при этом сохраняя полное безразличие… Страшный человек. Ведь и на секунду не испугался. Немного неприятно вспоминать, как он с таким же невозмутимым ебалом смотрел на избиения Лейта, но и это простить можно, наверное. Парни оказались в парке, сами не поняли, когда успели, но, признать честно, тут очень красиво. Листья отражают бордовое небо, фонари горят, расстилаются ровные местности, покрытые чётко выстриженной травой. Вокруг никого нет, только изредка проходят занятые личности, решившие скоротать путь через парк. Смешно наблюдать за их реакциями, когда они мельком оглядывали избитого Ремингтона, затем Эмса без единой царапинки. Почему-то, все ускоряли шаг. Лейт сплюнул кровь и окинул взглядом его спасителя (спасителя уже не в первый раз, кстати). — Зачем тебе кастет? Таинственная ухмылка, — Любая вещь когда-нибудь пригодится… — Ла‐адно, мистер загадка… Что ещё скрываешь? — сел на скамейку и откинул голову, кровь из носа не идёт, просто хочется максимально расслабиться. — Секреты на то и секреты, чтобы их скрывать. А так, я вообще не решаю споры драками. Я не особо умею драться, поэтому ношу с собой кастет, чтобы силы добавить, так сказать… — Эмерсон показал руку, где отчетливо можно разглядеть красноватые подтёки от удара, — Смотри. — Ого! Это так за раз? — Да. Поэтому, нам бы было очень плохо, если бы Энди не отлетел с первого. — Но ты сильно его… — Не знаю, я не особо мускулистый, вроде, — Барретт опять таинственно хмыкнул и сел около Ремингтона, — Ненавижу драки… Не дай, блять, бог, хоть кто-то узнает, что я ударил Энди. — Так тебя же боготворить будут! — Кто-то да, а кто-то нет. Мои родители уж точно не обрадуются, — парень запереживал, хоть это заметно очень не сильно. — Я могу сказать, что это я сделал… Мне не привыкать! — И смысл? Я в любом случае соучастник. — Тоже верно, — шестерёнки в мозгу завертелись, Рем знать не знает, какие у Барретта родители, но ему как никому другому известен страх после того, как провинишься перед отцом или матерью, поэтому, что бы там не было, нужно помочь. — Ладно, забей, выкрутимся. Может, всё не так уж и плохо, — кажется, Эмерсон забыл свою личность. Это сказал кто-то другой, уж точно не рассудительный реалист. Ремингтон хотел посмеяться, но боль в груди исказила смех и превратила его в кашель — неприятный, колкий кашель с привкусом крови. — Давай провожу, бедолага. Тебя дома ждут, наверное. Возможно, мама Реми переживает, но на его душе вины нет — он ещё перед походом к горе‐конфликтологу написал ей, что придёт поздно. В любом случае, уже правда не время для прогулок.

***

— Всё, пришли, спасибо, что выручил. Эмерсон внимательно оглядел здание, к которому отвел Ремингтона: пошарпанное в некоторых местах, всё в подтёках. Грустноватая картина. — Давай, до скорого… У тебя губа разбита, вытри, пока мама инфаркт не получила. — Ой, точно. Спасибо ещё раз! — Ага, — сложил руки в карманы и двинулся в обратный путь. Ощущение прогулки по процветающему Лондону медленно начало угасать. Странно, что оно не испарилось, когда Энди пришёл… Видимо, так влияет только образ Барретта. Губа однозначно опухла, кровь уже высохла, оставила огромную такую тёмно‐бордовую каплю. Эх‐х, а мама же правда запереживает. Бесшумный скрип двери, сладкий запах вишневого пирога. Ремингтон дома. Как же повезло, что его губу не увидела родительница, которая, кажется, давно уже погрузилась в сон на удобном мягком диване. Парень укрыл её пледом, выключил телевизор, показывающий передачу, а‐ля «весёлые домоседки», и быстренько скрылся за дверью своей комнаты.

***

Ветер усилился. Совсем растрепал темные волосы. Спина покрылась неприятными мурашками. Эмерсон поморщил нос и надел наушники. С музыкой всё веселее. Музыка — портал в другое измерение. Измерение, где есть всё и даже то, чего нет в людском мире — правды. Любой исполнитель поёт о себе. Даже если парень поёт о девушке с разбитым сердцем, значит ему так легче вылить свою боль. Эта честность влюбляет Барретта, он забывает обо всём, слушая истории неизвестных ему людей. Так ещё какие истории… Они смешиваются с переливающимися аккордами, искренними чувствами и жёсткими ударными. Даже сейчас, утянувшись в одну наипрекраснейшую песню, Эмс случайно завернул не на ту улицу. Can you save, can you save my, Can you save my heavydirtysoul? Увы, всего хорошего понемногу. Наушники спрятались в карман, а перед лицом появилось. это. Грёбаная дверь. Дверь в неизбежный ад и ночной кошмар. Бесшумный скрип. Запах до отвращения знакомого парфюма. Эмерсон дома. — И где ты был? — Из‐за угла вышла высокая женщина с длинными черными локонами, в сером платье с кружевами у шеи. Прекрасная на первый взгляд, но как только узнаешь получше — утонешь в безграничном тщеславии и богатом выпендрёже. Она облокотилась о стену и сложила руки на груди. Мама. — Я гулял, — такой же ледяной ответ, как и вопрос. Женщина не сдвинулась с места, но продолжила давить томным взглядом. — Я просто гулял. — А учиться когда будем? Сука, да как же вы заебали. — Я учусь. Эмерсон приспособился не бояться своих родителей. Просто надевает очки отвращения и, честно признать, через них мама смотрится куда красивей. Такая мерзкая и самодовольная, прямо всю свою чёрствую душу проявляет. — Эмерсон Барретт, сколько раз тебе повторять, что ты уедешь отсюда, если твои оценки ухудшатся? — Я всё знаю. Они не ухудшатся. — Тогда почему ты позволяешь себе шляться непонятно где, вместо того, чтобы вдалбливать в свою пустую голову знания?! Может, мне отца с работы вызволить? — этот твердый, но не кричащий голос разжёг огонь внутри. Отвратительно слышать настолько уверенный тон. Лучше бы она разоралась, как последняя мразь, чем продолжила строить из себя важнейшую, — Сказать отцу, что наш великий Эмерсон шлялся где-то?! — она двинулась ближе и словно прошла сквозь сына своими бездонными, холодными глазами. — Я учусь, и повторять ещё раз не собираюсь. Дай пройти уже. Развела руками, пропустила сына. Быстрее в свою комнату, быстрее, блять, быстрее. Мерзко ощущать на спине жжение от её глаз, мерзко смотреть на эту вылизанную до идеала квартиру, буквально в каждом грёбаном углу показывающую дороговизну. Нужно сделать все уроки, вызубрить каждый параграф. Жизненно необходимо. Затолкать гнев куда поглубже и занять голову исключительно учёбой — лучший антидепрессант. Часы показывают три утра. На рабочем столе горит свет, открыты учебники, дополнительная литература. Эмерсон почувствовал дежавю. Каждая ночь одинакова. Каждая, блять, ночь, как прошлая и позапрошлая. Эта повседневность выворачивает органы наружу. Сердце просит разнообразия, а не долбёжки в мозг.