Детка, я твой андерграунд

***

      Мелодичный звонок раздается по всей школе. Учитель ставит последнюю точку, записывая на доске домашнее задание, объявляет окончание урока и, забрав бумаги со стола, покидает аудиторию. Ученики тут же закопошились, поднимаясь со своих мест, и класс заполнили оживленные переговоры. Чонгук отодвинул от себя тетрадь, выдыхая, и откинулся на спинку стула, задумчиво крутя в пальцах ручку.       − А я думаю, это крик о помощи. Выглядит жалко, — звонким голоском изрекает длинноволосая брюнетка, запрыгивая на парту Чонгука и расправляя складки на темно-серой юбке выше колена.       − Это неплохой тактический ход, Тхуен, — спокойно откликается высокий парень в очках, становясь перед ней и опираясь бедрами на парту напротив, — устраивать пышный прием, когда у инвесторов появляются сомнения — просто способ показать, что дела у компании идут хорошо.       − А ты что скажешь, Чонгуки? — переводит взгляд девушка, покачивая ногами, от чего парта слегка дребезжит. — Пойдешь на прием, который устраивает семья Хвон на следующей неделе?        − Пир во время чумы, — без особого интереса реагирует Чонгук на разговор о семье одного из своих одноклассников, продолжая всматриваться в свою ручку, — на месте отца я бы сбросил акции компании Хвон, как только получил приглашение.       − Радикально, — поджимает губы парень в очках, — может понести за собой репутационные и финансовые риски в случае, если прием пройдет как надо, и акции поползут вверх.       − Да без разницы, — убирая руки со стола, чтобы не коснуться бедер придвинувшейся девушки, — это лишь попытка задобрить стервятников, — кратко выражает свое мнение Чонгук, который вообще предпочел бы не вести сейчас этот тоскливый разговор. — Была бы возможность, я бы не пошел.       − Ты и так в последнее время все чаще откалываешься от общества и все реже появляешься на светских мероприятиях, — обиженно надувает влажные от блеска губы Тхуен, — мы уже начинаем по тебе скучать, правда, Пуонг? — ища поддержки в очкастом парне.       − Недальновидно, Чонгук, — согласно кивает Пуонг, — в мире, где всё решают связи, игнорировать их — заведомо проигрышное решение.       Послать бы их нахуй. Не со злости. Просто потому что достали этим разговором. Достали своим узколобым, поверхностным, однонаправленным мышлением. Может, сходили бы разок нахуй, и темы стали бы поинтереснее…. Нет. Это будет до неприличия неуместно. Хоть Пуонг и Тхуен его друзья, посылать их — верх грубости.       «Если друга нельзя послать нахуй, говно это, а не друг» — проносится в голове чужая цитата, от чего Чонгук давится смешком, улыбаясь.       − Что смешного? — участливо наклоняется ближе девушка, заражаясь такой редкой у него и красивой широкой улыбкой.       Чонгук отрицательно мотает головой, отвечая скорее своим мыслям, чем ей. К черту этот бред отбитого маргинала. В его жизни вообще, наверное, отсутствует понятие уважения. Статус, имидж, репутация — Тэхену эти слова знакомы только из обрывков журнальных листов, которые он ворошит сейчас, скорее всего, на гипсокартонном столе своего Сахарка. Что он вообще может понимать?       − Вы правы, — натягивая свою учтивую маску со слабой, вежливой улыбкой, — что-то я учебой слишком увлекся, видимо. В любом случае отец настаивает, чтобы я был на приеме у Хвона, как и вы все, так что будем там вместе, — заверяет дружелюбно.       − Я рада! — довольно улыбается девушка, спрыгивая с парты, потому что другой учитель уже зашел в класс.       − То-то же, — слегка улыбается парень в очках, не сводя глаз с обрадованной девушки.       − А на этих выходных я свободна, кстати, — шепчет она, наклонившись к самому уху Чонгука и, проходя мимо, сжимает маленькой ручкой крепкое плечо.       Чонгук давит тактичную улыбку, борясь с желанием дернуть плечом. От этого жеста и этих слов ему почему-то сейчас противнее, чем от мерзких шуток отбитого Тэхена.

***

      Тэхен сегодня выглядел более помятым и вялым, чем обычно. На безмолвный вопрос он бросил лишь что-то про то, что перепить Юнги — смертельно опасный вызов. Тем не менее его состояние не помешало ему снова развести младшего на жирный обед и три бутылки минералки, после чего его привычная бодрость начала возвращаться. Пока Чонгук снимал деньги в уличном банкомате, компаньон вел себя довольно тихо. Он лишь присвистнул на золотую карту, а затем страдальчески прислонился виском к прохладному кирпичу здания, вливая в себя остатки последней бутылки воды.       Продавцом машины оказался мужчина лет тридцати, с трехдневной щетиной, легким неврозом и очень злым взглядом, обращенным к Тэхену. А того, собственно, это вообще не беспокоило. Он лениво поковырялся под капотом, попинал колеса, проверил показатели приборной панели, проехался по кругу, пролистал протянутые документы и кивнул младшему, после чего тот расплатился. Продавец засунул пачку купюр за пазуху, еще раз недовольно фыркнул на приветливо улыбнувшегося ему Тэхена, а затем, проворчав что-то похожее на «мудак, блять», торопливо скрылся за гаражами.       − У тебя есть хоть один контакт, который тебя не ненавидит? — обескуражено произнес младший, замерев с приподнятыми бровями.       − А кто меня ненавидит? — искренне удивленно Тэхён.       − Забудь, — обреченно выдохнул Чонгук. — Давай сюда ключи, я с тобой за рулем не поеду.       − Заебись. Теперь и у меня есть свой водитель, — нахально улыбнулся, бросая в чужие руки брелок и оперативно запрыгивая на переднее пассажирское сидение.       Местами помятый черный хендай припарковался у тротуара, недалеко от парковки клуба. Каркас сидений внутри был частично продавлен, из-под обивки где-то выбивался поролон, пластик на панели и дверях был поцарапан, но на то она и дешевая, непалевная машина. По крайней мере, у нее было четыре колеса, целые стекла, рабочая, хоть и немного заедающая коробка передач, и она вообще ехала. Со стороны она выглядела достаточно, но не слишком убитой, чтобы привлекать внимание. В салоне на удивление не было посторонних запахов и, несмотря на потрепанность, было довольно чисто.       Чонгук заглушил мотор и уложил руки на руль, укладывая на них подбородок и всматриваясь в парковку, расположенную в нескольких десятках метров через дорогу.       − Какой план? — расслабленно поворачивается к водителю Тэхён.       Тот еще несколько секунд смотрит на парковку, затем молча тянется к своему рюкзаку на заднем сидении, извлекает оттуда коробочку с трекером, а затем серую папку.       − Ой, ё-бана-а, — протягивает Тэхен, закатывая глаза, — конспект-то свой нахуй приволок?       − По четвергам машина Фрейзера стоит у этого клуба до девяти вечера, — невозмутимо распахивая папку с бумагами, — на парковке много охраны, но я не отмечал их передвижение. Чтобы прикрепить маячок, нам нужно выбрать момент, — снимая прикрепленную к папке ручку и щелкая ей, — будем отмечать, где и во сколько они находятся. На других точках, которые мне известны, сделаем то же самое. Через неделю проанализируем все данные, выберем самый подходящий вариант и решим, где и когда лучше всего прикрепить маячок.       − Это шутка сейчас такая была? — хмурится Тэхен. — Детка, я понимаю, ты в восторге от моего общества, но ты решил весь этот процесс на десятилетия растянуть?       − Все нужно продумать, — смиряя серьезным взглядом, — нельзя же просто бросаться вслепую на охраняемую территорию.       Старший только открывает рот в возмущении, как школьник достает из рюкзака еще одну коробку и отдает ему.       − Мой старый телефон. Симку сам себе купишь. Чтобы был на связи с завтрашнего дня.       Тэхен снова негромко присвистывает, извлекая из будто новой коробочки устройство предпоследней модели в абсолютно идеальном состоянии. Он его включает и с любопытством и озорством ребенка листает экран, проверяет галерею, которую Чонгук почистил, залезает во все папки, где могла остаться какая-то неудаленная информация, а затем радостно восклицает, натыкаясь на очередное приложение.       − О, у тебя инстаграм есть? — нажимая на значок. − Я думал, это только для девочек.       − Это социальный инструмент, − терпеливо отвечает Чон, − в нынешнем обществе, если тебя нет в сети, тебя не существует.       − И что, фоточки выкладываешь? — на губах зарождается лукавая улыбка.       − Пару раз в неделю, — пожимая плечом.       Тэхен с горящими глазами впечатывается взглядом в черные зрачки, протягивая телефон, на экране которого поля для ввода логина и пароля:              — Покажи.       − Обойдешься, — фыркает.       − Ну, детка, так не пойдет. Если ты решил меня обречь на невыносимо скучное и бесполезное ожидание, пока ты кропотливо делаешь пометочки в своем блокнотике, то дай мне хоть какое-то развлечение.       Чонгук несколько секунд буравит его раздраженным взглядом, а затем выдыхает, отбирает телефон, подключает его к вайфаю от собственного и вводит пароль.       Игрушка увлекла по-детски радостного Тэхена примерно на полчаса. Он с таким упоением хохотал над каждой фотографией и с таким искренним интересом расспрашивал, что Чонгук сам не заметил, как перестал огрызаться на чужой стеб, а стал участливо вовлекаться в разговор. Вопросы были своеобразными: ни разу не спросил, где был снят тот или иной снимок, зато постоянно выуживал информацию, почему именно в этот момент Чонгук захотел сделать фотографию. К его удивлению, галерея содержала слишком мало фотографий «чтобы запомнить момент» и слишком много «чтобы поддержать имидж». Тэхен по нескольку минут пересматривал короткие видео, где младший показывал обстановку дорогих ресторанов, пафосных вечеринок и люксовых отелей. Больше всего его забавляло именно сосредоточенное и строгое выражение лица школьника на фоне этого всего, эдакий подход «контент ради контента». Он настолько безобидно, но точно высмеивал весь этот показной пафос в глазах, абсурдность серьезной маски и однообразие селфи в разных костюмах, что через какое-то время Чонгуку стал казаться идиотским не этот заливистый смех, а его собственный аккаунт.       − Ну, всё, всё, — усмиряя хохот, давит из себя Тэхен, когда младший в очередной раз прячет лицо в фейспалме, — подумаешь, постебал тебя немного. Уверен, в твоем мире все это выглядит уместно, чего ты так засмущался-то?       − Я не засмущался, — твердо отрезал Чонгук, − просто все это и правда как-то…       − Тупо? — бросает догадку.       − Пусто, — исправляет, окинув собеседника недовольным прищуренным взглядом.       − То пусто, то густо… − задумчиво тянет шатен, а затем резко оживляется, открывает на телефоне камеру и, резко придвинувшись ближе, сжимает щеки опешившего парня пальцами, заставляя губы вытянуться как у рыбки, и быстро делает снимок.       Он убирает руку от чужого лица, показывает экран, на котором вздернутые брови младшего взлетели почти к линии волос, взгляд черных глаз непривычно обескуражен, а губы по-дурацки вытянуты в трубочку.       − Я маленькая акула бизнеса, — передразнивает строгий голос младшего Тэхен, двигая телефоном, как куклой, — трепещите передо мной, а не то я заведу на вас серую папочку.       Чонгук давится смешком от нелепости ситуации. Таким его видит этот ненормальный? Такие фотографии, по его мнению, надо постить в инстаграм?       Тэхен, тоже начиная ярко улыбаться, снова переключает телефон на камеру и, вытянув руку, делает селфи их обоих.       На этой фотографии на лице Чонгука слишком много эмоций. Он то ли радуется, то ли сердится, то ли удивляется. Его точно застали врасплох, и он совершенно искренне улыбается. Довольное и радостное лицо Тэхена на ней светится своей привычной нахальной широкой улыбкой, а карие глаза блестят озорством. Фотография слегка смазанная, горизонт завален, фон подержанного автомобиля пестрит желтым поролоном. Она такая неуместная, такая нелепая, такая… такая… такая красивая.       Чонгук еще несколько секунд бегает по ней глазами, а затем резко становится серьезным, смахивая с себя лишние эмоции. На мгновение он потерял бдительность. На мгновение он забыл кто он, чем и, главное, с кем он тут занимается.       − Удали, — строго проговаривает он, возвращая взгляд на парковку.       − Че? — недовольно тянет старший. — Еще чего. Ты видел, какой я тут красавчик? — притягивая телефон к себе.       − Удали, я сказал, — с нажимом повторяет Чонгук, — еще не хватало, чтобы у тебя на меня был вещественный компромат.       − Пиздец, — фыркает, бегая пальцами по сенсорному экрану.       − Тэхен, — еще тверже проговаривает младший.       − Да удалил я, — показывая пустую папку галереи. — Доволен?       − И из аккаунта в инсте выйди.       − Зефирка, ты меня, конечно, поражаешь, — послушно выполняя приказ, — от шторма твоих перепадов настроения меня укачивать скоро начнет, — бросает и, как ни в чем не бывало, моментально переключает свое любопытство на приложение для музыки.       Несколько минут они просидели в тишине. Тэхен совершенно невозмутимо разбирался с интерфейсом незнакомого приложения. А Чонгук старался проанализировать причину неприятного гложущего чувства внутри, которое растворилось само собой в ту секунду, когда через динамик телефона зазвучало то, что младший мог назвать как угодно, но только не музыкой.       − Пиздец у них лид писклявый, да? — вскинул вопросительный и наивно распахнутый взгляд Тэхен. — Наложили на четыре гитарных квинты с барабанами и всё, в продакшн, — с искренним недоразумением переключает трек. — А вот это неплохо, — качает головой под бит, — они с трэпом решили смешать, видимо. Слышишь этот объем на ревере? — перекрикивая набирающую полноту композицию.       − Тэхен, я почти ни слова не понимаю из того, что ты говоришь, — ошарашенно отвечает младший, чуть не забыв поставить в свой лист очередную отметку о времени, когда охранник обходит парковку.       − А это необязательно, — отмахивается музыкант, активнее двигаясь в такт треку, — ты просто слушай.       Тэхён опускает голову и качает ею из стороны в сторону небольшой амплитудой, а плечи и согнутые в локтях руки ритмично и органично двигаются в танце.       Чонгук еще несколько секунд поглазел на все больше отдающегося электронной музыке парня, а затем откинулся затылком на подголовник и обреченно выдохнул. Треки сменялись один другим. Тэхен то увлеченно разбирал их на составляющие жанров, то негодовал из-за каких-то неуместных «цыцыков», то восхвалял каких-то «драм-китов», то непривычно спокойно залипал в пассажирское окно с многозначительным взглядом, то снова возвращался в реальность с риторическими вопросами, то опять принимался танцевать на месте. Из всего этого потока сознания Чонгук вынес лишь то, что Тэхен в восторге от электронной музыки, совмещенной с партиями электронной гитары, и не все из того, что он ставит, провоцирует кровотечение из ушей. Что-то довольно лампово может играть на фоне, своеобразно прочищая мозг, а в какой-то момент даже Чонгук начал неосознанно постукивать пальцами по рулю, подстраиваясь под ритм.       − Это EBM, − вторгается шатен в сознание младшего, заметив движения чужих пальцев, − танцевальная электронщина. Нравится?       − Терпимо, — откликается, пожимая плечом, не сводя взгляда с парковки, которая начала погружаться в вечернюю темноту.       − Что-то похожее я хочу создавать, — делает трек чуть тише, — может, с оттенками синти-панка, или техно-рейва, ну, знаешь, чтобы народ под это качало, чтобы слэмы в мясо, чтобы звон в ушах и пожар в сердце, — мечтательно блестит он глазами, — у нас битмейкер на драм-машине такой звук выдавал, что толпу просто рвало на части. Мы делали то, что обязательно выносило всех на танцполе, но при этом так и оставалось в андерграунде, — откинувшись на подголовник. — Это ж такая грань. Зажечь массы, но не сгореть в массе. Ведь андерграунд, он внутри, понимаешь? — увлеченно воспламеняется он собственным вдохновением. — Ты можешь стать известным, но остаться единственным в своем роде — и все равно будешь андерграундом. А можешь взять мотивчик из какого-нибудь старого фильма, наложить на него бочку и назвать себя андерграундом, но никогда им не стать. Это культура, это образ мышления, это сама жизнь. Ты знаешь, как он зародился?       − Где-то под мостами и в парках на рэп-баттлах латино и афроамериканцев из бедных районов, — пожимает плечами Чонгук, не в силах оторвать взгляд от такого вдохновленного музыканта.       − Ты про термин, — отмахивается Тэхен, — я про суть. Керуак еще в сороковых описывал так называемое бит-поколение. Люди, которые отрицали стереотипы, мейнстримное мышление, социальные устои. Это были и художники, и музыканты, и философы, они создавали что-то вне рамок, вне правил… даже не так. Они создавали свои. Битники — это философия, андерграунд — это философия. До битника я, правда, не дотягиваю финансово, — усмехается, − Керуак их описывал как выходцев из богатых интеллектуальных семей, которые носили свитера с высоким горлом, береты, играли на бонго и делились своими взглядами, расхаживая по кофейням. Но это не так и важно. Когда мне его первая книга в руки попалась, я словно проснулся. Сама книга такое себе, если честно, ну или я слишком маленький был, чтобы ее полностью прочувствовать, но я понял, куда думать, понимаешь? Пока Юнги сидел и железяки всякие собирал, я сидел рядом с ним, вычитывал книги, что у нас были, и пытался на все посмотреть с другой стороны. Увидеть мир по-другому. Ведь все существует только в нашей голове, — Тэхен на секунду запнулся, задумчиво прикусив губу, а Чонгук, наконец, заметил, что, кажется, не дышал. — Как же он ненавидел, когда я все с ног на голову переворачивал, — посмеиваясь своим воспоминаниям, — он же меня на этом и подловил, когда увидел, как со мной первой сигаретой один чувак из компании Жеребца поделился. Злился на то, что я с ним общался, потому что сам Жеребец уже тогда несильно заебывал Юнги, хотел отвадить от их компании и вообще из-за них считал, что курят только отбросы. Вот и наплел мне, что я стану умнее и пойму еще больше, если много выкурю за раз, — искренне хохотнув. — Еще мелким таким злюкой иногда был. Скучал я, конечно, по этому… — улыбнувшись как-то грустно.       − Почему тогда не виделся с ним год? — подал тихий, осторожный голос Чонгук.       − Он хотел, чтобы я Жаклин продал… — по-детски поджимая губы. — А я бы лучше отсидел весь срок, чем ее кому-то отдал… Решил дать ему время успокоиться… В качестве протеста закурил даже. В итоге протест подзатянулся, у меня теперь бесполезная привычка, а Юнги злился больше на то, что я проебался на год, чем из-за Жаклин, — невинно сводя брови.       − Я тоже закурил примерно год назад… — поддавшись атмосфере, негромко произносит Чонгук. — На следующий день после смерти матери.       Тэхен поднимает голову и встречает болезненно-грустный взгляд черных глаз.       − У меня тоже мама умерла… — выпаливает шатен, растерявшись, −… наверное… Я хуй знаю, не видел ее никогда.       Чонгук на секунду замер в ахуе, а затем его прорвало неуместным, но искренним смешком. Он накрывает глаза рукой и неверяще мотает из стороны в сторону. Этот отбитый даже обстановку разряжает каким-то аморальным образом.       − Какой она была? — ласково произносит Тэхен, виском прислоняясь к подголовнику и тепло глядя на слегка улыбающегося младшего.       Мать Чонгука была нежной, хрупкой, но такой упрямой. В его воспоминаниях из детства, от нее пахло цветами апельсинового дерева — легкий, сладковатый, но свежий аромат со слабым оттенком цитруса. Тогда она будила его по утрам, гуляла с ним, учила игре на фортепиано и много смеялась.       Когда он стал подрастать, то стал от нее отгораживаться — сказывалось влияние отца. Нет, он не настраивал против матери, никогда ни единого плохого слова о ней не сказал, он искренне любил ее. Но Чонгук рос маленьким мужчиной, смотрел на отца и неосознанно подражал. Материнская ласковая мягкость по отношению к нему постепенно стала казаться неуместной слабостью. Он должен быть сильным, строгим, невосприимчивым, взрослым. В этом он видел силу.       Со временем учителя на дому заменились учителями элитной школы, а душевная игра на фортепиано с матерью — на уроки с маэстро. Она все чаще оставалась в одиночестве в огромном доме, а спустя какое-то время нашла отдушину в помощи раковым больным. Отец не понимал этой потребности, Чонгук тоже не понимал, но никто из них не препятствовал ей. Отец даже основал благотворительный фонд, которым она могла руководить, в этом он видел смысл, в этом он видел пользу. Но мать упрямо отказывалась от высокой должности и продолжала лично высиживать у кроватей умирающих, ухаживая за ними. Холодное непонимание Чонгука сменилось раздражением, когда у его матери обнаружили рак. Нет, это не заразная болезнь. Просто когда ты постоянно живешь чужой болью, это разъедает тебя изнутри. Так считал отец, так считал Чонгук. Мама перестала улыбаться, за считаные недели она похудела до выпирающих костей, теперь от нее пахло только лекарствами. Когда она умерла, внутри Чонгука словно прорвало дамбу всех тех эмоций, которые он, по его мнению, иметь не должен. Он плакал, он злился, он кричал и рушил все, что было вокруг. После этого срыва отец стал с ним осторожнее, участливее, но будто только еще больше душил.       Когда Чонгук увидел того избитого одноклассника, изнутри что-то постучалось. Это новое чувство не давало ему покоя. Он мысленно спрятал его в своих ладонях и отнес отцу. Напряженно, но жалостливо мужчина долго пронзительно всматривался в своего сына. А затем Чонгука резко вернули на землю, в материальный мир — в мир, где нет места слабости. Тогда он понятливо кивнул, но это чувство перепрятал куда-то за пазуху, не в силах отказаться от своего любопытства. Чувствовать что-то так странно и непривычно. Так жила его мать? Постоянно испытывая что-то? Каково это? Какой она была? Чонгук понятия не имел.       Пропитанный тоской взрослый взгляд черных глаз оторвался от ручки, которую пальцы неосознанно теребили в руках, и столкнулся с пытливыми и теплыми внимательными зрачками. Чонгук только открыл рот, чтобы сказать что-то еще, как тихое фоновое даб-техно, внезапно сменилось режущим барабанные перепонки оглушающим битом. Оба парня моментально поморщились, Тэхен быстро подхватил телефон и выключил музыку, а Чон отвернулся к лобовому стеклу, скинул с себя заразительный флер чужой искренности и раздраженно цыкнул.       − Я не отметил передвижение охраны, — с громким треском ударяя ручкой о папку, — в следующий четверг придется начинать все заново.       Тэхен как-то разочарованно выдохнул, а затем, бросив быстрый взгляд на время в телефоне и на темноту заполненной парковки, невозмутимо зашевелился, выуживая маячок из коробки с собачим трекером.       − Самое время, пойдем, — огласил он и стал выбираться из машины.       − Чего? — вскидывает брови Чонгук и подскакивает с места. — Ты куда пошел? — шипит он вслед удаляющемуся парню.       − Ты сказал, его машина стоит здесь до девяти, — спокойно бросает через плечо шатен, уверенным шагом двигаясь по тротуару с другой стороны от парковки, — у нас еще сорок минут. Как раз стемнело. Не тормози, детка.       Младший закрыл машину и недовольно двинулся вслед, нагоняя и осуждая безрассудные действия Тэхена.       − Это не по плану! — зло шепчет он, оглядываясь по сторонам, пока его безбашенный компаньон уже начал перелезать через ограду с тыльной стороны парковки.       − Лезь давай, а то, если меня одного поймают, я им солью про тебя все, — насмехается Тэхен, спрыгивая с невысокого проволочного забора на территорию клуба.       − Ублюдок, — раздраженно выплевывает младший и, еще раз осмотревшись по сторонам, лезет вслед.       Они, пригнувшись, пробираются между машин к нужному темно-синему мерседесу, пока младший яростным шепотом негодует.       − Просто отойди вон туда в темноту и постой на стреме. Нет тут у охраны четкого расписания, ходят, когда вздумается. Если он пойдет в мою сторону, ну…. Отвлеки его, что ли, — невозмутимо объясняет план действий старший, — надеюсь, ты умеешь драться, если что? Там, бокс, единоборства какие-нибудь входят в твои образовательные кружки? Выглядишь подкачанным, вроде.       − Я не дрался никогда! — протестует Чонгук. — У меня тренажерный зал дома, но это все. У меня руки пианиста, Тэхен!       − Любопытно, — приподнимая одну бровь, — потом это обсудим.       Старший ныряет под мерседес Фрейзера. Охуевший Чонгук резко выпрямляется, осматриваясь, и скачком перемещается в темный участок парковки.       Невысокий коренастый мужчина средних лет вальяжно выхаживает вдоль автомобильных рядов, расслабленно затягиваясь сигаретой, которая мелькает красным огоньком в темноте.       − Не можете найти свою машину? — обращается охранник к темной фигуре, которую пытается рассмотреть прищуренными глазами, пока приближается.       У школьника холодный пот проступил на спине, он замер, бросая напряженный взгляд то на мужчину, то на мерседес, не в силах вымолвить ни слова.       Охранник уже подошел на расстояние нескольких шагов, как его привлек шуршащий звук выбирающегося из-под машины человека. Мысли в голове Чонгука завились беспощадным смерчем. Нельзя, чтобы Тэхена заметили, нельзя, чтобы поняли, рядом с какой машиной шум. Сердце оглушительно бьется в грудной клетке.       − Эй, − не своим голосом окликает охранника он, а затем, в доли секунды сократив расстояние между ними, со всей своей неопытностью, но отчаянием молодого организма, впечатывает кулак в лицо мужчины. Тот отшатывается в сторону, упав руками на капот какого-то автомобиля. Чонгук поднимает панический взгляд на выскочившего из-под мерседеса Тэхёна, который на мгновение замер с таким восторженным выражением, что ему захотелось врезать тоже. А затем они оба срываются с места, все происходит слишком быстро, как в тумане, Тэ помогает младшему забраться на забор, спрыгивает рядом, тянет за порванный о железные прутья рукав пиджака, выглядывающего из-под куртки, и заставляет бежать за собой в противоположную от машины сторону. Они со всех ног несутся по ночному городу, ныряя в подворотни, не оглядываясь, сворачивая в переулки. Спустя какое-то время старший начал замедляться и бросать взгляды через плечо. Он быстрым шагом ворвался в очередной переулок и, убедившись, что погони за ними нет, откинулся лопатками на обшарпанную кирпичную стену, упираясь в нее затылком, запрокидывая подбородок и звонко смеясь со сбитым дыханием.       − Ну ты даешь, — улыбается Тэхен небу, — я вообще-то пошутил про то, что нужно будет драться. Но ты знатно зарядил тому типу, — надавливая рукой на свой правый бок.       − Ты больной! — яростно вскрикивает Чонгук, согнувшийся пополам. — Отбитый, ублюдочный, ненормальный! — выпаливает оскорбления, не в силах справиться со своим шоком, пока старшего только еще больше распирает хохотом. — Ты чуть все не испортил, Тэхен! — вкладывая в голос всю свою злость и возмущение. — Я три месяца собирал информацию, почти месяц следил за Фрейзером и ни разу не засветился, а тут появляешься ты и все переворачиваешь с ног на голову!       − А ты правда считал, что твои ручки останутся чистенькими? — насмехается шатен. — Не ту игру ты для этого выбрал тогда.       − Да при чем здесь это?! — взрывается младший. — Ты вообще не думаешь, что делаешь! Мне уже кажется, что ты с самой первой встречи только и делаешь, что саботируешь мой план! Ты все превращаешь в какую-то забаву, в какой-то абсурд. Да, твою мать, Тэхен, ты без обсуждения и без плана ворвался на охраняемую территорию, подвергая риску нас обоих! — пышет яростью. — Ты безответственный идиот! Твое вечное веселье не имеет никакого смысла!       − Это единственное, что имеет смысл, — подает серьезный голос шатен. — Урок номер…       − Заткнись! — рявкает, раздражаясь еще больше. — Хватит с меня твоих уроков. Хватит с меня…       − Зефи…. — снова пытается вклиниться Тэхен.       − Не смей! — рычит на него Чонгук. — Я не хочу больше слышать ни слова из того бестолкового трепа, что следует за твоим «Зефирка»! Я не хочу и минуты находиться рядом с таким мерзким, безрассудным и аморальным человеком, как ты! — эмоционально выпаливает он, но ноги не двигаются с места, а грудную клетку начинает стискивать тянущей болью. — Ты эгоистичный ублюдок, который говорит и делает только то, что ему хочется, у тебя нет никаких моральных ценностей! — к горлу подкатывает ком, Чонгук будто вот-вот начнет задыхаться. — У тебя нет ничего и тебе нечего терять, ты упиваешься своей проклятой нищетой, используешь ее, чтобы оправдать свою безнравственность, но правда в том, что с таким подходом ты навсегда так и останешься бедным! — он выплевывает из себя ожесточенные слова, обращенные другому человеку, но почему-то будто только сильнее ранит себя самого.       − Мораль — обременяющая роскошь, — со спокойной улыбкой на губах откликается Тэхен, внимательно вглядываясь в тяжело дышащего обвинителя, − каждый, кто гонится за изобилием — от ребенка в магазине игрушек до аравийского шейха — обречен быть скованным этой роскошью, обречен на нищету восприятия. У меня нет денег, Чонгук, но я не бедный. А ты чувствуешь себя богатым с золотой картой в кармане?       − Я презираю тебя, — давит из себя и чувствует, как глаза почему-то увлажняются, в то время как улыбка на лице Тэхена становится только шире, и из его уст снова начинает прорываться искренний хохот.       Внутри Чонгука что-то умирает. Корчится в муках, цепляется раздирающими когтями за внутренние органы. В нем умирает то, чем он должен быть. Сопротивляясь, душу разрывая, исцарапывая агонией тело изнутри. А этот проклятый маргинал хохочет! Чонгук говорит ужасные вещи, а Тэхен хохочет! Почему? Почему Тэхену себя не жалко?! Почему ему не больно? Не обидно? Чонгуку очень сейчас жалко себя. Ему невыносимо. Сердце стучит, как бешеное, глаза щиплет, тело трясет. Почему?! Как же он презирает сейчас это проклятое Существо.       Он отступает к стене, упираясь в неё лопатками. Тэхен смотрит выжидающе, улыбаясь, слегка приподняв брови, будто ждет, что вот-вот до младшего что-то дойдет.       Тело прошибает осознание.       Чонгук презирает сам себя. За то, что он так не может. За то, что все его понимание человеческой силы такое пустое… Такое глупое… Он сползает по стене, смотря куда-то в прострацию, совершенно не задумываясь о грязи асфальта и кирпичной стены, о своем порванном рукаве пиджака, о трупе какой-то части себя, разлагающемся в сознании.       Тэхен неторопливо подходит, садится в нескольких сантиметрах от него на корточки и всматривается ясным, спокойным взглядом.       − Стало легче? — ласково интересуется он.       Чонгук осторожно подносит руку к своему сердцу и чувствует, как то начинает восстанавливать ритм. Что-то внутри только что мучительно сдохло, издавая предсмертный вой, и от этого стало так…. Спокойно….       Он коротко кивает, поднимая растерянный взгляд, а лицо напротив расплывается в теплой улыбке. Перед Чонгуком сидит материальный образ противоречия — тот, кто беднее аутентичного битника, но богаче аравийского шейха. Перед Чонгуком сидит настоящий, единственный в своем роде андерграунд, что бы это ни значило, и, несмотря ни на что, тепло смотрит охрой своих вечно чуть насмехающихся, вечно выводящих из себя, вечно по-настоящему живых карих глаз. Как же это бесит, как же от этого хорошо.       Они еще несколько минут молча сидят так, глядя друг другу в глаза, а затем успокоившийся полностью Чон, опираясь на стенку позади себя, встает и медленно плетется к выходу из переулка.       Тэхен подскакивает за ним и набрасывает руку ему на плечо, слегка наваливаясь, от чего у них обоих меняется походка.       − Детка, это что, была наша первая ссора? — как ни в чем не бывало издевательски подначивает смеющимся голосом.       − Какое же ты ублюдочное Существо, Тэхен, — не в силах подавить рвущуюся широкую улыбку бормочет Чонгук.       − Ну-ну, оставь это ласковое прозвище Юнги. Уверен, у тебя хватит фантазии придумать что-то свое, — хохочет старший, несильно стискивая предплечьем чужую шею и на ходу прижимаясь ближе.

***

***