Перекрёсток пяти углов

Тёмная фигурка давно уже скрылась из виду. Ветер только усиливался. Прыгал по крышам и лужам, отвешивал пощёчины молодым листьям и неприкрытому щетиной лицу. Ты не можешь менять направление ветра, но всегда можешь поднять паруса, чтобы достичь своей цели¹. Антон поднял поближе к лицу руку, которую недавно так крепко и заботливо сжимали чужие пальцы. Парень прижался носом к коже в надежде, что ветер ещё не успел украсть тот дорогой запах. Что было намешано в него — хрен знает, только этот запах казался таким родным. Антон иногда одалживал вещи у Арса. Якобы случайно: облился, вспотел или ещё что. Но, закрывшись от всего мира в туалете в каком-нибудь попутном кафе, Шастун прижимал непривычную ткань к себе, стараясь вдохнуть Попова полностью. Вдохнуть все его мысли, чувства, частички жизни. Парень «лизал» носом холодные пальцы. Что-то ещё оставалось и, вдыхая всё чаще и старательнее, Антон лелеял в себе недавние воспоминания. Тёплые пальцы. Безоблачные синие круги — глаза, мягко гладившие его по губам, носу, щекам, трепавшие волосы. Почему-то Антону верилось, что именно так смотрел на него Арс. Причём, всегда. «На одно мгновение наши души соприкоснулись... А сейчас? Арсений, не уходи, пожалуйста. Ведь если ты уйдёшь, я исчезну» Антон задрал голову к редким блёклым звёздам. Будто дырки в небе, пути в неизведанное: далёкое, непокорное маленькому человечку, который и на земле-то некрепко стоял. «А вдруг он просто не хочет спугнуть меня?» Но Шаст запрещал себе бояться. Ведь если что-то и стоит делать, так то, что считается невозможным. **** Очередные съёмки прошли сумбурно. От «сцен из шляпы» до «правдивой лжи» и «новостей», к «опциям». Но на самом деле, Антон не меньше ста раз говорил про себя: «Я так люблю свою работу» Шастун жил импровизацией. Только там открывались возможности быть для Арса кем угодно. Парнем, девушкой, проводником, парикмахером, коллегой, начальником. И даже самому забывалось, что за всем этим стоит лишь робкий и вечно волнующийся он. И в жизни, в обычной жизни, никаким начальником Антон и быть не мог. Ведь при виде Попова немели ноги и язык, механизмы рассудка шипели, стирая старые шестерёнки. Больше всего Шасту нравилась рубрика «без чувств»: настоящий хаос. Настоящее всё. Можно было отпустить себя, ведь даже голос свой не слышишь. Значит, и не запомнишь, что сказал. «Арсюша, мой любимый официант». Это была не просто шутка, не часть создаваемого на сцене образа. Это было большим, что Антон мог себе позволить. Раньше было... Каждое новое прикосновение приливало кровью к дрожащим пальцам, которые мысленно до сих пор сжимали крепкую, тёплую руку. **** Было ещё совсем не поздно². В гримёрке ненавязчиво струились знакомые песни, прерывающиеся шутками и короткими диалогами. Ребята не спеша собирались домой. «Домой... Это всегда далеко?» Арсений снова уезжал обратно в Питер. Каждая такая поездка казалась Антону безвозвратной. Как на войну. И Шастун каждый раз перед приездом Арса в Москву начинал писать ему: хоть что-то, что-то хорошее или интригующее — заранее борясь с судьбой за этот визит. Других он сможет видеть хоть каждый день. Только зачем ему другие, когда Арс уезжает...? Но вопреки всему сердце прижималось поближе к груди, будто прислушиваясь к происходящему снаружи. И тихо говорило: «все уйдут, а он останется»³. **** Антон стоял, не переодевшись из костюма «Опоздания». Безвкусная сигарета тлела у холодных губ, отдаваясь во рту горечью. Антону сложно было ждать. Хотелось крутануть стрелки часов, пустив время вспять, вновь оказаться в сумрачной комнате, вновь — как впервые — услышать «я люблю тебя» и тотчас же припасть к полуоткрытым губам, которые ни за что не отвернулись бы от него. Но не бывает так. Земное волшебство в другом. Тут нужно бежать, бежать изо всех сил, денно и нощно, — чтобы прости нагнать одну упущенную минуту. Антон стоял на улице, прижавшись к дверному косяку. На лестнице послышались шаги и крики. Арсений прощался с друзьями. —Ну что, скажете что-то напоследок? —Да иди, едь уже, радуй Питер своей графской улыбкой! — шутил Дима. Арсений, смеясь, вышел на улицу. Голоса и топот за дверью утихли. Сердце Антона теперь пряталось, отступая куда-то к спине. Наверное, будь оно не такое слабое, слышно было бы тяжёлый навязчивый стук о железную дверь. —А ты, скажешь мне что-нибудь? Шастун промолчал, и Арсений, похлопав друга по плечу, двинулся вперёд — прощались же уже в гримёрке. —Арс, ты прекрасен, — вырвались слова в догонку. «Могут ли слова остановить?» Арсений остановился. Повернулся лицом на голос. Два горящих сапфира пронзали темноту своим ровным сиянием. Хлюпающие шаги быстро сократили расстояние между парнями. —Я приеду. В этот раз обязательно приеду..., — начал Шастун. —Было уже, слышали, — усмехнулся Арсений. — А ты возьми и приедь. «Вот и приеду», — хотел ответить Антон, но осёкся. Разные бывают слова. И люди — тоже. Чьи-то слова ничего не значат. А чьи-то — значат всё. Антон молча кивнул и, протянув руки, прижал Арсения к себе. Казалось, они стояли так долго⁴, не дыша, не двигаясь. Наконец, Арсений похлопал Шасту по спине, и тот отпрянул, попутно задевая чужой нос своим. Оказавшись уже у машины, Попов махнул Антону рукой, и тот в ответ замигал в воздухе ещё не угасшим огоньком сигареты. Когда яркие фары были уже достаточно далеко, внутри у Шастуна вдруг что-то ёкнуло. Отбрасывая бычок, он сорвался с места, гонясь за несущимися колёсами. «Подожди! Не уезжай! Останься! Возьми меня с собой!» Дыхание сбилось. Грудь тяжело раздувалась. Шастун остановился. Пропустил выстрел — чего нестись? Мягкий хрусталик выкатился из глаза и пополз по щеке. Антон вскинул голову вверх, открывая всего себя звёздам. Яркие и неподвижные, они будто чего-то ждали. Мёртвых далёких слов? Шастун рывком сдёрнул галстук. Ну какой из него начальник, когда невозможно справиться с самим собой? Слишком всё было сложно, а решать ничего не хотелось. Хотелось снова обмякнуть в смелых словах, податливо вставляя руки и ноги в петли ниточек⁵. Крепко сжимая галстук в кулаке, Антон почти беззвучно шевельнул губами: —Я весь в Вашей власти. И только затихшее сердце знало, кто должен был услышать эти слова.