Перекрёсток пяти углов

Город и правда был красивым. Антон озирался по сторонам, сильно сжимая кожу руля, чтоб не выпустить случайно. Задерживался на светофорах, получая ответные гудки сзади. «Вот, дурак... Ну, как я могу сравниться с таким?» Петербург и правда был под стать Арсению. Красивый, спокойный, но тем и завораживающий, настоящая сокровищница культуры и искусства, гордость всех, кому посчастливилось здесь жить. Антон, признаться, чувствовал себя слегка не в своей тарелке. Поэтому решил заехать на заправку: хотелось взбодриться. Земля жмурилась от последних лучей неугомонного солнца, лениво переворачиваясь на другой бок — к луне. Таинственный чудак потихоньку зажигал небесные ночники-звёзды. Перво-наперво Антон отправился в туалет. Кабинка оставляла желать лучшего. Но это парня не сильно-то и заботило. Шастун наклонился к зеркалу, которое явно не было рассчитано на его рост. Под глазами росли красные мешки, брови хаотично растрепались, губы покрылись лёгкой корочкой, которая непременно скоблилась зубами, чёлка небрежными патлами спадала на лоб. «Кошмарное зрелище...» Заявляться в таком виде к Арсению, особенно сейчас и здесь, на таком контрасте не очень хотелось: вряд ли такое вызовет у оного восхищение. Зевнув, Антон согнулся ещё ниже, подставляя под слабую холодную струю глаза и рот. Сплюнув, он поправил джинсовку и вышел. В магазинчике никого не было. Только безразлично поглядывающий на часы продавец. Антон выставил на прилавок бутылку «Армагеддона» и робко положил рядом мятную жвачку. —Что-то ещё, — лениво спросил кассир, наверное, повторяя эту фразу сотый раз за день. —Да, можно «Парламент» тонкий... с кнопкой... пожалуйста. Взглянув на проявляющуюся щетину на щеках парня, продавец кивнул, кидая нужную пачку рядом с другим. Оплатив покупки, Антон сгрёб бутылку и направился к выходу, рассовывая по карманам пачки с жвачкой и сигаретами. Выехав обратно на дорогу, Антон с соблазном посмотрел на купленную бутылку. Месяца два он уже не пил точно. Для него такое время значило «давно». Театрально «плюнув», Шастун поднёс горлышко ко рту, отрывая крышку зубами. Та полетела куда-то в сторону. Парень сделал первый глоток, блаженно расслабляясь. А затем ещё один, и ещё, пока бутылка, наконец, не опустела наполовину. Откинув подлокотник, Шастун поставил бутылку и вытер горькие губы. Даже с малого количества уже накрывало. То ли с «непривычки», то ли от крепости пива, то ли от самого желания забыться хоть на минуту. Шастун остановился у обочины и откинулся назад, но резкое дребезжание заставило его вновь подняться. Антон нервно схватил мобильник. Нет, никаких новых уведомлений не поступило. Это поставленный будильник звонил. Ещё ночью парень рассчитал всю дорогу, рассчитывая к этому времени уже быть в городе. Решено — сделано. Подумав, Антон провёл по экрану и зашёл в переписку с Арсением. Новых сообщений не было уже дня два. Это тоже значило для Шастуна «долго». А последние — и те были фотками с последних съёмок и обсуждением каких-то глупых и уже забытых шуток. Антон нажал на чистое поле, и синяя палочка запрыгала, ожидая приказа. Раньше слова легко связывались в предложения. А записать голосовое или короткий «кружочек» вообще было, как нехрен делать. «Блять» Сейчас же Антон уже минут пять тупо смотрел в до сих пор пустующую строчку. Глупо было осознавать одну единственную фразу, изнывающую уже на кончиках пальцев. —Арс... Антон часто вёл воображаемые диалоги с Арсением, казавшиеся потом ночным бредом или дневным сном. Но молчание, казалось, со временем начинало пожирать его изнутри. —Я устал молчать. Это всегда так глупо, — заныл Антон. —«Совсем не знак бездушья — молчаливость. Гремит лишь то, что пусто изнутри¹» — томно процитировал «его» Арсений. Но мозг Шастуна медленно тонул, уже не пытаясь вникнуть в смысл сказанного. —Я не умею говорить. Всегда выходит не то, и не так. Если б только можно было говорить чувствами... —А что тебе мешает? —То, что молчать я тоже не умею. И ненавижу. Каждый раз хочется столько сказать, но твои глаза каждый раз меня затыкают. —Почему? —Если бы я знал! Просто все мысли тонут в них, оставляя на плаву одну единственную. —Какую? — поинтересовался «таящий» Арсений до того, как исчезнуть полностью. Антон вернул взгляд к телефону. Палец, наконец, приблизился к клавиатуре, нажимая первую букву. Да этих букв вообще было немного. Просто... «Я люблю тебя» Не медля ни секунду, Антон нажал «отправить», пока рассудок не вернулся. Пока он не передумал. Пока вина спала. Шастун задержал палец на кнопке и скользнул по экрану, выключая телефон полностью. Странная штука — страх. Говорят, «чтобы победить страх, нужно посмотреть ему в лицо». Только обычно он всё равно выигрывает в эти гляделки. Парень бросил телефон в бардачок и двинул рычагом. Машина послушна тронулась вперёд. Антон крутанул кнопку радио, увеличивая громкость. Всё сузилось до серо-белой полоски впереди. Петербург больше не нависал над ним своей величественной мощью: глаза лишь следили за дорогой. А дорогу Шаст знал. Наконец, неприятный голос кончил свои глупые шутки, новости и объявления, и из колонок полилась первая песня, то оживляясь, то снова затихая: You were alone, left out in the cold Clinging to the ruin of your broken home Too lost and hurting to carry your load We all need someone to hold You've been fighting the memory, all on your own Nothing worsens, nothing grows I know how it feels being by yourself in the rain We all need someone to stay We all need someone to stay Hear the fallen and lonely, cry out Will you fix me up? Will you show me hope? At the end of the day you were helpless Can you keep me close? Can you love me most?² **** Арсений перебирал вещи в шкафу, изредка поглядывая на часы. Антон обещал приехать сегодня вечером. Несмотря на последний разговор, парень всё-таки верил словам друга. И, хоть тот и должен был позвонить ещё полчаса назад, это несильно волновало. Спешка ни к чему для тех, кто умеет ждать. Вдруг телефон звонко запиликал, и Арсений сунул в шкаф последнюю вешалку. Подойдя к столу, Попов взял в руки источник звука. Горящий экран гласил о новом сообщении от Шастуна. Арсений улыбнулся, но тут же напрягся, вчитываясь в написанное. Глаза раз за разом пробегали по одной короткой фразе. Хотя, так выражаться неправильно. Признание никогда не может быть коротким, будь то пару слов или быстрый поцелуй. Признание — это целая жизнь по душевному измерению. В признание вкладываются иногда целые годы раздумий, счастья, смятения, мук совести — оттого, что молчал, или оттого, что позволил сказать. Сердце застучало по рёбрам, взывая к ответу. Арсений будто опомнился. Быстро разблокировав телефон, он ткнул пальцем, набирая нужный номер. Но на другом конце, как некстати, послышался чужой монотонный голос: —Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети... Сердце застучало яростнее, уже побуждая к действию. Резко сунув телефон в карман, Арсений вылетел в коридор, срывая на ходу куртку и хлопая за собой дверью. **** В руках Антона вновь покачивалась почти пустая бутылка. Ежеминутно плеща в горло неприятную жидкость, Шастун тыкал свободным пальцем в руль, увеличивая громкость колонок. You've drunk it down and you've spat it out And nothing tastes like the things you had So tear it off, why don't you let them go? We all need someone to stay³ Машина неслась всё быстрее. Датчик скорости показывал неприлично превышающие норму цифры. Антон открыл окно, высовывая руку, а затем и голову, подставляясь свежести ветра. Но всё это было не потому, что он торопился. Шастун тогда и сам не понимал, что делает, пока холодные потоки выветривали из него вонючие капли похмелья. Hear the fallen and lonely, cry out Will you fix me up? Will you show me hope? At the end of the day we're helpless Can you keep me close? Can you love me most? You were alone, left out in the cold Clinging to the ruin of your broken heart⁴ Вот уже за окном показалась нужная улица, на которую он так долго мчался. Антон нажал на педаль, и машина резко рванула вперёд так, что Шастун потерял контроль над руками, спадающими с руля. Его «громадина» неслась наискосок по направлению к серому дому⁵. Вдруг дверь подъезда распахнулась, и на тротуар выскочила тёмная фигурка, маша Антону руками. Арсений прыгал на месте, крича Шастуну остановиться. Секунда — и машина могла разлететься в дребезги, подминая под себя всех на своём пути. Секунда — но она резко остановилась, с визгом тормозя и проскальзывая ещё несколько метров. Антона, конечно, знатно тряхнуло, но на удивление всех наблюдателей, машина спокойно замерла боком параллельно тротуару, едва касаясь последнего. Hear the fallen and lonely, cry out Will you fix me up? Will you show me hope? At the end of the day we're helpless Can you keep me close? Can you love me most?⁶ Арсений рванул дверь, наполовину врываясь в машину и выключая орущую музыку. —Шаст, ты как? Антон, до этого смотревший перед собой, удивлённо повернулся на голос. Он ожидал услышать, что угодно. «Какого хуя?». «Что ты вообще творишь?». «Ты чуть не перебил тут всех!». Что угодно, но только не взволнованное «Ты как?». И это волнение было посвящено только ему. —Живой вроде, — ответил он. Арсений быстро оглядел салон, не упуская главное: пустую бутылку на заднем сиденье. —Шаст, ты пьян, — по-прежнему испуганно произнёс парень. —Садись, — коротко отрезал Антон. —Но... —Садись, — повторил Шастун, и тот — что поделать? — опустился на сиденье. — Закрой дверь. И пристегнись, — скомандовал Антон. —Ты пьян, — снова напомнил Арсений. —Арс, я бы никогда не попросил тебя сесть со мной в машину, если бы был пьян. И правда: глаза понемногу прояснялись, краснота щёк бледнела. И главное: Шаст правда никогда не усадил Арсения с собой в машину, будучи пьяным за рулём. В салоне повисла тишина, двигатель завёлся, и машина тронулась. **** —Приехали, — подал голос Антон. Машина доехала до конца Разъезжей улицы и остановилась. Антон вытащил ключи и сунул в карман. Арсений сел в пол-оборота, изучая затемнённый профиль рядом с собой, и ждал. Сам заговорить боялся. Боялся сказать что-то не то или спугнуть ненужными вопросами о странном сообщении. —Я хотел поговорить, — начал Антон, накрывая руку Арсения своей, потной, — честно. Может, впервые за всю свою жизнь... Правда — такое короткое слово, но с таким сложным смыслом. Правда, зачастую, хранится в наших душах сокровенными тайнами. Она даётся многим с огромным трудом. Виртуозно обращаясь с обманом, немногие способны на откровения. Хотя правда должна быть единственной вещью в жизни, которую не стыдно было бы сказать. И порой даже необходимо. —Правда — очень сложная штука. Думаю, не один я так боюсь её. Боялся, — поправил сам себя Антон. — А теперь больше не боюсь. И, может, наше время течёт по-разному. И мой страх намного страшнее. Возможно, ты мне даже больше не веришь, но я... Шастун запнулся, отрываясь от Арсения и снимая джинсовку. В машине было жарко. Или просто ему так показалось. —Что-то душно, давай выйдем. Поочерёдный стук дверей. Лампочки в салоне погасли. Антон постелил на капоте куртку и легко подпрыгнул, садясь на подготовленное место. Арсений обошёл машину, становясь спереди, в метре от Шастуна. Тот задрал голову, будто считал невидимые звёзды. Тянул момент. Всё-таки страх — это то, от чего невозможно избавиться. —Правда в том, что я — трус, — поджимая губы продолжил Антон. — Но сейчас, пока ты ещё здесь, рядом со мной, я хочу сказать..., — парень улыбнулся сам себе, надеясь, что ночь простит ему эту глупость, — Я люблю тебя. Арсений хотел что-то ответить, но не успел. Шастун быстро спрыгнул с капота, за секунду⁷ приблизившись к Арсению, и, схватившись за чужую футболку, притянул его к своим губам, не давая тому вставить ни слова. Зачем? Зачем, если любовь лучше и мудрее любых ответов и вопросов. Она на самом деле проста: ей ничего не нужно. Любовь ненавидит сложности. Она создана для таких простых вещей, как эта ночь. Антон немного ослабил хватку, но не отрывался от горячих губ. Он целовал настойчиво и влажно, нежно и трепетно. И где-то там, далеко внутри, совсем близко к такому же счастливому, его собственное сердце разрывалось миллионами ярчайших салютов. Ни одно окно в окружающих парней домах не горело. По улицам кралась тишина, боясь спугнуть это волшебство. Слабые фонари — и те, наверное, спали, светя только из надобности, непонятно кому. Улицам такое слышать и видеть не положено. Это — тайна, которую Антон хотел разделить только с Арсением. Хорошо, что ночь умеет хранить секреты.