Между 2 и 2

Меня зовут Саша Стрельцова. По гороскопу Овен. Из редфлагов: ЖМЖ, МЖМ, пары. По вероисповеданию — почти фотомодель (не хватило всего несколько сантиметров — я в это свято верила). А еще я верила в сказки. Я могла бы вечно рассказывать про свою сказочно сексуальную начальницу Ольгу Карловну (почти копию Реджины Милз из «Однажды в сказке») — главного взъебывающего бухгалтера в офисе, а по разным стечениям фатума и другим стечениям — госпожи моего сердца и не только сердца. Когда-то я фантазировала, как за закрытой дверью кабинета она расхаживает с дилдо на ремнях, пока сама там не оказалась — за закрытой дверью с Ольгой Карловной. Перефразирую известные слова Гагарина «В космос летал, бога не видел». Были не только страпоны (конец перефразирования — переосмысления с Ольгой Карловной). Но лучше не шутить на эти темы, с дверью могло выйти боком (так оно и вышло). Так вот, рассказывала бы я долго и много, — но я же увольнялась!  Злая королева (Ольга Карловна) могла бы начать кусать локти между прочим: с моей молодостью и натуральными данными блондинки мне бы собирать море поклонников, готовых угостить кофе-переспим. Не хочу никого вгонять в зависть и, может, прозвучит гордо, но не прошел мимо даже главный шеф Данила Иванович. А кто к кофе добавит пенку, но не я — потому что не выношу вульгарности, экивоки и вот эти ваши пошлые изюминки (конечно не ваши). Почему нельзя сразу сказать: кофе со спермой, в смысле кофе, а потом сперма. Надумают пенок, а потом гадай, был там капучино, латте или вообще кофе не было. В принципе с Данилой Иванычем кофе-то не было. Зато был кабинет Ольги Карловны (и мои о ней фантазии). Вообще это долгая мутная история, не будем вдаваться. И я не буду говорить, какой от меня исходил ламповый свет, а задора и ума — больше палаты. Если кто-то вдруг самый задорный и умный по другим рассказам и палатам, они симулируют или просто глупцы. Скажу лишь, что накануне моего двадцатипятилетия цветы в моей голове цвели и пухли полным цветом, готовые вырваться с корнями из материнского горшка (или все же гнезда?). Было бы куда — но я была не там (а то была бы конечно не здесь). Именно поэтому, когда воскресным утром к маме зашла ее подруга (между прочим, поздравить меня с днюхой, но болтали о своем), и я услышала, что они тоже где-то «не там», и про личности-субличности заливали (много субличностей и мало самой личности: не жизнь, а обрезанный сценарий), я вообще не понимала, о чем они говорят. У них как бы все было: квартиры, работы, машины, независимость (относительно скромное, а свое). Но они говорили и говорили: про всякие тренинги, и как кто бы оказался на побережье в бунгало или плел корзинки из бамбука. Ни разу даже не про фотомоделинг или бриллиантовые яхты. На один камушек из такого судна можно купить хоть сотню бунгало (только нафиг, если есть бриллиантовая яхта) — чем плохо? — Чушь да и только. — сказала мама после ухода подруги. — Тренинги эти — промывка мозгов. — Да, я тоже так подумала! — А у нее дети! Как же это? Еще раз с днем рождения, дочка. — поцеловав меня в щеку, мама понесла брошюрку, но почему-то не в мусорку, а в комнату. Меня поздравили все и даже те, кто не должен был знать или помнить даты, с работы, например, коллеги, или дальние родственники. Старый дед, который был жестоким в абьюзерстве с бабушкой, а, лишившись ее, долго (и успешно) забывал, пока не забыл все (не только про абьюзерство, а вообще все) — даже он со своим склерозом поздравил, позвонив из Беларуси. А вот Ольга Карловна — в свои всего-навсего сорок с гаком и вниманием к цифрам — она не поздравила (хотя легко могла бы знать или узнать дату). Вы когда-нибудь размышляли о том, кем могли быть, если бы не стали тем, кем стали?  Я начала размышлять об этом на свое двадцатипятилетие (как сложно писать двадцатипятилетие, но именно с него я перестала писать 24-летие). Я могла бы быть музыкантшей (занималась когда-то на аккордеоне). Или буддийской паломницей. Было в буддизме что-то чистое, не наебистое: везде наебистое, а там нет (вам просто надо от всего отказаться). Нет, вряд ли паломницей, или не буддийской. Как с бунгало и бамбуковыми корзинками, я не понимала это (еще не приобрела столько, чтобы от всего отказаться), зато знала, что значит быть почти фотомоделью (но об этом я размышляла и раньше).  Я могла бы быть блогеркой, рассказывающей о пенистых прибоях (не подумайте ничего лишнего), и как сложно найти джентльмена в денежной ауре, чтобы тратить много его денег. И дело вовсе не в моей меркантильности, ведь денег у него много, девать некуда. Я могла облегчить его карму, взяв на себя греховные наслаждения. Увы, пока что попадались жадные козлы. С ними мой потенциал самопожертвованности не мог раскрыться и раскрутиться, а только раскуситься. Кому ж это понравится, да еще после тарелочного кофепития показывай ему, что он козел, а не Дед Мороз (они как будто никогда сами не в курсе). Я конечно удивлялась, на что они рассчитывали. Тем временем порядочные нищеброды были неимоверно скучны, как прогер Вадик из нашего офиса. Впрочем, не совсем нищеброд, как-никак айтишник, но настолько порядочный, что даже брать на себя все греховные наслаждения за него становилось заведомо грустно. Кстати, еще я могла быть философом. Ведь если подумать, о жизни я размышляла не меньше, чем все древние философы вместе взятые: они-то давно умерли, а я размышляла до сих пор. Они могли бы смеяться или плакать от моих рассуждений, но уже не могли по понятным причинам. Они же умерли, а некоторые даже разложились (вот и поспорьте, что философия не разлагает, а до чего довела всех философов). Но философствовала же Ольга Карловна, не боясь, про щели (что они именно щели (и не оставалось никаких сомнений)), с объяснением животрепещущих свойств и законов: философия раскладывает и вставляет. По крайней мере до недавних пор я совершала паломничества к кабинету Ольги Карловны с завидной регулярностью. Она могла иногда иронизировать или откровенно посмеяться на мой счет, но пока еще не плакала.  Все это в конце концов было очень грустно, как психоаналитика Анны Фрейд про защитную интеллектуализацию. Если вкратце объяснить принципы Анны Фрейд: это когда тебя предала и наебала Ольга Карловна, а вместо переживания подлинных чувств, как тебя изнасиловали чужими руками (даже не ее собственными — Ольги Карловны), ты начинаешь прятаться за интеллектуализацией, философствовать и размышлять, кем могла бы быть (или это про избегание? Но все равно с интеллектуализацией). Однако я никогда не хотела быть кромешной интеллектуалкой (кто же о таком мечтает), а только задорной умницей и входить, как неперегораемая лампа, перед которой все преграды просто тают под ногами. Вы же понимаете, что ходячая лампа — это волшебство, а не меньше? И я вовсе не зазвездилась в звиздеце, если кто-то подумал, я совсем не такая, как те другие, а скромная и выдержанная, как дорогое вино, но что поделать, если при этом оставалась глубоко интеллектуальна и приходилось скрывать это в себе. А еще я могла быть королевой драмы и выступать с труппой, или без, трум-пум-пум. Но об этом как-нибудь отдельно, потому что пора было собираться. Долгое время одним из моих пунктиков была одежда пастельных тонов. Я принципиально избегала ярких оттенков, считая их взбалмошными и кричащими, в чем-то даже вульгарными. Мой личный стиль, напротив, должен был шептать (через замшу и сложные продуманные композиционные решения): смотрите, она ламповая, какие удивительные у нее длинные волосы (конечно, я же за ними сильно ухаживала), а какие прекрасные голубые глаза с выдержанным, чарующим, но при этом пронзительным взглядом, она обязательно что-то скрывает. Однако сегодня мне хотелось одеться по-особенному, тем более для клуба, где ламповость легко становится синонимами тусклости и незаметности; тем более — сочетающееся с цветами в моей голове (яркими). Я чуть не расплакалась, перебирая шкаф: пастель, пастель, пастель, еще пастель и еще, и тут пастель — убить меня хочет? А вот в этой юбке Ольга Карловна меня нагибала. О, а это такое памятное бельишко, с него все началось (хотя не прям чтобы с него, а с обкурки на корпоративе, но потом как бы с него). Я, может, ламповая, но совсем конечно не ханжа, а вообще с задором по секрету. Ну и пофиг, пастель так пастель. Зато я умная. Нужно же иногда напоминать миру, погрязшем во мраке греха и разврата, что должно оставаться что-то чистое и светлое: например, я в молочно-алебастровом платье. * На празднование я позвала подруг, и мы пошли в караоке и на дискач. Там мы орали песни во все горло (несколько горл) и гуляли (плясали) на всю катушку. Всего не помню, но всплывали фрагменты. — В викторине побеждает… побеждает… — я затаила дыхание, когда ведущий специально растягивал паузу. — Команда Зебры!!! Я была подвыпившая и в приливе восторга запрыгала с выкриками. — Саш, а ты чего прыгаешь? Это не наша команда. — Мадина (жестикулировала и артикулировала, потому что включили торжественную музыку для вручения, и все хлопали). — Они — Зебры. А мы — Туфелька! — А почему одна? — я стала прыгать чуть потише, но глупо сразу обрываться, да? — Я ебу? Это ты сказала, что мы туфелька. — Мадина. — Спасибо, что не Инфузория! — Даша. Вот уж спасибо, что не было Ольги Карловны: она бы еще чего припихнула и взьебала. Хотя она бы и Зебр взьебала. (Ох уж эта Ольга Карловна.) Не знаю, чем я думала, называя команду. Наверно задницей. Хотя ею я обычно думала с Ольгой Карловной. Или была действительно пьяна. — Ну и пофиг, зато мы веселые!  Махнув рукой, уже все втроем мы единодушно поцокали на каблуках к бару. Не помню, кто именно махнул. В каком-то смысле все и махнули. После очередной текилы мы быстро выяснили, что победа Зебр — лишь случайная удача, а наше поражение — горькое стечение обстоятельств. Но и этого, пожалуй, не требовалось, чтобы дружно обниматься и наперебой говорить, какие мы классные: они, я, и я, и они. И вы тоже там были бы классные! (Но не Зебры конечно.) Ни горечь поражения, ни даже кислота лимона нисколько не ощущались, потому что я (зачем-то) заказала и съела целое блюдце. В смысле лимона с блюдца. Но я не облизывала! Может, только пальцы, но я точно не помню, что вытирала об девчонок. Да ладно, об меня тоже наверняка что-то вытирали, на этой вечеринке было совсем не разобрать. И об вас бы могли вытереть, без обид конечно, и об того парня, который приставал сначала к Мадине, а потом ко мне. Он даже старался где-то расплачиваться. Вообще, Мадина была вроде по-умнее Даши. Хотя точно не знаю, откуда это знаю, я их обеих впервые видела: мои-то скучные подружки давно разбежались (беспокоились, что завтра на работу). Так что мы продолжили весело обтираться с Мадиной и Дашей, с которыми познакомились там же, ну вы знаете, как это бывает. А еще на Мадине были большие очки (но точно не скучные, а сексуальные), и еще красные губы и черные длинные волосы (брюнетка совсем как Ольга Карловна). Мадина не была похожа на Мадину (без намека на смуглость кожи), а кого-то мне напоминала. Возможно, поэтому (по всему) она казалась умной, или потому что ей бы точно хватило всех сантиметров (она была высокая, выше меня и того парня), или потому что мы целовались. Я-то не беспокоилась, что завтра на работу. Хотя уже не завтра, а совсем скоро. Возможно стоило бы побеспокоиться, потому что не успею принять душ. Но я же увольняюсь! Вот о чем я думала, раз за разом (еще с пятницы) прокручивая свою мысль «да уж» после того, как Ольга Карловна ввела свою подругу (уважаемую гостью) Свету (буча, между прочим) в наши сексуальные игры, а я забыла все слова, и особенно стоп-слово тоже (слово Дверь, кстати говоря). ЖЖЖ не было в моем списке редфлагов, но я даже не представляла, что такое может быть. Мне могли бы сказать, мол, сама была возбуждена (и сильно), но это совсем по другому случаю. Так нельзя, знаете, должны быть границы, это низко и подло пользоваться состоянием человека. Могли бы хоть накурить или напоить перед этим (бокал шампанского не в счет). Еще в начале романа с Ольгой Карловной случилась же история с клизмой, но там и я была накурена, и она, и вообще-то не разобрать, кто кого накуривал, и все были счастливы. Но здесь — просто на сухую (хотя на мокрую). Это было особенно обидно, помимо того, что меня изнасиловали, не насилуя, еще и левой рукой (хотя Светиной правой). Но я точно знаю, что не хотела Свету, поэтому меня изнасиловали. Я не могла это доказать, но психонасилие тоже насилие. Я уже весь мозг сломала в поиске аргументов, как некогда ломала мозг с головоломкой Ольги Карловны про большую среднюю величину между два и два, но это другое. Повсюду выходило, что никто меня не насиловал, но я знала, что это не так. Именно поэтому мы с Ольгой Карловной поссорились. Знала ли она об этом? Сложный вопрос. Я не имела какого-то представления о мыслях и состояниях Ольги Карловны. За выходные она не написала, пользуясь игнором, как всякий абьюзер. Даже не поинтересовалась, ее ничего не беспокоило и не колебало. Что ж, я взрослая и принимающая решения, могу сама себя напаивать и делать это в любое время, даже прямо перед тем, как уволиться. Поэтому я ночь напролет горлопанила и прыгала на каблуках (желала бы, чтобы под ними оказалась Света, потому что она буч, а бучей я сама вертела как хотела, а не они меня, как правило, и вот все исключения хотелось как следует протоптать и растереть под каблуком, потому что у меня очень веселая жизнь, пусть бы знала Ольга Карловна!). Поэтому, кстати (вспомнила), мы были Туфелькой! И это совсем не про инфузории, как зачем-то вставила Даша (ну глупая). А потом мы целовались с Мадиной. С высоты шеста я вспомнила поснимать видосики для истории (и все танцуют), чтобы было, что показать и посмотреть. Случайно в кадр попал мужчина с длинным носом, средних лет, весь в черном. Он тут же принялся загораживать лицо рукой, потом подошел и попросил, чтобы я не наводила на него камеру. Я очень удивилась, знал бы он, в каких я участвовала съемках (совсем не в таких, в которых можно было бы стесняться за нос). Наш диалог не состоялся: мужчина только собирался продолжить, но тут подоспела Мадина. Она громко сказала, что меня все ищут (Даша, что ли?), подцепила под руку и забрала с шеста. Однако быстро выяснилось, что парень, который приставал к Мадине (а потом ко мне), был на самом деле ее парень. Ну то есть что ни на есть ЕЕ ПАРЕНЬ (то есть они трахались вместе, не на танцполе конечно, но где-то точно трахались). Это уж точно было из редфлагов! Я сильно обиделась и пошла увольняться. Я не спала всю ночь и шла, периодически спотыкаясь, и можно было бы подумать о том, чтобы взять больничный (ведь я еще не положила заявление на стол Ольги Карловны), или подумать, что за сутки спустила пол-зарплаты (думать об этом совсем не хотелось), но может, стоило бы вообще повременить с увольнением (на недельку, месяц, два)? Даже с Мадиной в клубе у нас была почти любовь, а с Ольгой Карловной (за все время) — не было (только секс). Это было чертовски обидно, знаете ли, и даже обидней, чем Мадинин парень. Пока Ольга Карловна боялась чего-то, теперь сама дождалась, что я увольняюсь — сегодня же и не откладывая. По утру однако похолодало, приходилось сильнее кутаться, задрав плечи и обхватившись руками, в не спасающий тренч. Я шла уперто, как баран, и ничто не должно меня остановить. * Крепкий кофе немного привел в чувство, я обпшикалась духами с ног до головы вместо душа, вытерла потекшую тушь, и вот заявление лежало на столе у Ольги Карловны. У нее были черные-черные чувства. Я видела это по глазам — черным и бездонным, как космос. Космос так близко — просто космический парадокс: насколько притягательной она стала для меня в этот самый момент, я не испытывала ничего подобного в жизни! Мое сердце буквально разрывалось от переворота чувств, потому что я уже совсем не хотела уходить (и увольняться). Было так больно в груди, что подкашивало ноги. И вся моя решимость (против абьюзера много хороших рецептов), все мои убеждения вдруг стали незначительными, как рассыпающаяся шелуха, которую уносит-уносит ветер. А где же ветер? Вот только ветра никакого не было. Была только Ольга Карловна. И я. И я — в ее черных-черных чувствах. Еще была невыветрившаяся текила, кажется, я до сих пор была пьяна. — Ты же понимаешь, Стрельцова, что тебе придется отработать положенные две недели? — Ольга Карловна. — Конечно. Но я надеюсь, на этом мы остановимся, и вы не станете использовать что-то неподобающее. — Какое? — Не благородное. — Фотки твои порнушные, что ли? Так и скажи! Чего ходить вокруг да около? — Конкретизировать не обязательно. — говорю сдержанно. — Мы обе понимаем, о каких фотках речь. — Ты знаешь, я люблю конкретику. Ты и про сами фотки забыла сказать. У тебя там какой-то вакуум, я не пойму, вечно слова где-то теряются. — Сотрите их или отдайте. — я (ну забыла про стоп-слово, что с того: может, вообще специально забыла, ей-то откуда знать). — А лучше отдайте и сотрите. — Любоваться будешь? Или для портфолио? — Хотя можете не отдавать. Удалите их, и из корзины тоже. — Какие еще распоряжения? — сарказмирует и сарказничает Ольга Карловна. А просто еще не понимает, какой у нас полный разрыв, между нами все кончено, и посмотрим, кто приползет ко мне на коленях. Я же перед ней ползала, как ни перед кем не ползала, можно же немного взаимности. Мужик с большим носом как бы тоже мог требовать удалить все мои видосики (и впечатления). Но я же снимала его нос, а не член! И то случайно попался (так бы не было его и не надо). Что ж теперь, все впечатления забирать? Это грабеж. Почему-то подумалось, что если бы меня попросили олицетворить разрыв, я бы описала именно таким: с большим носом, средних лет, весь в черном. Он бы заставлял вальсировать босыми ногами по кругу из устланных роз, по колючим шипам и умирающим бутонам. Но сейчас я была на каком-то странном адреналине, осознание боли не доходило, а двигала мной почти инстинктивная идея-фикс забрать мои (мои!) порнушные фотки.  — Стрельцова, ты что-то бледная, как поганка, еще и пахнешь, как вокзальный Лету-аль. — Ольга Карловна. — У меня вчера был день рождения. И оставьте свои приколы при себе, а я была на модной тусе с шариками. — хотелось подчеркнуть, что не на вокзале. Как раз вспомнила, что там еще были модные шарики. Память конечно много где изменяла, но точно ведь не на вокзале: я не могла распивать текилу на вокзале, вдыхать газ из шариков и облизывать там пальцы (это не гигиенично!: в клубе, может, тоже не гигиенично, но уж почище, чем на вокзале). Я знаю, где я была. — Ты с шариками? — Ольга Карловна вдруг очень внимательно смотрит. К чему это она ведет?  — Не с теми шариками, а с которыми дышать! — закидываю ногу на ногу и поплотнее сжала, максимально прикрыв платьем. — Смотря чем дышать, знаешь ли. — Которые в рот шарики! — Охх, ну можно и в рот шарики… — Мало ли кто дышит маткой, я больше этим не занимаюсь. Прекратите все это, Ольга Карловна, вы меня слышите вообще? — Только и делаю: слышу, как ты повизгиваешь, когда не хрипишь. Хрипотца конечно сексуальная, но за тебя страшно становится. И не грипп, я надеюсь? — Я много пела, и не забывайте, что у меня был день рождения. — Ой, ну извини, что не поздравила. Раз такое дело, и ты определенно не просохла… Я могу посмотреть сквозь пальцы на это: — Ольга Карловна приподняла заявление. — Не надо пальцы. Я сухая, как сухарь: не надейтесь. — на всякий случай добавляю, чтоб по понятнее: — Мое заявление кончено и точка. — Ойй! Теперь объезжать стороной все фастфуды? — Ольга Карловна в напускном испуге. — Или только с точкой? — А вы что, любили фастфуды? — Можно заглянуть между ходом, когда голод заест. Все из одной оперы: фастфуды, секс под руку, порно-модели в соусе. (Меня чуть не передернуло. Может, еще про пенки скажет?) — Не знаю, в курсе ли вы, вы вообще обо мне ничего не знаете, — говорю, — а я ведь пробовалась фотомоделью. Это вам не порно какое-то. — Я так понимаю, не взяли. Не знаю, куда они смотрели. — Вы бы взяли? — по секрету я была почти уверена в этом. — Спрашиваешь! — Ольга Карловна подразнила телефоном в воздухе. Чтоо? Нет, опять про порно? Глянь-то глянь на заблоченный экран, а вот и не дотянешься. (Это не вам, если что.) — Жаль, мало ракурсов опробовали. — продолжает Ольга Карловна. При этом с едко-грустненькой ухмылочкой на губах и чертями в глазах, что хотелось удавиться, как такая злодейка вызывает бешеный пульс. — Тебе бы усиленные курсы с видео-уроками, на других посмотреть, поучиться. Позам и раскрепощению, а то как истукан перед камерой. Еще говоришь какое-то. Целое искусство. (Теперь ей мои фотки не нравятся или что?) — Вы просто больная, Ольга Карловна, вам лечиться надо. Только не говорите про здоровые аппетиты — они не здоровые. — Лечиться пока не для кого и не с кем. А мои аппетиты вполне безвредны: я же не кидаюсь на всех. Будем честны, бывают совсем протечные щели, которым только это и надо, а то и коридор могут залить. Да, Стрельцова? — Это мерзко. — могла же сказать течные, еще куда ни шло, а она хотела намекнуть побольнее. — Пара капель не значит залить. Тоже мне главная затыкальщица нашлась. И совсем не только, а намного больше! Вам это не представить даже и не вообразить, вы такая не смелая.  (Вот что действительно не давало покоя: про какую игру в доктора обмолвилась Ольга Карловна? Что она имела в виду, говоря, что пока не с кем? А как же я, Карлсон (или Карл)? Мемов куча, и все до жути подходящие (с Карлами и Карлсонами, да и не с ними тоже).) — Больше? — Ольга Карловна (растерянно). — По-подробнее можно? — На букву Л. — Люлей, что ли, Стрельцова? Лобок? Люлей на лобок? Не играй со мной в угадайку. Лубрикант? Как я сразу не догадалась! Можно было б вазелин на В, ну и лубрикант ок. Так бы давно сказала, я же не знала, что ты хотела большего. Я решила больше никогда не играть с ней в рулетку и не говорить, что слово на букву Л, а то слезы на глаза навернутся, как она гадает, начиная с люлей, а дошли бы до лубрикантов. Еще и добавит: «Так бы давно сказала, я же не знала, что ты хотела большего»! Хорошо же, что я подумала об этом (стало как-то легче) (жаль, что не заранее). При этом Ольга Карловна выглядела такой довольной (чуть не счастливой), как угадала, что мне даже стало стыдно, что слово не то. Возникла шальная мысль. Сидим мы друг напротив друга, и тут я беру свой телефон, печатаю, и ей приходит сообщение очень недвусмысленного содержания, вроде того: «Нагните уже меня и заткните» (Вы ведь тоже об этом подумали?) От представления того, как Ольга Карловна прижала бы к столу, по всему телу прокатился жар с головы до пят, что вся текила разом испарилась. Я бы продолжила в сообщении: «Моя блядская пизда, которую я не контролирую и часто ненавижу за это, истекается, стоит только подумать о ваших руках. Знали бы вы, как я ее ненавижу, самые низкие термины только снятся. Вы — Хозяйка, и вам распоряжаться. У сучьей плохой девочки между ног просто потоп, вентили слетают, когда вы демонстрируете власть в любых выражениях и формах. Несите ваши лубриканты, дилдо и всякие агрегаты, давно мечтала, а то все играем в какой-то детский сад. Измучайте и насмехайтесь, чтоб скулила, и было б страшно, накажите за поведение, отымейте так, чтоб забыла матушку, а не только слова всякие, кроме тех, что вам нравятся». Я ведь даже готова была нести пургу и ахинею, как люблю сосать резину (если ей хочется), и другую ахинею — все ради нее! Прочтя сообщение, она такая (Ольга Карловна): «Бля, Стрельцова, я тебя люблю!» Вырвется из нее как-нибудь ненароком, а там, глядишь, приживется (знаю случаи, так и замуж выскакивали). От мысли, как под марш Мендельсона сливаюсь в поцелуе с колдовскими губами Ольги Карловны, кожу покрыло мурашками. «Стрельцова, стоп! — закричал разум. — Мы же увольняемся!» Никаких маршей и поцелуев в помине не было, но я не буду разгонять тему с перекладыванием ответственности на мурашек, которые такие ебанашки продолжали слышать марш — тут оставалась одна ебанашка (то есть я). Тем временем Ольга Карловна, еще секунду назад довольная (почти счастливая), стала напряженная и озабоченная, с затаенностью во взгляде, как пантера перед прыжком. Я видела по глазам, она меня хочет, но сидит, будто с креслом склеилась. Трудно, что ли, нагнуть. Ей стоило всего лишь выйти из-за стола, сказать мне «Наклоняйся», я бы и сама нагнулась. И платье бы приподняла, и трусы бы спешно стянула (пока не порезали), и по бедрам и попе бы себе неропливо перед ней поводила (чуть не завывая от ебучей медлячести происходящего) (ей же так нравилось). — Не важно. — наконец выговариваю хрипло (хотя и без того всю дорогу хрипела). — Вы еще скажите, что я не особенная, а таких полно? — Очень особенная. — тоже хрипло (а она не пела с нами в караоке). — Вы еще скажите, что тесто какое-нибудь одно и то же. Но: ингредиенты разные. — Да брось, тесто одно и то же. Хотя нет, ты права: такую еще поискать. — Ага, ни за что не найдете. Вот и поищите. А пока примите мое увольнение. — Только ответь на один вопрос, Стрельцова. — Ольга Карловна (уже без хриплого рассудительно): — Проблема в наших секс-отношениях? Ты мне всегда казалась девушкой прагматичной, которая знает чего хочет и от своего просто так не отступится. Я думала, мы давно обговорили, что наши игры никак не влияют работу. Ты моя сучка, пока хочешь ею быть. Если нет — все прекратится. Тебе не нужно увольняться, если причина в этом. Не подумай, что я убеждаю тебя остаться. Будем честны, ты не самый лучший и незаменимый бухгалтер. Но учитывая контекст ситуации, я чувствую необходимым поднять этот вопрос. Повторюсь: увольняться не обязательно. Возьми отпуск, отдохни. Во-первых, это уже не вопрос. Во-вторых, я фотомодель (почти, но уж не почти — особенная). В-третьих: как у нее язык поворачивается шантажировать меня моими же желаниями? Да еще так вразумительно, будто не было ничего минуту назад, и она не слипалась с креслом (а я точно знаю, что было, я еще не сошла с ума). И что она от меня ждет? Что я такая, в своем мозгу: «Сашик, это наш шанс, хватай бумажку, валим трезветь?» Так, что ли, думает эта дьявольски притягательная женщина, шулерски пощипывающая мочку уха, будто в задумчивости (не верю) смотрит заявление? Да она просто обесценивает мою боль! Не-а, я точно знаю, что не хотела Свету, и нечего играть со мной моими желаниями. — Решение принято. — Да-да, я помню, кончено и точка. А что это за пятно на заявлении? Уже не спрашиваю, откуда помятое. Тебе бы и с платьем что-то сделать. Кто носит в клуб такое маркое? Кто-кто — Пихто. Я же собиралась чинно-церемонно парить между людей с бокальчиком просекко (не знаю, как случилась текила, даже не пила никогда до этого). Совсем не планировала возюкаться по шесту и еще где возюкаться, о чем неприглядно и назойливо всплывали прочие флешбеки. Такого обычно никто не планирует, и не надо цепляться к моему платью. Я решила помолчать. — Никуда не годится. — Ольга Карловна деловито (взгляд на бумагу), как будто только что не хотела снять с меня платье: — Любой руководитель задумается, можно ли вообще такое принимать. — Да ладно вам, небольшое пятнышко. — Пятно на полстраницы! Вот же. — Почти не заметное! — я только надеялась, что это текила, пролившаяся за край файлика, а не что-то еще. — Ой ли? — Ольга Карловна брезгливо (цепляя лишь кончиками пальцев) откинула листок ко мне, и он порхнул плашмя по воздуху, пока не опустился на стол передо мной (плюмс), а она говорит: — Это же просто… недопустимо. Ну явно же придумывает предлоги, чтобы не отпустить меня (и не пришлось потом приползать ко мне с мольбами вернуться). Фигушки я буду разглядывать ее пятна (свои), не заставит, не-а. А ведь еще у нее оставались мои порнушные фотки. — Не пытайтесь меня шантажировать, а то и вам может аукнуться. — я (холодно). — Просто примите заявление и удалите фотки с телефона.  — Удалить такой эксклюзив — да ни за что! Хотя если подумать: а что мне за это будет? — Опять принуждения? — щеки горели до ушей (а вот и не поганка!).  — Что-что? — изображает непонимание (ну лукавая). — Какие это? — Такие. Всякие. Вы сами знаете какие. Вы больше ни к чему меня не принудите. Это время прошло. — Враля. Ты делала, что сама хотела — никакого принуждения. Или напомнить, как раком игриво ставилась? Я даже не говорила. Просилась как? Или — какие сообщения мне строчила, когда носила шарики. Или ты про что? Про Свету, может? В ней все дело? Можно было спокойно сесть и обсудить… Еще в психолога, может, поиграем? Все равно что зайке записаться на прием к пантере поговорить о вегетарианстве. Но я не зайка! Я ей сейчас все выскажу — и свою правду, и неправду тоже — все выскажу. — Вы самая обыкновенная, больная и самовлюбленная абьюзерша, Ольга Карловна, которая кайфует, бестолково издеваясь над своими жертвами. Кто дал вам право иметь такие аппетиты, чтобы бездуховно использовать людей как мясо для ваших фастфудных наслаждений? — Но я же не каннибалка, Стрельцова, а как надо использовать как мясо, прости господи, духовно? И как же толково издеваться, просвети?.. Я не могу это слушать, мне плохо! Тут наверное и буддист-вегетарианец, при всей неприязни к фастфудным наслаждениям, всплакнул бы на мою речь. Почему-то живо представилось, как подсыпает овса в стойло и под высоконравственные трели духовно играет с колокольчиком у вас на шее. Какой пошлый буддист. Привидится же такое, как точно смогут увидеть буддистов все пошлые люди. Но я не такая, если что, пошлая, как те другие, не подумайте. Лично я тут же бросила думать обо всем этом. Намного важнее было донести свои мысли и чувства до Ольги Карловны (не про буддистов). Вдруг она срочно исправится, томно попросит прощения, и я почти нехотя растаю под натиском ее всамделешней любви, которую она тщательно скрывала? А умалчивала или загораживалась лубрикантами только потому, чтобы не травмироваться моим отказом. (Вы ведь тоже об этом уже думали?) — А потому что вы нарцисска и абьюзер, поэтому вам плохо. — я продолжила. — И не перебивайте, хотя так хочется. Все ваши манипуляции мне понятны, я вижу их насквозь, как на ладони, как дважды два. Я думала, что вы стараетесь, чтобы нам не было скучно, поэтому у нас такой изощренный секс, такой имбический, такой не такой как у других: начиная от доверительных клизм, заканчивая жизой с прищепками. Вы газлайтили, оскорбляли и унижали меня, не давая слово сказать, а тут же что-то вставляли. Вы казались такой заботливой, сексуальной, чуткой. Как я могла быть такой наивной! Но вам и этого стало мало, и вы подключили подругу, чтоб унизить меня и мои чувства по-полной, надругаться надо всем, что между нами было. И ебать я хотела эту ту вашу Свету! Вы обо мне ничего не знаете. Теперь-то я все-все про вас вижу. Вы надеетесь, что мы все такие стокгольмские, с синдромами, и можно насиловать, типо раз сами хотят… — Сил моих нету, голову мне не крути, Стрельцова. Не то что нити, половины слов не разберу. Хрен с ним с насилием, хотя очень спорно. Но где же я заботливая и чуткая? Я же тебе слова доброго не сказала! Специально, чтобы не было потом каких-то недоразумений. По фамилии всегда называю, даже не по имени. Ни малышкой не называла, ни девочкой своей, ни милой, ни дорогой, ни любимой. Ни-че-го. Голубушка не в счет конечно, это скорее издевательское. — Ой, не смешите, конечно не в счет. Я что вам, дура какая-нибудь, чтоб вестись на голубушки или солнышки всякие? А вот вы меня называете сучкой, и ваши глаза загораются. И грязной шлюшкой, а еще шалавой спермной и много всего разного, что ваши глаза загораются и излучают такой жар, что на них можно сковородку печь. Это невозможно скрыть, нельзя подделать или что-то еще. Так что я все про вас знаю. Ольга Карловна с минуту смотрела на меня, приоткрыв рот в немом чем-то там. Изумлении? Но чему тут можно изумляться, изумилась я на ее изумление. Наконец говорит: — Стрельцова, ты уверена, что это про заботливость и чуткость? — А про что же еще? Не пытайтесь вилять, Ольга Карловна, тут не отвертеться. — Я пока не могу это переварить, надо обдумать. А с насилием что? Или это тоже что-то сленговое — означает ромашки?  — Нет-нет, это совсем не про ромашки! — Что ты на меня вылупилась, я не цветоманка и не цветушница, чтобы подбирать все названия. Мамина подруга, которая про бунгало, еще и цветы разводила (догадались, что принесла мне на день рождения?), так что я точно знала: — Цветанутая. — Да ну в жопу, вернемся к насильникам. Готова признаться, я не вегетарианка и не рассадница, вон Света рассадница… — (Я так и знала, что Света рассадница, вы же помните про огурчики?) — Ты даже ноги сама себе держала, чтоб тебя лучше трахали! (Лучше забудьте про огурчики.) — Что вы заладили, ну подержала и подержала, с кем не бывает. — вообще-то Ольга Карловна еще ни разу не заладила, но в моей голове много раз. — Вы просто упрощали себе жизнь, чтоб насиловать меня, не насилуя, еще и чужими руками! Вы такая ленивая, Ольга Карловна, даже выпороть не можете, это же такая нагрузка. И не смейте заикаться, что я ноги раздвигала перед незнакомой бабой! — решаю идти на опережение, чтоб не повадно было использовать против меня. — Вы сами сказали, что она гостья уважаемая, зовут ее Света, и чтоб я не давала вынуться шарикам, но при этом с раздвинутыми ногами. — Мало ли что я сказала, и кого как звать! У тебя было стоп-слово, чтобы сказать его. А ты, сука похотливая, так и растеклась перед ней, как шалава заправская. Трахаться у тебя получается точно лучше, чем разговаривать, спору нет. Но с незнакомой-то бабой, как ты сама подметила, ай-ай-ай, Стрельцова! Тебя только подергали, ты и… — Ха-ха, так вы в меня неделю не заправляли! Скажете, не так? Только пососать давали и шарики вставляли. Конечно я была изголодавшаяся! Ольга Карловна смотрела на меня так, как будто еле усиживала, готовая перемахнуть через стол и скрутить мне шею, как курочке, бегущей с фермы. Но я вообще-то не курица, хоть и пыталась уволиться. Однако Ольга Карловна выдохнула и говорит: — Вот все и выяснили. Все по собственному желанию, и никто тебя не заставлял. — Но я не желала такого этого! Я не хотела Свету! — Ты только что ебать ее хотела, определись как-нибудь. Я ничего не могу поделать, если у тебя такая неразбериха в чувствах и желаниях. — А у других как будто разбериха? Да ни у кого не разбериха! И не пытайтесь внушить мне, что мои чувства какие-то неправильные, так все абьюзеры делают, чтоб подорвать уверенность в себе. Но я — уверенна! — В чем ты уверена? Как налакаться, что разит за километр, и заявиться сюда с мятым испачканным заявлением? Говорить, что ничего не хотела, и требовать удалить фотки, на которых слепому видно, как «не хотела»? Мне плевать, что ты обо мне думаешь, а я не собиралась ими шантажировать. Не туда смотришь, Стрельцова! Но не надо угрожать ауканьем — это точно не тот путь. Фотки я сохраню себе. Они будут моей защитой на случай, если захочешь по-аукать ни с того ни с сего. А путь, где Ольга Карловна валяется у меня в ногах — он вообще где? Не зря говорят, что если вы в капкане у абьюзера, обязательно обратитесь к психологу или в службу поддержки. Я вдруг страшно испугалась (паническая атака?) от мысли, что Ольга Карловна совсем не приползет ко мне на коленях (и вот это «совсем не» создало лихорадочный вихрь дичайшего ужаса) — и окажется (Ольга Карловна) конечно полной дурой (но не зная об этом), ведь я так много могла дать: себя, пизду, а еще себя, и еще много всякой ахиней — ВСЕ для нее! Голова начинала разбаливаться (похмелье подкралось?). — Вы хоть во что-то верите? — смотрю на Ольгу Карловну, а она не моргает, как будто разговор давно кончился, а я все еще тут. — Почему такой вопрос? — наконец спрашивает. — А почему подумали, что я так поступлю ни с того ни с сего? Ну, по-аукаю. — С волками жить — по волчьи выть. В моем возрасте сложно верить в разные сказочки. — Вы просто слишком пошлая. — как всякая жертва абьюза я искусилась спасательной миссией: ее же можно спасти — Ольгу Карловну. Молодец, Стрельцова! (Не молодец: всем известно, что это, как правило, гиблое дело. Причем для самих спасателей.) — Пошлость и духовность — из одного колодца. Люди это давно поняли, и пытались разделить. Но знаешь, в чем парадокс? Чем больше разделяешь, тем больше одно приобретает черты другого. Религии приобретают зло и насилие, а пошлость переходит в культ. Она что, теперь духовненькой хочет заделаться? (Вы же в это никогда не поверите, как и я, да?) Может, еще светом каким? Но она же тьма и Злая королева во плоти! Ну это просто абсурд какой-то. — Знаете что!? Любая философия конечна. А вечная только душа. — почему-то хотелось добавить к душе «я и моя пизда», но наверно меня бы не поняли, это как бы из другой оперы (хотя как знать: душа вообще размытое понятие, никогда с точностью не скажешь, про что она). — Нет, мы видимо никогда не сможем общаться, Стрельцова: я тебе про одно, ты мне про другое. Я одно — ты другое! Намного проще было просто трахаться. — Вот именно! Она дура и идиотка, что такого не понимала, может, тогда не стала бы все портить — всякими левыми руками (и многорукостью) и прочей головоломкостью а-ля между два и два, — наконец-то до нее дошло! Ольга Карловна (я думала, наконец выйдет из-за стола, как-то среагирует на вызов, но нет) задумчиво водит рукой по ключице, заходя за вырез рубашки, и взгляд, хотя по-прежнему глубокий-колкий, но с какой-то неузнаваемой сквозящей печалью (или мне кажется). — Знаю я верующую, она одну рыжую богом считает, буквально. Хотя хороша чудачка, трудно не влюбиться. Сама-то верит в себя. Так вот, про фанатку ее. Ты — не такая. Веры в тебе с гулькин нос, ты и с душой не знаешь, что называешь, а на уме деньги и удовольствия вертятся, впрочем, ничего выбивающегося. — Ольга Карловна, поглядывая на мое заявление, как-то пространно (будто меня тут уже совсем нет): — И почему только у этой рыжей все чудесно складывается, а другим что? Я тоже в себя верю, а вечно в каком-то дерьме оказываюсь. А вот и триангуляции как по учебнику начались (все абьюзеры тайную школу заканчивают или что? Ну не Хогвартс). Если кто не в курсе, триангуляция — это когда Ольга Карловна сравнила тебя с какой-то вшивой замарашкой верующей, типо в невыгодном свете (но я же ламповая и почти фотомодель — весь мир вокруг ебнулся не замечать очевидного, особенно Ольга Карловна!). — Я, может, в сказки, между прочим, верю. — говорю (тоже мне, верой напугали). — Вы что, черт побери, меня в какой-то монастырь отправляете? После всего, что между нами было. Вы вообще слышите, как это звучит? Ха-ха, какой-то бред. Я поняла, просто хотите вызвать ревность. Ути какая Ольга Карловна. — я даже погрозила пальчиком. Ну раз мы тут такие несерьезные стали, что про богов заговорили, можно себе позволить, да и на смех зверски пробивало. (При «Ути, Ольга Карловна» я бы ей еще на кончик носа пальчиком нажала, но не рискнула все же.) — Нахуй мне сдалась твоя ревность, Стрельцова? И про монастырь туда же. Мне совершенно не нужно и ни к чему, чтобы ты в кого-то там верила. Я говорю скорее про преданность и самоотдачу! Ну точно не Хогвартс.  — А что, ставили ту божественную на пол тоже, коленями пол протереть? — Зою? Я бы с радостью, но большой вопрос в самом деле, кто бы и куда поставился. — Ольга Карловна чуть не смеется (там была, что ли, шутка веселая, которую я пропустила?). — Бог с ними с чулками, но надо б поберечь суставы. У тебя, как всегда, все мимо ушей. Я почувствовала, как меняюсь в лице. Меня захватил приступ ревности и злости. Если уж сама почувствовала, то боюсь сказать, насколько это было со стороны. — Знаете что? Да идите вы со своими Зоями, Светами и всеми верующими!.. — Стрельцова, напомню, я в своем кабинете. Жду, когда смекнешь пойти сама. — Ну ладно, я пойду. — Иди-иди, Стрельцова, водички попей. Дверь только не закрывай, проветрить надо. Проще всего было уйти! Очень хотелось хлопнуть дверью (чтоб выкусила, а не воздуха негодяйке). Я все-таки прикрыла. Но как же затянулся наш разговор, подумала я, как будто никак не могли расстаться! Это что-то значило. [Продолжение следует…]