Между 2 и 2

[Продолжение следует…] Когда же выяснилось, что во всем виновата матка современных женщин, стало как-то легче дышать. Вы же знаете, я вообще-то не перепихиваюсь ответственностью просто так, а всегда стою на стороне истины.  Взять, к примеру, то чувство, когда ты в душе Дайенерис с девятью драконами, а к девяти ноль-ноль на работу. Хотя у самой Дайенерис было только три дракона, но не будем забывать, что Дайенерис вообще выдуманная (как и число драконов). А истина выходит: хоть Дайенерис, хоть леди в атласном и тренче (хотя зовут Саша, и мама говорит, что заебала все Ламоды и Вайлдберисы), а к девяти ноль-ноль на работу.  Так было в среду. Но может, не только средовая истина, а многодневная. Не прочтите б вместо с, в смысле в средовой. Хотя истины такие: как выходят, так и входят новые, не знаю про завтра, а потом обернется бредовая. Но не сегодня. Дел по собственной бурерожденности и освобождению народов я конечно не делала (или делала в некотором роде), зато стояла в кабинете Ольги Карловны, помня про матку, совсем не раком, а гордо и возвышаясь. — Ты как-то похорошела, Стрельцова, наряжаться стала. — сказала Ольга Карловна. — Даже интересно: недотрах так действует? Или меня решила помучить? Вообще-то я чувствовала себя скорее как утопающий. Конечно не все утопающие наряжаются перед прыжком к утопанию, я просто хочу сказать, люди делают дикие вещи на краю обрыва, а некоторые покупают  разные дикие вещи за тыщи, ну и в моменте странно считать рубли тысячами, а сколько-то тыщ сразу проясняет, что не про доллары, но как бы и не про копейки. Кстати, я вообще не жадная для себя, придерживаясь истины, что для меня никто не должен жадничать. Были б доллары — все бы тоже на себя тратила. Не поверите (или поверите): ни центика бы не пожалела. Впрочем, не о центиках речь, когда дело с утопающими: за соломинки там хватаются, за дикие вещи, за взгляд Ольги Карловны, хотя от ее ведьминского внимания лучше всего было прятаться. Глаза красивые страшно, а грустные, как потухший огонь. Она же и сама знала, какие печальные? Как будто вынуждала раком перед ней встать, лишь бы только взгляд оживился. Я очень старалась не поставиться раком или еще как-то (но я сильная). Хоть бы фотками шантажировала, что ли (Ольга Карловна), угрожала бы развесить распечатки по всему офису, заставила бы на четвереньках стоять на диване и водила бы стеком с уничижительной философией (ох), — а не нервы вот так выкручивала, беспринципная: нельзя так играться с чужими чувствами. — Оставьте свои грязные мысли при себе, Ольга Карловна. — сказала я. — Может, и дотрах, и может, это не ваше дело вообще-то? — Женишка наконец подыскала? Ты никогда не носила яркое, а теперь красный — выколи глаз? — Куропаткины глаза. — Грубишь? — Ольга Карловна (беспокойно). Ей ни в зеркальце глянуться, ни меня уволить (бедняжка). — Это цвет — куропаткины глаза. Он светлее красного, и не надо тут про выкалывания. — А. — Ольга Карловна. — Из-за материала кажется ярче. Я бы подумала о новом дресс-коде, но ни к чему воротить на полторы недели, как думаешь? (Что же я должна думать по ее мнению?) — Запретили бы красный? — Вырезы до пупка. — Ой. — я запахнулась пиджаком и скрестила поверх руки. Ну знаете такое ой, типо я-то скромной могу, но не надо вот этого, сами знаете чего, Ольга Карловна. Она смотрела, а потом говорит: — А я хотела пригласить тебя в театр. — Ольга Карловна постучала пальчиками по столешнице. — Может, хочешь составить компанию? Говорят, хороший спектакль. Я сама не была, но знакомые нахваливают. Неужели она думает отделаться каким-то театром? И все станет по-прежнему? Какая вопиющая скромность предложения! Однако Злая королева получила по заслугам. Какими же должны быть раскаяние и расплата, сопоставимые по силе с моими (прошлыми) обожанием и желанием — точно не малые. Пока я молчала, Ольга Карловна добавила: — Ты только оденься поприличней, а то как-то... — она произвела небрежный жест, изобразив беглый вихрь в мою сторону, который вероятно должен был налету меня раздеть и одеть (во что-то приличное). Магия не случилась, и Ольга Карловна сказала (могла бы пожать плечами, но не пожала, люди конечно странные: не так часто пожимают плечами, как в книгах, а хотят себе потом романы как в книгах, не пожимая сколько нужно плечами): — Хотя одевайся как хочешь, не возражаю. — Ай-ай-ай, Ольга Карловна! Думаете, будет так легко и просто: сходим в ваш театр, потом в рестик, а потом я ноги разведу быстренько? Я вам кто, дешевка какая-нибудь? — Ты же сама хотела, Стрельцова, свиданий. Давай попробуем с чистого листа. — С вашими грязными мыслями? — Не могу отрицать, что грязных мыслей на твой счет не занимать. — Ольга Карловна окинула меня взглядом. — И кто бы их не имел, понятное дело. Я вспыхнула. Да на что она намекает? Что я, шалава какая-нибудь мелкая? Но я не мелкая!  — Дело ей понятное. Оно сомнительное, как туман в Уэльсе. — Несомненно, в Уэльсе есть туманы. Стрельцова, ты что хочешь сказать, я не пойму. Мы идем в театр или как? — Я фильм смотрела: в Уэльсе частые туманы. Это где-то в Америке. — Ага, и Биг-Бен неподалеку. Но следуя логике, пирамиды конечно ближе.  — Не знаю, на что вы намекаете, но знаете что? Хотела да перехотела: поезд свиданий отчалил! — сказала я, встречая новые пучины космоса в черных глазах Ольги Карловны. — А как спектакль называется? — Волки и овцы. — Волки и овцы — прям так называется? Ольга Карловна явно боролась с каким-то искушением, наверное, перехитрить меня (или трахнуть). Но с уверенной широкой улыбочкой я выставила одну руку из скрещенных и запрещающе помотала пальчиком перед ее носом. Типо: не-а, не прокатит, у меня непролазные личные границы, Ольга Карловна. — Да, так называется. — наконец сказала она (поборола, что ли?). — Ха-ха, держите карман шире. Это же просто анекдот какой-то! Удачи в театре, но точно без меня. Других овец поищите. — Это же просто постановка! — орала в догонку Ольга Карловна. Ага, знаем — плавали: сначала у стола раком постановка, потом глаза в пол постановка, а потом попробуй сказать, что не постановка. Самая что ни на есть постановка. В духе Ольги Карловны. Меня не проведешь, хитрый волк Ольга Карловна. Или так правда спектакль назывался?  Однако какой-то сумбурный диалог у нас получился. Надо было сказать: а позовите вон Свету вашу в ваш театр, или Зою там. Даже о хуях не поговорили. Надо было сказать: или это опять что-то порно? А она бы такая: Стрельцова, у тебя мысли только о хуях! А я бы ей: не-а, это у вас мысли об этом, а у меня хорошие. А она бы такая: ты оденься приличней, а я специально для тебя могу хуй захватить, чтоб не заскучала. А я такая: нет, не пойду в ваш театр, а как спектакль назывался? В прошедшем времени типо. А Ольга Карловна такая, передразнивая и ерничая, как периодически любила делать: назывался — поназывался: называется!, он же не теряет название из-за твоего выбора. А я такая: так вы и с поездом отчалившим не сказали, что причалы с кораблями (а я бы уловила тонкий синхронизм с бриллиантовыми яхтами), вот и помалкивайте! До чего бы все дошло, если б не промолчала: до каких бы плаваний?.. А она только пыталась (неудачно) пошутить с Уэльсом, лучше вообще не шутить, ничего не зная об Америке! Однако в жизни так часто бывает, что после разговора остаешься с каким-то размытыми выводами, а скорее без них. Вот чем мне нравилась конкретная Ольга Карловна раньше — своей конкретикой и знанием своих (а главное моих) желаний. А тут остаетесь вот с этим: это что такое вообще было? О чем, к чему, зачем? Даже думать не хочется: сплошное недоразумение. Думать-то можно много, но что с этим делать? А кто же будет делать, а не думать (мне, что ли?!)? Но тут как бы само собой напрашивается одно очевидное решение: решительно решить ничего не делать. [Продолжение следует…]