Соучастие

Глава двадцать первая - Что вы ищете? – спросил Мур у Скиннера, листавшего страницы школьного ежегодника, в котором была фотография Джейкоба Чайлдресса. - Вы нашли в лесу тело пятнадцатилетнего мальчика, – начал объяснять Скиннер, – убитого более двадцати лет назад. Очевидно, что это убийство связано с вашим делом. Подозреваемый «привел» вас к той церкви. Замдиректора продолжал листать альбом, внимательно просматривая каждый снимок, прежде чем перевернуть страницу. - Он знал, что тело было там, и знать он это мог при условии, что принимал участие в убийстве. Я читал профиль Малдера. Двадцать лет назад человек, которого мы ищем, был подростком. - Вы думаете, что он был одним из одноклассников Джейкоба? – спросил Мур. Скиннер кивнул и замер - его взгляд остановился на одной фотографии. Затем замдиректора посмотрел на Мура. - Как звали любовника Марты Чайлдресс? Мур заглянул в один из отчетов. - Адам Хэтвэй, – наконец ответил он, найдя имя в тщательно задокументированном Скалли интервью с Мартой. - Мы нашли его, – заявил Скиннер, и Мур, заглянув в альбом с фотографиями подростков, увидел алфавитный список учеников, чьи снимки находились на странице. В начале списка значилось два имени: Аарон Хэтвей и Адам Хэтвей - младший. С пожелтевших страниц на Мура смотрели два юных, абсолютно похожих бледных лица. *** Была ночь. Малдер и Скалли знали это, потому что из-под двери не пробивался свет. Они не выключали лампочку, как если бы ее тусклое свечение могло защитить их. Свернувшись калачиком, Скалли лежала на боку с открытыми глазами и, несмотря на ужасную усталость, не могла заснуть. Малдер сидел позади нее, прислонившись к стене; его больная нога была забинтована лоскутами порванной простыни. - Когда я говорила, что не жалею о том, что мы сделали, – тихо сказала Дана, прерывая молчание, зная, что напарник не спал, – я говорила не только о работе. Я имела в виду, что не сожалею о том, что случилось в твоем номере, Малдер. Я не сожалею о той ночи. Я не сожалею о «нас». Скалли чувствовала потребность сказать это. Время молчания прошло, и они больше не могли позволить себе роскошь избегать очевидного. Они могли умереть здесь. Малдер молчал. Скалли продолжала: - Ты сказал, что сожалеешь о том, что произошло между нами... – в ее голосе слышались обвинения и боль. – Мне нужно знать, если это правда, если ты действительно жалеешь, то мы могли бы вернуться к тем отношениям, которые были раньше, – она сделала паузу, ожидая, что напарник скажет хоть что-нибудь. – Но мы не можем делать вид, что ничего не произошло. Что сделано, то сделано. Ее голос стал почти неслышным: - Не знаю, хочу ли я вернуться к прежним отношениям. Не знаю, смогу ли. Скалли решилась открыть Малдеру свою душу, положить осколки своего разбитого сердца на грязный пол их темницы, как кровавый подарок человека, которому нечего терять и который в то же время рискует всем. Она слышала, когда напарник придвинулся, шурша грязным матрасом, и теплая рука легла на ее плечо. - Я не жалею, Скалли, – сказал он и его голос дрогнул. - Но ты сказал ... – пыталась возразить она, приподнимаясь. Его рука скользнула вниз по ее руке, когда Дана повернулась к нему лицом. - Я имел в виду, – пояснил он, прерывая ее протест, – что сожалею, что это произошло таким образом - под давлением обстоятельств. Малдер стоял на коленях всего в нескольких дюймах от Скалли, пристально глядя на нее. - Я сожалею, что это причинило боль, что я стал причиной твоей боли, но я никогда не пожалею о том, что занимался с тобой любовью, Скалли. Это было ... – его голос снова дрогнул. – Я и мечтать об этом не мог… И я не жалею… Если осколки ее сердца и были разбросаны на этом грязном полу, то теперь Малдер предлагал ей свое сердце взамен. Они молча смотрели друг на друга, и Малдер, наконец, решился дотронуться до Даны. Она тоже встала на колени, чтобы быть наравне с ним. - Я люблю тебя, Малдер, – произнесла она слова, которых никогда не говорила раньше. Произнесла потому, что должна была. Он грустно улыбнулся, давая понять, что давно знал о ее чувствах. Его рука сжала ее руку, и Скалли ответила легким пожатием. - Ты знаешь… Ведь это может быть конец… – прошептала Скалли, делясь своим страхом с напарником. - Я знаю, – Малдер сглотнул и покачал головой. – Я знаю, что ты хотела гораздо большего от жизни: семью, детей... Было так много грусти в его голосе, и Скалли знала, что Малдер тоже хотел этого, но сейчас оплакивал ее потери. - Я знаю, что ты хотела намного большего, чем у нас есть. - Малдер, – сказала Дана, сжимая его руку, – если это конец, то того, что у нас есть, достаточно. Более чем достаточно. Он смотрел на нее, затаив дыхание, и в его взгляде было что-то вроде надежды. Этого достаточно, сказала себе Дана. Она не одна. Она любит и любима. Хоть и на краткий миг, но они с Малдером познали счастье. Не говоря ни слова, они приблизились друг к другу, закрыв глаза. Его теплые сухие губы накрыли ее в трепетном целомудренном поцелуе. Грязная, напуганная, стоящая на коленях, как кающаяся грешница, Скалли тонула в тепле Малдера, и сладость этого причиняла ей боль. *** - Он находится на государственном попечении. Кажется, обеспокоенные соседи позвонили в полицию. Счета оплачиваются по федеральной программе медицинской помощи престарелым, – врач листал страницы толстой медицинской карты; его черные туфли отбивали дробь на плиточном полу коридора. Скиннер и Мур шли рядом с врачом по длинному коридору, минуя палату за палатой. Имена пациентов были написаны на табличках, висевших на каждой двери. Это учреждение казалось холодным и удручающим: тусклые стены, выкрашенные в белый и серый цвета, облупленная краска и потертый линолеум. На враче был длинный белый халат, в руках - папка-планшет. Он читал медицинские записи как робот, привыкший иметь дело с отбросами общества и реальностью, которая его окружала. Трое мужчин остановились около одной из палат. На табличке карандашом было написано имя: «Адам Хэтвей». - Полиция обнаружила его в постели. Он чуть не умер от недоедания и обезвоживания. Лежал в грязной одежде на постельном белье, пропитанном мочой. Бог знает, как долго он был в таком состоянии. Во время медосмотра обнаружены следы побоев. Понятия не имею, как он выжил. Через маленькое окошко в двери Мур мало что мог разглядеть: край больничной койки, столик с подносом, темно-серые стены. Врач закончил с картой и убрал планшет подмышку. - Он страдает от слабоумия, скорее всего, болезнь Альцгеймера, хотя это можно подтвердить только посмертно. Моторные функции нарушены вследствие периодических избиений. - Он сможет с нами поговорить? – спросил Скиннер. - Нет, он находится в вегетативном состоянии*, – ответил врач скучающим голосом, – и нуждается в круглосуточном уходе. Даже в туалет не может сходить без посторонней помощи. Мур разочарованно вздохнул, его надежды получить от этого человека ответы на крайне важные вопросы таяли, как снежинки на теплом стекле. - Мы могли бы его увидеть? - спросил Скиннер. Врач пожал плечами, вынул увесистую связку ключей из кармана халата и открыл тяжелую дверь. В тесной комнатке стоял сильный запах дезинфицирующего средства и еле уловимый запах мочи. - Как вы себя чувствуете, мистер Хэтвей? – голос врача стал неестественно громким, появились нотки притворной бодрости, когда он обратился к человеку, лежащему на постели. Но приветствие так и осталось без ответа. Мур подошел к кровати и посмотрел на Адама. Его тело, когда-то сильное и здоровое, стало хилым и походило на обтянутый кожей скелет: болезненно желтый оттенок кожи (что могло быть признаком печеночной недостаточности), чисто выбритое лицо, редкие седые волосы, аккуратно зачесанные назад. Трясущиеся руки старика лежали поверх синего шерстяного одеяла. - Адам Хэтвей? – попытался начать разговор Мур. - Он не ответит вам, – перебил ответственного агента доктор, стоявший рядом с Муром, – не так ли, мистер Хэтвей? – он достал из кармана платок и вытер Адаму слюни. ¬– Я даже не уверен, что он слышит нас. Мур повернулся и взглянул на Скиннера. На лице старшего агента промелькнуло выражение жалости и отвращения. Скиннер удрученно покачал головой, осознавая, что они зашли в тупик. - У него нет родственников? – спросил Мур, зная наперед, каков будет ответ. - Никто не приходил его навещать. А сами мы не узнавали. Адам не был бы здесь, если бы в его жизни был человек, готовый позаботиться о нем. Наша больница – последний приют для таких, как он. Подойдя к окну, Мур посмотрел на полоску серого неба. Под подоконником висело распятие, и агент осторожно коснулся этого символа веры, прохладного и гладкого. - Кто повесил распятие? – спросил он. Больница не была религиозным учреждением. - Мы нашли его в личных вещах мистера Хэтвея. Видимо, кто-то из полицейских забрал крест из дома Адама. Одна из медсестер повесила его под окном, – равнодушно ответил врач. Мур рассматривал фигуру страдающего Христа, его черты лица, охваченные агонией. - Личные вещи пациента остаются в больнице? – он мог слышать призраки надежды в своем собственном голосе. Врач перевел взгляд с пациента на агентов. - Да, у нас есть хранилище, – подтвердил он. - Мы хотели бы взглянуть на вещи мистера Хэтвея, – сказал Скиннер. Врач кивнул, погладил Адама по руке и направился к двери. Скиннер и Мур последовали за ним. В базе данных правительства не было никакой информации о настоящем местонахождении Аарона и Адама-младшего. Но Мур и его команда все же нашли кое-какую зацепку - заявление об исчезновении Аарона Питера Хэтвея и Адама Эдварда Хэтвея-младшего, поданное отцом мальчиков в Нью-Йоркский Департамент полиции 19 февраля 1977 года. Дело оставалось «замороженным» больше двадцати лет. Полиция пришла к выводу, что братья убежали, и объявила их пропавшими без вести. Спускаясь в больничный подвал, Мур надеялся, что личные вещи мистера Хэтвея поведают им историю, которую сам Адам уже не мог рассказать. Открыв большую черную дверь с надписью: «Только для персонала», доктор щелкнул выключателем. Агенты зашли в просторную комнату без окон, заставленную картонными коробками. Подходя к коробкам и рассматривая надписи на них, врач остановился у одной из стопок и положил свой планшет с бумагами на пол. - Адам Хэтвей, – сказал он, – поступил 12 октября 1994 года. Он протянул руку и убрал ящик, стоящий на коробке с вещами Адама. Сняв крышку, врач указал на скудные остатки былой жизни больного старика. Мур со Скиннером подошли, чтобы получше разглядеть содержимое коробки, заполненной бумагами и фотографиями. Там же лежали чётки и аттестат об окончании средней школы. Мур начал перебирать вещи, не уверенный в том, что должен искать. Он рассматривал старые пожелтевшие фотографии, на которых были изображены незнакомые ему люди и места, и среди кипы снимков нашел один, при взгляде на который нерешительно замер. Он поднял его, показывая Скиннеру. На снимке, сделанном в лесу, были запечатлены близнецы и Адам Хэтвей-старший, одетые в яркие охотничьи жилеты и фланелевые рубашки. У отца на плече висела винтовка. Лицо одного из мальчиков было угрюмо и сурово. Другой подросток самодовольно улыбался. Не считая этого, братья были похожи как две капли воды. - Адам и Аарон, – пробормотал Скиннер, забирая фотографию у Мура. Мур кивнул и вернулся к изучению содержимого коробки. Большинство бумаг было бесполезно: табели, старые письма, а также выписки из банковских счетов. Ни один из этих документов не представлял интереса для следствия. Наконец, на самом дне Мур нашел сложенный вчетверо листок. Он взял его и развернул. Это была закладная на квартиру, которая выдавалась владельцу после погашения кредита. Кредит был выдан на имя Адама Эдварда Хэтвея - старшего. Квартира находилась в жилом районе Восточного Буффало. Мур посмотрел на помятый лист и передал его Скиннеру. - Сэр, я думаю, теперь у нас есть зацепка. Примечание переводчика: Вегетативное состояние – комплекс симптомов, который иногда возникает после выхода больного из сноподобной комы и характеризуется восстановлением бодрствования при полной утрате познавательных функций. Глаза больного открываются самопроизвольно. Сохранена циклическая смена сна и бодрствования. Нормально функционирует дыхание, системный кровоток и сердечная деятельность, но в то же время отсутствуют движения, речь и реакция на словесные стимулы.