Соучастие

Глава двадцать седьмая - Здесь должно что-то быть, - расстроено пробормотал Скиннер, вернувшись в штаб-квартиру ФБР с личными вещами Адама Хэтвея – старшего, и разложив их на столе для переговоров. Мур считал, что они движутся не в том направлении и рано или поздно снова зайдут в тупик. Слишком многие события, связанные с расследованием, произошли несколько десятилетий назад, а время медленно, но непреклонно уничтожало доказательства. Свидетели, которые, возможно, могли помочь в поисках Малдера и Скалли, были либо мертвы, либо невменяемы. Место преступления, которое обычно тщательно исследовалось судебными экспертами, было опустошено и разрушено временем. - Мы уже просмотрели содержимое коробки, - наконец, сказал Мур. - Я не знаю, что еще вы ожидаете найти? - он слышал нотки поражения в своем собственном голосе, и ненавидел их. - Что-нибудь, - выпалил Скиннер, - что угодно! Должен быть способ узнать, куда похититель увез их. В голосе Скиннера звучали раздражение и опустошенность. Мур мало знал о природе отношений между замдиректора и похищенными агентами, но, судя по реакции Скиннера на их исчезновение и по тому, что он взял отпуск, чтобы приехать в Буффало, Мур предполагал, что отношения были более сложными, чем между боссом и подчиненными. Было кое-что еще, чего Мур не понимал - почти тайный приезд Скиннера в Буффало, тон его голоса, когда тот разговаривал с матерью агента Скалли, трагизм во взгляде, вызванный нечто большим, нежели сложившейся ситуацией. Дуглас был скрытным и уважал частную жизнь других людей, поэтому никогда не расспрашивал замдиректора, хотя ему и было интересно. Высушенный букетик цветов, ржавые ключи и вырезки из газет выпали из коробки, когда кто-то из агентов перевернул ее, высыпая содержимое на стол. Свидетельство о браке, табели, многочисленные фотографии – обрывки жизнь, уместившиеся в обычной картонной коробке. Мур опустился на жесткий пластиковый стул. Хоть он и собирался продолжать поиски, не относя себя к числу тех, кто с легкостью признает поражение, он был исчерпан. Расследование длилось чуть больше шести месяцев, но ответственному агенту казалось, что оно продолжается большую часть его жизни. Казалось, прошло много лет с тех пор, как обнаружили первое тело. Его, когда-то горячее, рвение растаяло под давлением последних событий и превратилось в чувство, больше похожее на обязательство. - Черт возьми! – гневно прорычал Скиннер, бросая синюю кожаную папку с аттестатом об окончании средней школы. Папка ударилась о стену и упала на пол с глухим стуком. Дуглас на мгновение закрыл глаза. Он нуждался в кофе и сигаретах. Однако даже если бы и выдалась возможность отдохнуть, Мур сомневался, что смог бы уснуть. Его нервы походили сейчас на оголенные провода, концы которых соединились, вызвав короткое замыкание. Он не мог просто отключить голову и заснуть, так как боялся, что сны будут наполнены смертью, страданиями и образами истощенных детей, лежащих на земляном полу в своих собственных экскрементах. Ничто не могло принести утешение, даже сон. Когда Мур снова открыл глаза, Скиннер нагнулся, чтобы поднять папку, которая раскрылась при падении. Он взял диплом и из него выпал небольшой листок. Замдиректора ахнул, и этот звук вынудил Мура вскочить со своего места и перегнуться через стол, чтобы выяснить, что именно взбудоражило Скиннера. Замдиректора поднял с пола листок, и Дуглас увидел старую карту. Не говоря ни слова, Скиннер развернул пожелтевшую страницу, сложенную бесчисленное количество раз. Потрепанная карта пестрела пятнами от кофе. Одна область была обведена карандашом. В правом верхнем углу листа было напечатано название местности. - Квебек, Канада, - прошептал Мур. *** Буря все еще свирепствовала. Малдер и Скалли провели всю ночь и следующий день в укрытии, ожидая окончания метели, которая, казалось, будет длиться вечно. Несмотря на попытки побороть сон, Скалли заснула. Она не знала, сколько времени прошло. Ночь спустилась на землю. Было ужасно холодно, но щёки лежавшего рядом Малдера покраснели, а лоб покрылся бисером пота. Скалли не нужно было даже прикасаться к напарнику, чтобы понять, что у него жар. Скорее всего, у Малдера уже началось заражение крови из-за инфекции. Его губы дрожали, тело бил озноб, и Скалли знала, что очень скоро Малдер потеряет сознание. Ее собственное тело онемело от холода, и она уже не чувствовала ног. Ботинки промокли и носки практически обледенели, когда мороз ударил с новой силой. Но Дана воспринимала это как благословение: она не чувствовала боль в сломанной лодыжке. Из-за гипотермии Скалли постепенно начала погружаться в сон. И если она сейчас скользнет в беспамятство, то, скорее всего, уже не проснется, так же, как и Малдер. Их авантюра закончилась провалом. Они покинули безопасное прибежище в надежде спастись. Взвесив риск, Малдер и Скалли приняли решение выбираться из леса. Еды было мало, и агенты вполне могли умереть от голода, если бы их не нашли, и Малдер нуждался в антибиотиках. Но они были не в той физической форме, чтобы совершать длительный поход. Они не могли знать, что погода испортится так быстро, и Скалли задавалась вопросом, какая смерть страшнее: медленное угасание в обманчивой безопасности лачуги или быстрая гибель среди заснеженной пустыни. Напарники знали, что путешествие может закончиться трагедией, но если учесть, что их могли никогда не найти, принятое решение казалось самым выигрышным. Скалли безразлично думала о том, найдут ли их тела. Если они далеко от Буффало, шансы на это невелики. Может быть, весной, после оттепели, лесник или кэмпер найдет их останки. Тогда ее мать смогла бы похоронить их. - Малдер, - наконец, пробормотала Скалли, вытягивая руку из-под одеяла и снимая перчатки. Она коснулась голой кожи напарника. Под ее влажными пальцами он был горячим, как угли. - Надень перчатку, Скалли, - прохрипел он еле слышно совершенно чужим голосом. – Или получишь обморожение. Это было самое последнее, о чем следовало волноваться, но Скалли не хотела, чтобы Малдер беспокоился о ней. - Как твоя лодыжка? - спросил он, поворачиваясь к ней. Его глаза казались стеклянными в тусклом лунном свете, проникавшим через щель между брезентом и скалой. - Онемела, - ответила Дана. Малдер молчал. Не произнося ни слова, он изучал ее лицо, находящееся всего в нескольких сантиметрах от его собственного. И Скалли поняла, что он знал. Он знал, что их путь завершен. Он несколько секунд смотрел на нее, прежде чем закрыть глаза. Малдер не верил в загробную жизнь. Он поднимал на смех идеи о реинкарнации и призраках. Его единственной верой была вера в Истину, ее всеобъемлющее значение. Скалли, воспитанная в католической вере, должна была надеяться, что вечный рай ждет ее по ту сторону. Но Малдер не верил в рай, и Скалли не могла представить, что Бог мог так жестоко разделить их. Скалли не знала, что было по ту сторону, но была уверена, что они будут там вместе. Ее давний страх, что напарник уйдет раньше нее, теперь исчез. Жизнь без Малдера казалась Скалли хуже смерти. - Мне бы хотелось, провести с тобой выходные, - пробормотал Малдер, открывая глаза после нескольких минут молчания. – Мы бы все воскресенье валялись в постели, читали газеты и разгадывали кроссворды, - его голос дрожал от волнения. - Мне бы хотелось пойти в прачечную и обнаружить в корзине для грязного белья не только свою одежду, но и твою. Мне бы хотелось, чтобы в моем душе пахло твоим шампунем, чтобы я выходил из себя из-за того, что ты пользуешься моей бритвой. Я хотел бы пойти в продуктовый магазин и купить больше, чем просто апельсиновый сок и суп из консервов, чтобы соевое молоко, пыльца и йогурт стояли в моем, обычно пустом, холодильнике. Скалли почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Малдер продолжал: - Мне бы хотелось уехать с тобой подальше от работы, возможно туда, где тепло и где не будет никого, кроме нас; хотелось бы рассматривать твои веснушки и наблюдать, как ты босиком ходишь по пляжу. Он смотрел на нее широко открытыми глазами, когда говорил: - Мне бы хотелось просыпаться утром и, наконец, осознавать себя в мире с теми чувствами, что я испытываю к тебе, чувствами, которые я пытался понять так долго. Мне бы хотелось повернуться, притянуть тебя в свои объятия и поцеловать. Взъерошить твои волосы и ударить кнопку повтора будильника не один раз, чтобы провести еще несколько минут вместе. Его голос сорвался, и Малдер замолчал, снова закрывая глаза и переводя дыхание: - Мы никогда не делали ничего из этого, Скалли, и теперь уже никогда не сделаем. Она смотрела на него, на его щетинистый заостренный подбородок, длинный нос, темные ресницы и потемневшие глаза – такие родные черты лица. - Я засыпала рядом с тобой так часто, что сбилась со счета, Малдер, - прошептала Скалли. – Ты обнимал меня, когда было больно. Ты смеялся со мной над шутками, которые не понял бы никто другой. Ты держал меня за руку, когда я нуждалась в поддержке. Мы изъездили вместе весь мир. Он не открыл глаза, но Скалли видела его слезы, бегущие из-под опущенных век. Она сняла одну перчатку, несмотря на его протесты ранее, и прижала руку к его лицу, вытирая слезы. - У нас, возможно, и не было времени, чтобы быть парой в традиционном смысле этого слова, Малдер, но ты был тем, без кого я задыхалась, как без воздуха, когда тебя не было рядом, и только лишь одно твое присутствие способно утешить меня. Когда ты произносил мое имя, я слышала в твоем голосе любовь, даже если ни один из нас не был готов признать ее существование. Ты любил меня, Малдер, и я это чувствовала, отвечая тебе тем же. Некоторые люди даже не имеют возможности испытать подобное. Ее пальцы замерли, и когда Малдер открыл глаза, он взял ее руку и прижал к своей щеке. - Я уже говорила, что ни о чем не жалею, Малдер, и это правда. Я рада, что в конце пути могу оглянуться назад и поблагодарить Бога за то, что у меня есть ты, за то, что я больше не мучаюсь из-за противоречий и не испытываю злобы из-за чувства, которое боялась признать. - Это всегда было твоим вторым именем, Скалли, - наконец, сказал он, целуя ее ладонь. - И я ничего не стала бы менять, - ответила она. Раньше она ощущала себя «Скалли», женщиной, созданной Малдером, женщиной, которая обязана быть сильной, тихой и надежной, которая обязана страдать и терпеть. Теперь она поняла, что «Скалли» было своеобразным воплощением их уникальных отношений. Никто никогда не произносил ее фамилию с такой заботой и уважением, как Малдер. Для всех остальных людей она была Даной. Для человека, которого она любила, она была Скалли. А роль мученицы она придумала сама. Это был защитный механизм, помогающий противостоять страху и неуверенности, порожденной вещами, которые они видели. Когда ее убеждения оказались под угрозой – стабильная наука, которая когда-то казалась неуязвимой, вдруг стала хрупкой - она могла бы сломаться без устойчивой точки опоры. Малдер нуждался в ней, с его многострадальными взглядами, ночными кошмарами, его ощутимой аурой трагедии. Она могла быть сильнее его, она убедила себя, что в состоянии отбросить свою собственную неуверенность и быть сильной, непреклонной, стойкой. Она должна была, потому что он не мог. Иногда, казалось, он требовал от нее большего, того, что скрывалось под напускной решимостью и требовало эмоционального отклика, который она не была готова дать. И Скалли упорно игнорировала такие моменты уязвимости. Она думала, что Малдер должен был понимать, что это слишком – требовать, чтобы она позволила себе стать настолько открытой и беззащитной. Он должен был понимать, что она не могла быть всем для него и при этом оставаться самой собой. Но он, конечно, не понимал. Он был похож на брошенного ребенка, изголодавшегося по любви и отчаянно нуждающегося в Скалли намного больше, чем в пище или воздухе. Но он одновременно и боялся любви, однажды обжегшись, и он часто требовал от нее эмоций, которых она не могла дать, потому что боялась. Иногда он шарахался от ее робких попыток к сближению, как испуганная собака. Он закрывался, а она, исчерпав всю свою решимость, отступала. Они были одиноки как никогда. И теперь Скалли с горечью думала о том, что они, наконец, преодолели эти препятствия только перед лицом смерти. Душераздирающая ирония. Но Дана не хотела оплакивать то, что могло бы быть. Скалли сказала Малдеру правду: она была счастлива, потому что любила и была любима, даже если на их долю выпало так мало времени. Малдер прервал ее мысли, его голос дрожал, речь была невнятной. Он отчаянно хватался за ускользающие нити сознания. - Не бойся, Скалли, - прошептал он. Она дотянулась до его руки, голыми пальцами проникла в рукав куртки и дотронулась, до пока еще теплых, запястий напарника. Она обернула пальцы вокруг них, почувствовав замедленный пульс. - Я не боюсь, Малдер, - ответила Скалли. И она действительно не боялась. Перед ее мысленным взором проносились обрывки воспоминаний. Но видела она вовсе не отца и мать, не Билла, Мелиссу или Чарли. Она не видела свою старую комнату в общежитии колледжа или пляжный домик, где в детстве отдыхала с семьей. Возможно, она хотела бы увидеть это снова, в последний раз, но эти воспоминания оставались неуловимыми. И Скалли была спокойна, она не боялась смерти. Смерть не была ее врагом. Никогда. Она ожидала ее со спокойной решимостью, когда рак разрушал ее тело, и единственные сожаления были только о Малдере. Теперь ей не о чем было жалеть. Он был рядом. Они были вместе. Она не умрет в одиночку. Дана не сомневалась ни секунды: что бы ни ожидало их по ту сторону, они будут там вместе, как всегда. Дыхание Малдера стало поверхностным, и Скалли снова почувствовала, как замедляется его пульс. Она старалась не закрывать глаза, чтобы видеть Малдера хотя бы еще одну минуту. Через щель между брезентом и скалой она увидела первый слабый свет зари, пронзающий хлопья падающего снега. Она чувствовала на лице солнечные лучи и океанский бриз, который трепал ее волосы, чувствовала, как ее босые ноги тонут в мокром песке. Малдер подошел к ней сзади, обнял за талию и поцеловал в макушку. - Это будет прекрасный день, Скалли, - сказал он, и волны плескались у их ног. Она чувствовала запах моря и тепло объятий. Дана Скалли смотрела на восходящее солнце и видела лишь разгорающийся свет.