За вязью шрамов

Яркий свет фар, бьющий ей в спину выхватывает из темноты сырого переулка неприметную металлическую дверь. Виктория немного ёжится, окидывает взглядом угрюмые и на первый взгляд заброшенные индустриальные постройки, удачно притаившиеся за зеркальными высотками делового квартала. В обычный свой день она бы точно здесь не очутилась, невзирая на то, что работает здесь же, практически за углом. Удобнее перехватив кожаный рюкзак, де Сарде направляется ко входу, когда слышит доносящийся из-за двери цокот когтей, а после и звонкий лай. Удивление быстро сменяется искренним восторгом, стоит слегка перекошенной морде показаться из-за двери, и вот Виктория уже стоит на коленях, приветливо улыбаясь псу. — Хэ-э-э-эй, какого красавца я вижу! — улыбка становится ещё шире, когда доберман после секунды размышлений ластится к протянутой руке. — Я тоже соскучилась, Гринблад, — с нежностью произносит она кличку. Странная близость с животным, которое жило у неё от силы неделю. Они доверяют друг другу на интуитивном уровне. Виктория, словно ребенок, восторженно смеётся, не скупясь на поглаживания и почесывания, аккуратно обходящие изувеченный глаз. Поддавшись внезапному порыву, она крепко обнимает радостно виляющую хвостом собаку, не встречая сопротивления. В последние недели, наполненные бесконечным напряжением и тревогами о близких, ей не хватало таких чистых, беззаботных эмоций, которыми щедро делится с ней этот, когда-то никому не нужный пёс. Поглощенная собакой, она не сразу замечает привалившегося плечом к косяку криво ухмыляющегося Курта. Всё ещё обнимая Гринблада, Виктория неловко улыбается, снизу вверх глядя в серые, лучащиеся непривычным теплом, глаза телохранителя. *** — Прости, Миледи, изысканных ликёров и вин не завезли, как и воды с лимоном, — деланно извиняющимся тоном сообщает Курт и протягивает де Сарде пластиковый стаканчик, наполненный из кулера. Она принимает напиток, кажется, даже не заметив издёвки, вся поглощённая общением с Гринбладом. Пёс, обомлевший от обилия ласки, закатывает глаз вывешивает на бок влажный язык. Курт доволен, что задумка удалась: телохранитель уже и не помнит, когда в последний раз видел Викторию настолько беззаботно счастливой. — Так с чего ты решил допустить меня в ваше тайное убежище? — любопытный, с долей брезгливости, взгляд Виктории блуждает по их не особо чистой берлоге и останавливается на кислотно-малиновой неоновой надписи «Верны только золоту и себе» — дурацком подарке от Альфры, ставшим негласным девизом их команды. — Решил не напрягаться поиском сносного стрельбища, когда под рукой есть лучшее, — Курт успевает незаметно скользнуть взглядом по изящному изгибу шеи, непривычно открытому благодаря собранным в спортивный хвост волосам де Сарде, пока она не оборачивается, явно настороженная его словами — Да, поваляться на матах сегодня не удасться, Миледи. Будем учиться стрелять. — Серьёзно? И в чем же необходимость столь… интересной идеи? — Виктория запинается, на мгновения задумавшись. — Ты уверен, что мне пригодится… этот навык? В этом она вся — подбирать слова и витиеватые выражения, за которыми пытается скрыть свои истинные чувства, облачить их в более приемлемый для окружения вид. Можно было бы назвать это профессиональным навыком, но Курт слишком долго работает на Д’Орсеев, и потому понимает и видит больше. Она срослась с привычкой прятать всё, что считает недопустимым за искусными ширмами. Притворяется даже перед братьями, что уж говорить о нём. То, что она позволяет ему в общении с собой, её готовность посвятить ему своё драгоценное время, несмотря на безумие, творящееся вокруг, отзывается в Курте опасным, жмущим внутренности чувством, поддаваться которому наёмник строго себе запрещает. Нельзя ему обманываться добротой, которая льётся из неё порой слишком щедро. Такой бешеный пёс, как он, ей не нужен. — Речь о твоей безопасности, Миледи. Магия — та ещё непредсказуемая дрянь. — А порой оказывается и вовсе бесполезна, — хмыкает Виктория, гладя уткнувшегося ей в бедро Гринблада. — Поэтому я предпочёл бы, чтобы у тебя был более широкий арсенал для самообороны. К тому же, стрельба придаёт уверенности, — продолжает он, игнорируя неприятное напоминание о её прямом столкновении с силой Винбарра. Курт знает, что укор прозвучал не в его адрес, но слова всё равно больно бьют под дых. Ему не забыть испуганного лица Виктории, смотрящего на него сквозь зеркальное отражение. Повезло, что тогда фитиль не догорел до пороховой бочки. Курту даже представлять не хочется, какими могли быть последствия. Ещё страшнее думать о том, каким бы был его выбор. — Если ты считаешь, что мне это нужно, то, пожалуй, я попробую, — неуверенно жмёт она плечами. — Но боюсь, это будет довольно смешное зрелище. — Смешнее твоих первых попыток бросить меня через бедро? Сомневаюсь! — тянет Курт, зарабатывая негодующий взгляд карих глаз, отливающих тёплым золотом. Кажется, он заметил и румянец, слегка проступивший на щеках сквозь ненавязчивый макияж. Он знает, что Виктория не любит показывать свою неопытность и тем более быть недостаточно хорошей в чем-либо. Но рядом с ним, — Курт давно это замечает — де Сарде становится более расслабленной, более естественной: она становится собой. Согласилась бы она на подобную затею, предложи ей это кто-то другой? Курту хочется думать, что нет. Даже не так. Внутри него твёрдая уверенность, что — нет. *** — Никто не рождается со стволом в руках, Миледи, — подбадривает Курт забавно пыхтящую от недовольства собой Викторию. — Даже я. — Возможно, я бы и поверила, не выпусти ты только что десять путь в одну точку, — огрызается она и поправляет звукопоглощающие наушники. — Это лишь вопрос практики, — он аккуратно касается её руки, передвигая пальцы в правильное положение и тут же делает шаг назад, опасаясь вовсе не удара отдачей. Каждое вынужденное прикосновение к её коже словно опаляет Курту ладони, вынуждает тут же отпрянуть, сохранять положенную дистанцию. Виктория долго буравит взглядом мишень. Она полностью поглощена процессом, всецело сосредоточившись на результате, поэтому Курт вновь позволяет себе бесстыдно касаться взглядом давно изученных, но оттого не менее волнующих, линий её тела. Высокие скулы, острые плечи, глубокий прогиб поясницы. Рука тянется сама собой и замирает, жёстко сжатая в кулак. Какого хрена он творит? Грохочет выстрел, и Виктория вздрагивает всем телом, пистолет подскакивает, рвётся на волю, едва не вылетев из тонких побелевших от напряжения пальцев. Его тянет к ней, словно магнитом. Курт подступает, преодолевая невидимый, но весьма ощутимый барьер. Руки ложатся ей на плечи, скользят, подрагивают от нарастающего волнения и мягко обхватывают трясущиеся запястья. И вот Виктория оказывается в его объятиях, ещё более миниатюрная и хрупкая, чем он представлял. Внутри словно щёлкает, будто в сломанный механизм вставили давно утерянную деталь. Сердце начинает грохотать на неведомых раньше невероятных оборотах. Здесь его место — Курт ощущает это приятной наполненностью в груди. Он готов стоять так вечно, скалой заслонять эту сильную, но нежную женщину от угроз жестокого мира. Курт наклоняется достаточно, чтобы цветочный запах её кожи осел на его языке, но не позволяет грубой щетине коснуться женской щеки. — Сила не всегда в жёстком контроле, Миледи, — выдыхает наёмник у неё над виском, с трудом справляясь с засевшим в горле комом. — Иногда нужно расслабиться и дать волю инстинктам. В его объятиях Виктории спокойно, как не было уже давно. Он будто становится её бронёй, позволяя сбросить давно привычную скорлупу. Её непреодолимо тянет уткнуться в его широкую грудь, ощутить на себе вес сильных рук, позволить прокатиться предательским слёзам усталости, и почувствовать себя наконец по-настоящему любимой. Она не видит, но электрическим покалыванием чувствует его приближение. Горячее дыхание оседает на коже роем мурашек. «Нужно расслабиться и дать волю инстинктам» — слышит она, и наружу рвётся что-то действительно дикое, давно посаженное ею на цепь. Грохот выстрела звучит как команда. Виктория даже не понимает, когда успела обернуться, лишь ощущает под ладонями щекочущую колкость щетины и горький вкус табака на губах. Курту приходится напрячь всё тело, натянуть жилы до предела, чтобы отстраниться. — Не стоит делать того, о чём пожалеешь, Миледи. Поверь, это очень паршивая затея, — говорит его разум, с трудом прорываясь сквозь бурю эмоций. Её мгновенно потемневшие глаза смотрят на него с укором. — Позволь мне самой решать за себя! Раньше ты единственный никогда не пытался указывать мне, что чувствовать, и как мне жить, — сейчас она такая уязвленная в своих искренних эмоциях, что Курту перехватывает горло. — Тори, у меня в сердце чёрная дыра. Не обманывайся, там нет ничего прекрасного, даже живого ничего не осталось. Ты явно заслуживаешь большего. — А ты явно полнейший идиот, — неожиданно нежным голосом произносит она. Новое, уже более уверенное, прикосновение губ срывает ему последний предохранитель. Поцелуй словно вливает в него живительные силы. Внутри что-то прорастает сквозь пепел, расцветает на давно остывшем пожарище его души. Курт легко подхватывает Викторию, усаживая на стойку. Её губы скользят по его шрамам, будто исцеляя их, стирая гнетущую боль воспоминаний, а острые ноготки оставляют новые, те, которыми Курт будет дорожить всю отмеренную ему жизнь. *** Звёзды, игриво поблёскивающие в глубоком мраке небосклона, бесстыдно смотрят на Курта сквозь потолочное окно. Их не смущает ни его нагота, ни тихо спящая у него на плече девушка. Для них подобное зрелище далеко не ново, подозревает Курт. А вот он с трудом справляется с бьющимися внутри незнакомыми эмоциями. Пальцы крутят воображаемую сигарету — за настоящей он не осмеливается потянуться, боясь потревожить Викторию. Её покой и счастливый стук сердца за одну ночь стали для него смыслом дальнейшего существования. Он всё ещё в ужасе от осознания реальности всего произошедшего и понимания, что де Сарде совершает ошибку, всецело доверяясь ему. Он ещё не раз предложит ей одуматься, избрать более достойный и счастливый путь. Но вне зависимости от её решения, он впредь не покинет её и не предаст. Завтра же он пошлёт нахер Винбарра со всеми его подачками, включая полюбившийся протез. Руки чешутся взорвать к чертям роботизированную ногу прямо в офисе Винторогого, зря что ли Альфра снабдила его боевую конечность аварийным зарядом взрывчатки. Но теперь он не может позволить себе подобного. Курт давно не верит, что способен на любовь, но если де Сарде позволит ему остаться, чтобы защищать её, возможно, он сохранит то немногое, что ещё осталось от его души.