За вязью шрамов

Лучи полуденного солнца прошивали сосновую рощу, заставляя капли застывшей на стволах смолы сверкать яркими искрами. Терпкий запах хвои щекотал нос, а нестройные трели птиц множило эхо окружающих скал. Заметив показавшиеся из-за острых макушек красноватые гребни утёса, Курт повернул немного на запад – нужную ему узкую расщелину легко было пропустить. Погружённый в свои мысли, он не особо обращал внимание на умиротворяющий пейзаж, как вдруг неподалёку раздался встревоженный стрёкот сороки. Курт напрягся, но останавливаться не стал, и вскоре кожей ощутил цепко следящие за ним взгляды. Засада была подготовлена из рук вон плохо, а треск сухих игл под нервно переступающими от нетерпения ногами был слышен задолго до приближения к огромному валуну, покрытому ажурными наростами лишайников.Криво усмехнувшись и поудобнее перехватив заплечный мешок, Курт приготовился к нападению.  Они выскочили из укрытия с диким гогочущим криком. Первый же удар, пришедшийся в живот, заставил Курта согнуться вдвое и вырвал из груди сдавленный стон. На спину тут же прыгнули, больно цепляясь пальцами за кожу на шее, и завалили на колючий хвойный ковёр. – Сдаюсь! Я сдаюсь! Trocared! – хрипло засмеялся Курт, пытаясь высвободиться из удушающей хватки детских ручек. – Ya! Sin var cengeden! – Sin хорошую засаду устроили, ya? Ты испугался, patir? Мальчишки вмиг взобрались верхом на поверженную жертву. Гордость распирала их всё ещё по-детски пухловатые мордашки, а глазёнки сверкали от счастья. Курт сгрёб сыновей в охапку, грудью ощущая радостное биение их маленьких сердец. Он уткнулся носом в мягкие макушки, стараясь не поцарапаться об торчащие из волос тонкие побеги. От них пьяняще пахло сладким молоком и прелой листвой. – Я соскучился, разбойники, – выдохнул Курт и сжал тощие тельца с такой силой, что сыновья испуганно пискнули. – Нам тебя тоже не хватало, – раздался откуда-то сверху тёплый голос с приятно рычащими нотками. Курт задрал голову и встретился со взглядом кошачьих зелёных глаз. – С возвращением домой, minundhanem, – сквозь нежную улыбку произнесла Сиора и наклонилась. Её жадные поцелуи с горчинкой дикого мёда до сих пор перехватывали Курту дыхание. *** Одной рукой прижимая к себе Сиору, другой Курт пытался на ходу стряхнуть прилипшие к тунике иголки. Прозрачный сосновый бор сменился тенистым шатром леса пестрящим красно-охристой листвой, будто приветствуя его дома, в Ведрайсе. Сайдан и Бладлан скакали впереди: то исчезали в густых зарослях кустарника, то вновь вылетали на тропинку с громким хохотом, подняв в воздух очередную стаю потревоженных птиц. Курта неимоверно радовало, что оба мальчугана были удивительно похожи на Сиору: те же высокие скулы, смуглая кожа и вихры непослушных русых волос, отливающих на солнце тёплым золотом. От него сыновьям достались лишь серые, как грозовые облака, глаза. – Мы ждали тебя ещё с восходом, – шутливо боднула его в плечо Сиора. – Я уже начала волноваться. – Просто в лес забрел дальше, чем обычно. – Столько зим уже прошло, Курт. Может пришла пора перестать сбегать с праздника? Рука Курта медленно соскользнула с бедра жены. – Для меня это не праздник, и ноги моей там не будет, – жёстче, чем собирался, прорычал он. Сиора шумно выдохнула и сдвинула брови, но грубость оставила без ответа. Курт не знал, как она это делает. Как у неё получается воспринимать произошедшее с таким умиротворённым спокойствием? Пусть его жена и doneigad клана, ему всё равно не понять, как может она каждый год преподносить дары, отплясывать у огромных костров и восхвалять “новых богов”, зная всю правду о них?  Он медленно втянул носом горячий воздух, стараясь усмирить вскипающую внутри злость, но даже в трепещущей на ветру багряной листве ему до сих пор виделось пламя, рвущееся из сердца острова и кровь, заливающая подножье вулкана.  Кровь многих хороших людей.  Кровь многих его друзей. Альфра, отец Петрус, Зиглинда, стражи, навты – их кости и сейчас белели среди обугленных обломков скал. И он бы лежал среди них, если бы не его отчаянная дикарка. На своих острых плечах Сиора вытянула его из ада и выходила, несмотря на серьезные раны. Чем такой старый наёмник, как он, смог заслужить любовь этой дикой и прекрасной волчицы, Курт гадал и поныне. Но ради кого бьётся теперь его сердце, он твёрдо знал. Взгляд возвратился к жене. Тени скользили по её нахмуренному лицу, теряясь в волнах распущенных волос, которые по ночам он обожал наматывать на пальцы. В груди тут же сгустился тяжёлый ком. Курт притянул Сиору обратно к себе и прошептал в висок: – Ради тебя, Цветочек, я остался и принял сложившийся порядок вещей. Но забыть то что они сделали, забыть всех погибших – не проси меня об этом, minundhanem. Сиора улыбнулась ему с такой нежностью и пониманием, что у Курта сдавило горло. Тонкие пальцы любовно очертили шрам над его верхней губой прежде, чем обжечь горячим поцелуем. – Я никогда не хотела тебя менять, minundhanem. Я лишь пытаюсь облегчить твою душу. В твоей жизни было слишком много боли и ненависти. Пора оставить их и позволить себе счастье. – Ты и наши сорванцы – вот моё счастье. А обезумевшие мальчишки, возжелавшие стать богами и предавшие ради этого всех, кто в них верил – это моя вина. Сиора замерла, с задумчивостью смотря куда-то вдаль, прежде чем ответить. – А что если именно ты – причина того, насколько милостивыми и справедливыми они стали богами? На нашей земле много зим царит мир, а племена процветают. – Но какой ценой? Ответить Сиора не успела – налетевшие, словно голодные йоргланы, сыновья прыгнули им на шеи. *** Два мужских силуэта, сплетённых из ветвей и клочьев облаков, были с трудом различимы на вершине скалы. – Упрям, как и прежде, и настолько же слеп, – усмехнулся светловолосый завыванием ветра. – Как думаешь, он признает однажды наш дар? Увенчанная узловатыми побегами голова в задумчивости склонилась, наблюдая, как широкоплечий мужчина с лицом, иссеченным множеством шрамов широко улыбается, подбрасывая в воздух заливисто смеющегося сына. – Какая разница, брат? Главное, что он его принял!