За вязью шрамов

Пробуждающийся лес наполняла зелёная, ещё прозрачная, дымка молодой листвы, а к ветру уже примешалась тонкая сладость первых цветов. Боязливо подрагивая, они тянули свои радостно жёлтые и пронзительно синие головки из-под замшелых корней и последних островков грязного снега. Воздух в чаще ощущался густым и пьянящим. Раздобревшие от талой воды потоки ручьёв радостно журчали и напитывали сонную землю влагой, грязью чавкающей под сапогами. Путь лежал среди зелёных скал и намертво вросших в землю щербатых камней. Обтёсанные ветрами, словно острые клыки давно почивших чудищ, они встречали всех осмелившихся идти этой священной тропой. Сиора то и дело замирала, прикрыв глаза, и обращалась в слух. Лицо её в эти моменты озаряла такая одухотворённая улыбка, словно ветер нашептывает ей великие тайны мудрости. Она не шла сквозь этот весенний лес – она была его естественной частью. Курта же любой непонятный треск ветвей в чаще по-прежнему заставлял встревоженно напрячься. Да, он уже хорошо ориентировался в дебрях Ведрада и на сизых просторах травянистого Веншагано; научился охотиться на местных тварей и строить куполообразные хижины по всем традициям детей Тир-Фради; как ему казалось, весьма неплохо преуспел и в изучении местного языка, правда Сиора то и дело давилась улыбкой при его попытках самостоятельно изъясниться с соплеменниками. Но всего этого было недостаточно. Не смотря на месяцы, прожитые в племени Красных копий, Курт не чувствовал себя достойным быть частью этого народа. Не после всего того зла, что принесли на остров его настоящие сородичи. Словно в подтверждение этих мыслей, бок засаднило тянущей болью и Курт потёр грубый рубец свежего шрама, пересекающий четыре ребра. – Мы уже почти на месте. Не отставай. Глаза цвета ранней травы смотрели на него с такой нежностью, которой он тоже был явно не достоин. Вход в пещеру не выглядел особенным – узкая и немного косая расселина в скале, зияющая неприветливой тьмой. Но глубина окружающей тишины заставляла сердце забиться чаще, предупреждая о приближении к чему-то непостижимому. Нога Курта соскользнула с влажного корня и, ловя ускользающее равновесие, он невольно схватил Сиору за руку. Растерянность на веснушчатом лице быстро сменилась ободряющей улыбкой. – Не стоит волноваться, cairats. Уверена, духи будут милостивы и даруют благословение. – Ты же знаешь, Цветочек, не верю я во всё это, – беззлобно фыркнул Курт, большим пальцем очерчивая изгибы хрупкой ладони. – Couanem может помочь тебе примирится с прошлым, а может и приоткроет тайны грядущего. – Я и без всяких обрядов знаю, что моё будущее это ты. А в прошлом у меня, поверь, нет ничего, с чем бы я желал вновь столкнуться. – Сделай это ради меня, minundhanem. Для меня это действительно важно. Сиора всегда бесстрашно, и даже с любовью, смотрела в самую глубину его души – в ту самую тёмную, искорёженную часть, куда даже ему заглядывать было противно. Мысли о том, насколько много она видит, всегда пугали Курта, но отказать её пронзительному взгляду он не мог никогда. Холод, живущий под сводом скалы, покрыл кожу мурашками, а из глубины потянуло затхлой влагой и грибами. Узкий проход расширялся навстречу неясному свету, пока не превратился в большую залу, пол которой застилал густой, мутно-белый дым. В своде пещеры зияло круглое отверстие, и зеленоватые лучи солнца, пробивающиеся сквозь его замшелые края, лились на небольшой каменный алтарь. Взглянув на постамент, заставленный чадящими курильницами и чашами с разноцветными крупами, Курт с досадой представил, как несколько часов будет сидеть перед ним, от скуки цепляясь взглядом за каждую трещину и нарост на неровных камнях. Стоило вступить в лужу дыма, как тот словно ожил: заклубился у ног и потянулся вверх сизыми завитками, цепляющимися за одежду и руки незваных гостей. Дышать сделалось тяжело, в ноздри забился запах мокрых шишек и горьких трав. Курт закашлялся и, потерев нос рукой, заворчал: – Разве этот дым не помешает моему духовному просветлению? Или недостаток воздуха это тоже необходимая часть ритуала?.. Сиора? Неожиданно он понял, что больше не ощущает лёгкой тяжести её ладони, и принялся озираться, но кругом лишь сгущалась молочная пелена. Рука по привычке потянулась за мечом, и грудь тут же сдавило досадой – Сиора запретила брать с собой оружие, утверждая, что в пещере духов оно не понадобится. Курту оставалось лишь скрипеть зубами, злясь, что позволил уговорить себя и изменил главному принципу – верить только себе и острой стали. Дым тёк и смыкался вокруг ватным коконом. Тусклый свет сочился сквозь него со всех сторон, окончательно лишая Курта ориентиров. Он пытался звать Сиору, но голос тонул в плотной завесе. И вдруг, в белой её глубине заскользили кляксы размытых теней. Они хищно метались кругами, заставляя Курта отчаянно дёргаться вслед за каждым неясным движением. Устав вертеться на месте, он наугад попытался добраться до стены, но тут же врезался в острую кромку камня и упал на холодную, словно скованную коркой инея, землю. Тени сплелись над ним, обретая знакомые, плавленной сталью жгущие каждый его шрам силуэты. Взгляд выхватывал то одно, то другое, застрявшее в памяти лицо кошмара. Злобные оскалы, острые слова, мерзость липких касаний и острая боль безжалостных ударов. – Оставь их, – тёплый шёпот Сиоры коснулся уха. Курт обернулся на спасительный звук, но рядом по-прежнему не было никого. И только в глубине зыбкой завесы показался призрачный проблеск. – Не бойся. Оставь их позади. Они уже не могут тебе навредить, – голос искажался, становился тягучим и глубоким, но звучал всё же приятно. – Силы кошмарам даёшь лишь ты сам. Будто эхо давно забытых им слов. Отчего-то оно успокаивало бешено колотящееся сердце и влекло навстречу неясному свету. Дым оплетал липкими нитями паутины, и Курту приходилось разрывать их снова и снова, но каждый шаг заставлял жуткие тени меркнуть и рассыпаться на мутные клочья. Приближающиеся лучи обострились, прочерчивая сквозь дым контуры женского тела. – Сиора? – с надеждой прохрипел Курт. Всё его тело стремилось коснуться золотистого света, но проступающие сквозь него черты оказались ему не знакомы: высокие скулы, чуть вьющиеся тёмные волосы, угловатая горбинка носа и серо-голубые, как весеннее небо, глаза. Незнакомка плавно протянула руку, от которой Курт тут же поспешил отшатнуться. Добродушная улыбка изогнула тонкие губы и сквозь них тёплыми ручьями полилась песня. Звуки её сплетались в мягкие, покачивающие волны, которые несли с собой покой и защиту. Они укутывали шерстяным одеяльцем, ложились на губы сладостью молока и ласкали мягкостью нежных рук: Спи сладко, малыш мой, под яркой луной. Пусть ветер качает тебя, мой родной. Кошмарам пробраться не дам я к тебе И путь омрачить твой к счастливой судьбе. Ноги подогнулись, отказываясь держать отяжелевшее тело. Но колени так и не встретили каменный пол. Курт рухнул прямо во власть бережных объятий. Трогательный, еле ощутимый поцелуй коснулся лба и оборвал дыхание. – Ты так много пережил, мальчик мой. Прости, что меня не было рядом. Я не смогла тебя уберечь и сказать, как я тобой горжусь. Единым потоком слёз из Курта на волю вырвались и радость, и злость. Пальцы, сделавшись крохотными и нежными, отчаянно хватались за длинные локоны спутанных волос, а грудь жадно вбирала запах мыла с горчинкой дыма. Он сам не понимал, отчего изо рта вырывался вой, когда всё естество желало счастливого смеха. – Я благословляю тебя, сынок. Будь же счастлив вопреки всему и в память обо мне. Курт потянулся смахнуть с глаз жгучие капли и вновь порывисто прильнул щекой к тонкой руке. – Курт? Ты слышишь меня? – взволнованный голос Сиоры прорвался через громкую дробь сердца. Курт распахнул глаза. На щеках всё ещё ощущалась солёная влага, а внутри было непривычно легко. Сизый дым вновь низко клубился по полу пещеры, а холодные лучи солнца падали на бледное лицо Сиоры. Он осторожно коснулся её щеки, а ощутив под пальцами жар осязаемой плоти, крепко прижал к себе и уткнулся носом в жесткие, пахнущие лесной влагой волосы. – Я думал, что потерял тебя, – растерянно пробормотал он. – Ты никогда меня больше не потеряешь, Minundhanem, ведь сами духи благословили наш союз. Каждое прикосновение горячих губ ослабляло трясущую тело дрожь. Каждый порывистый поцелуй отнимал боль. Они ощущались, как самые трогательные признания. Как нерушимые клятвы. Как обеты их будущего счастья.