За вязью шрамов

Дерево под пальцами шероховатое и жёсткое, покрыто щербинками зарубок и мелкими занозами. Рубанок скользит, крепко зажатый в его сильных, мозолистых руках. Игривая стружка выползает, обнажая терпкий, смолистый аромат. В нём есть что-то светлое и уютное, напоминающее о детстве. О выструганной отцовским ножом деревянной фигурке коня. Всего несколько резких движений и следы нелегкой жизни исчезают с дерева, делая его невинно чистым и бархатно гладким. Жаль, так же нельзя убрать шрамы с души. Тяжесть и холод металла привычнее рукам. Его плавят, как огненный воск, плющат беспощадными ударами молота и закаляют в жестоком жаре горнила. Так сталь становится крепче. Также ковали и его. Стамеска режет замысловатые узоры. Они изящнее, чем раны на телах его врагов. Петли покрыты тенью патины. Они тусклее блеска золотых монет – цены его меча и верности. Острый запах лака неприятно щекочет ноздри, иглами оседая на языке. Он сразу вспоминает о боях, когда глотал любую бормотуху, что разъедала горло, лишь бы не чувствовать ничего внутри. Кисть ласкает древесину, оставляя после себя едва заметный, но навсегда меняющий её след. Внутри него подобно, слой за слоем, покрыто всё виной: за погибших, за оставленных, за безнаказанных. Палец очерчивает изогнутые бороздки вензеля, глубоко врезанного в крышку шкатулки. Ему в нутро её имя врезалось куда глубже. Просочившись сквозь стальную броню, и проникнув под зарубцованную плоть, оно сумело достичь всё ещё живой части его сердца. И заставить его страдать. Он надеется, что подарок придётся де Сарде по душе. Курт любит мастерить. Напоминать себе, что его руки способны на что-то ещё, кроме разрушения. Иногда поломанное удаётся починить и тогда в безвозвратно искалеченном сознание тихо щёлкает надежда. Надежда однажды примириться с прошлым, услышать прощальный стук вложенного в ножны меча и ощутить давно потерянное счастье, с медовым вкусом груши на губах.