И миска корма на столе

      Они не предполагали, что будут растить крупную собаку в городской квартире больше полугода.       К зиме Иша выросла в холке едва ли не в три раза, длинные лапы приобрели оленью грациозность, хотя до истинного доберманьего облика голенастому собачьему подростку ещё предстояло значительно прибавить в мускульной массе.       И избавиться от огромного количества дури, которая начала лезть из всех щелей, стоило щенку достигнуть полугодовалого возраста.       Съёмная квартира превратилась в поле боевых действий.       Вся деревянная мебель, до которой Иша могла дотянуться, была погрызана. Диваны разодраны, обои держались на честном слове и то только в тех местах, куда собака не дотягивалась. Хозяйка квартиры подняла такой вой, когда зашла проведать жильцов и увидела эту разруху, что Иша едва не покусала её от страха. В ходе разгоревшегося скандала Эдвард пообещал оплатить ремонт и убраться «вместе со своей псиной куда подальше» к новому году.       И всего этого можно было бы избежать, давно уехать в Ризенбург, если бы не аместрийская армия с её бюрократическими войнами.       Несмотря на то, что слово Стального Алхимика было далеко не последним в этой системе и на его общепризнанный статус народного героя, просто так отпускать ручного гомункула военные отказались. Помимо обыкновенной госпошлины на выдачу документов они поставили обязательное условие — Зависть будет способствовать армии в уголовном расследовании по делу о коррупции среди высших чинов и назовёт имена всех подельников Отца. И всё бы ничего, это Энви было сделать совсем не трудно — никаких угрызений совести по поводу «предательства» бывших союзников он не испытывал, между ними и гомункулами всё равно никогда не было солидарности, да и размер списка, хоть и был огромен, не стал бы помехой. Но, естественно, ни одному его слову не верили просто так, и каждое сказанное имя перепроверялось по многу раз, что, учитывая черепашью скорость документооборота в судебной системе, растянулось на месяцы походов в Главный Штаб и сотни дотошных, унизительных допросов.       И только дело начало близиться хоть к какому-то логическому концу — как главный следователь сменился с просто противного и душного на премерзкого. Новый полковник из следственного отдела оказался то ли любителем поиздеваться над допрашиваемым, то ли человеком с личной обидой на гомункулов. Иначе Энви никак не мог объяснить его пристрастия к ковырянию личных подробностей. Мало было этому Корвусу в красках расписывать все преступления, к которым он был причастен — он ещё и нарыл сверхсекретные записи двухсотлетней давности о создании его, Зависти, оболочки. Простая кукла из мяса для такой эмоции оказалась слишком слабым контейнером, и после трёх неудачных попыток вживления камня Отцу пришлось в срочном порядке придумывать, как создать тело, которое выдержит. Пришлось задействовать геномы множества живых созданий, далеко не только людей — так что Грид неспроста называл его «слепленным из мусора».       Ну и мерзость…       Энви передёрнуло от воспоминаний, и он съёжился как от холода, несмотря на то, что сидел на кафельном полу под горячим душем. Отвращение липким слоем осело на коже и отказывалось смываться водой. Он пытался содрать его ногтями с предплечий, с бёдер, с живота — и от этого действительно полегчало, но не надолго. Стоило жгучей боли отступить, а царапинам затянуться — напряжение вновь заполнило изнутри, от пустот между внутренностями до кончиков пальцев, вызывая противную тошноту и тахикардию в почти неуязвимом теле.       Но он пробыл в душе уже с час, ещё чуть-чуть — и Эд начнёт что-то подозревать…       Зависть выключил воду, глубоко вздохнул и прижался лбом к стене, дожидаясь, пока все последние капли не упадут на макушку. После, особо не заморачиваясь над просушкой волос, вышел из комнаты, всё ещё наполненной паром до потолка.       Эдвард лежал на диване, свесив голову с края сиденья, с прищуром читая какую-то приключенческую книжку, которую держал навесу. Он говорил, что хотел дать шанс «подростковой литературе», чтение которой в свои более юные годы упустил, предпочитая серьёзные научные тексты всякой не относящейся к цели чепухе. Теперь хотел наверстать упущенное, о чём, похоже, уже пожалел, судя по скучающе-презрительному выражению лица. — Господи, Энви, представляешь, какой бред!.. Они совсем… — Эд осёкся на полуслове, когда перевёл взгляд на любимого, и встревоженно подобрался, разбудив дремлющую в ногах Ишу, — Что-то случилось? Энви помотал головой и тут же поспешил смыться от дальнейших расспросов по типу «что с ебалом»: — Я пойду прогуляюсь, — он слегка удивился севшему голосу и тут же прочистил горло. Эдвард скептически посмотрел на часы. — В полночь? Зимой? — он захлопнул книгу и встал со скрипучего дивана, звякнув сталью по паркету, — Нет, я, конечно, рад, что ты решил начать выбираться из дома, но… Эд подошёл к гомункулу и приобнял его за плечи, игриво улыбаясь. — Что, опять тебя кто-то обидел? Рассказывай, — он почувствовал, как плечи собеседника напряглись и мелко задрожали, несмотря на то, что касался он очень ласково, и улыбка тут же сползла с лица Элрика, когда он столкнулся с полными презрения глазами напротив.       Энви рвано выдохнул и отстранился, отводя взгляд. — Мне правда очень нужно пройтись. Как взять и объяснить, что его тошнит от ощущения собственной кожи, натянутой на полусгнившее мясо с костями? И что даже любящее прикосновение напоминает о ничтожности и мерзости своего существования? Не скажешь же самому дорогому человеку, что он начал казаться предателем и злейшим врагом, что кажется, будто он возненавидел тебя и только и ждёт, как ударить побольнее, и потому ты и сам вот-вот готов отгрызть ему голову? Зависть знал, что чувства часто его обманывают, что всё порой не то, чем кажется, но он не мог избавиться от страха и сомнений, даже глядя на лицо, не знавшее ненависти вовсе.       С ним, должно быть, и правда что-то не так, не так что-то с его глазами, раз он не может даже разглядеть любви, о которой так мечтал. Может, он и впрямь не мог любить вовсе. Но сказать об этом — подписать себе смертный приговор и уж точно лишиться единственного, кому было до него дело. А это хуже смерти. — Возьми тогда Ишу с собой, — попросил Эдвард, протягивая поводок, когда Энви уже переступал через порог. — В смысле?.. — гомункул медленно развернулся, не спеша принимать протянутую аммуницию, — Зачем? — Да нагулять и хоть дурь немного из неё выгнать, а то совсем квартиру разгромит!.. Энви безучастно пожал плечами и взял свёрнутый брезентовый поводок. Иша, радостно завиляв задом при виде предвосхищающего веселье предмета, прошмыгнула за ним на лестничную клетку.       На улице было тихо, как только бывает в безветренный снегопад, когда кажется, будто затыкаешь уши лебяжьим пухом. В окнах мигали гирлянды, горели редкие свечи. Поводок Энви прицепить так и не удосужился, и Иша на радостях убежала к запретному плоду — помойке за гаражами. Там встретилась со сворой голодных бродячих собак, обгладывающих птичьи кости, и тут же дала дёру. Бродяги увязались за ней, подняв лай на всю улицу и нарушив предновогоднюю идиллию. Иша забежала за Энви и прижалась к его ногам, оскалив зубы и вздыбив шерсть на загривке. Трое самых смелых дворняг подбежали почти вплотную и начали их облаивать, но напасть не решались, чуя в человеке что-то неладное, и только бегали вокруг, вытаптывая свежий снег. Тогда Энви сам подошёл к одной и пнул её в облезлый рыжий бок, заставив отлететь на противоположную сторону дороги. Остальные тут же с визгом разбежались, а побитая собака, тихо поскуливая, проковыляла в ближайшую подворотню, где принялась зализывать огромную гематому.       Иша прижала уши к голове и взглянула вверх на Энви, виновато облизывая нос, но поймать его взгляд так и не смогла, и тогда просто продолжила идти за своим человеком, не отходя больше ни на шаг и тревожно оглядываясь по сторонам.       Она не могла понять, куда они так долго шли — ни разу не была в этих местах, ни разу не слышала этих резких запахов, не видела домов с дымящимися полосатыми палками. Было страшновато, непонятно, зачем только они пошли так далеко ночью? Если бежали куда-то, почему не взяли Эда с собой? Если искали еду, почему не обнюхивали помойки?..       Вместо этого Энви привёл её на какой-то тёмный пустырь между огромным домом с выбитыми окнами и лесом. Иша вытянула шею, принюхиваясь. Может, здесь было на кого поохотиться?..       Энви медленно опустился на свежий пушистый снег, погрузившись в него сперва ладонями и коленями, а потом и вовсе свернувшись в нём клубком. Холод тут же обжёг открытые участки тела, а Эдовы старые джинсы и красная толстовка быстро промокли насквозь, а снег и не думал останавливаться. Энви, правда, этого совсем не почувствовал, его тело словно задревенело — ни дрожь, ни мурашки на коже не достигали сознания, охваченного стыдом и ужасом.       Он не мог перестать гонять по кругу одни и те же мысли, не мог перестать гадать, правда ли Эду было смешно с того факта, что он переживал из-за совершенно заслуженной ненависти — или же мозг всё-таки надумывал лишнего?.. Может, втайне Эдвард и вовсе его… Нет, нет, этого не может быть. Точно.       Но как бы то ни было — ощущение доверия пропало что по отношению к Эду, что к себе. А больше и держаться-то было не за что.       Он даже скучал по тем временам, когда не имел никакой свободы выбора ни в принятии решений касательно своей жизни, ни в том, что должен был чувствовать. Когда всегда было понятно, кого ненавидеть и что делать. Тогда было тоже плохо, да, и безумно одиноко — но по крайней мере было проще и понятнее. Всё лучше тревожащей пустоты и бескрайней бездны под ногами.       Иша не могла унять тревогу тоже. Ей было не понять, чего Энви так боялся — он же такой большой и сильный! — но раз уж боялся, значит это было что-то действительно ужасающее. Но чего же они тогда застыли на месте?! Да ещё и на таком открытом месте, где не спрятаться, хотя они сами были как на ладони. В смятении она начала бегать по периметру пустыря, прислушиваясь к каждому шороху, каждому дуновению ветерка.       Они провели так час, или два — было всё ещё темно, но со стороны маленьких окраинных домов закричал первый петух. Иша совсем выдохлась и очень замёрзла. Отчаявшись найти врагов и прогнать их, защитить своего человека, она опустилась рядом на снег, прижавшись к спине Энви, скуля и дрожа.       Зависть вздрогнул, когда почувствовал, как что-то тёплое коснулось его со спины. С резким вздохом он развернулся, и подскочивший от испуга пульс заставил его вернуться в тело. А стоило ему осознать, что это всего лишь Иша, оцепенение покинуло мышцы полностью, вернув им прежнюю лёгкость и гибкость. Энви медленно выдохнул, чувствуя внезапный прилив энергии и лёгкое головокружение, и приподнялся на локтях. Иша тут же подскочила и начала остервенело облизывать его лицо, поскуливая и повиливая коротким хвостиком. Энви поморщился, отворачиваясь, чтобы она оставила в покое хотя бы глаза и губы. — Фу, какая гадость! — он засмеялся, аккуратно положив руку собаке на шею, чтобы погладить — и только тогда почувствовал, как сильно она дрожит, — Чёрт… ты совсем замёрзла…       Эдвард его убьёт, если с псиной что-то случится.       Гомункул подскочил и оглянулся, пытаясь понять, куда его занесло. Дымящиеся трубы заводов говорили о том, что они находились где-то на окраинах промышленного завода и, судя по близости полей, частных домовладений и лесополосе на краю пустыря, рядом с железной дорогой. До района, где они снимали квартиру, было часа два быстрой ходьбы, но в такой холод и в снегопад собака быстрее простудится, чем дойдёт до дома… Да и «быстрая ходьба» понятие растяжимое, особенно если идёшь с гомункулом, а Иша и без того дрожала и подкашивалась. Лучше бы им найти тёплое укрытие и подождать хотя бы до утра, отдохнуть, а потом уже идти домой.       Круглосуточное заведение в этих краях можно было найти только у вокзала. Туда-то они и отправились поскорее, перепрыгивая через занесённые снегом шпалы. Выход в город со стороны путей был закрыт высоким забором из рабицы, но Энви знал тут все дыры — забор не ремонтировали уже лет десять.       В город они вышли на самой окраине, не так уж близко к самому вокзалу, где было сконцентрировано огромное количество мотелей и кофейных забегаловок, куда-нибудь наверняка пустили бы и с собакой. Энви посмотрел на название улицы — до вокзала было идти ещё добрых полчаса, но делать нечего. В старых дворах у железнодорожных путей им точно не найти ночлега.       Не доходя трёх улиц до вокзала, Энви увидел горящие уютным жёлтым светом окошко и стеклянную дверь на первом этаже одного из более дорогих по меркам района домов. Вывеска над дверью, украшенная коваными виноградными листочками, гласила: «Кубок Диониса». Вход был довольно маленький и неприметный, свет горел лишь в одном принадлежащим бару окне, задрапированным неприлично дорогими шторами. Энви здесь ни разу не был, из чего сделал вывод, что заведение было дрянное. Было бы стоящее — он бы о нём точно прознал!       Впрочем, это было неважно, лишь бы с собакой пустили.       Дверь открылась с приятным позвякиванием металлических колокольчиков. Энви тут же принялся отряхивать снег с головы и плеч, а затем и с истерично дрожащей собаки, придерживая её за ошейник, чтобы не убежала прятаться в ближайший угол. Одинокий светловолосый бармен, с виду очень молодой, отвлёкся от протирания стаканов и с любопытством посмотрел на посетителя. За всю ночь это был первый посетитель, интересный, но доверия совершенно не вызывающий — весь мокрый с ног до головы, растрёпанный, промокшие волосы, висящие сосульками, рабочая собака без поводка… Одним словом, странный, не поймёшь, чего от такого глухой ночью ожидать.       Закончив отряхиваться, Энви встретился взглядом с барменом, откашлялся и спросил: — С собакой к вам можно? Парень за барной стойкой почесал затылок и пожал плечами. Особых правил по поводу собак в баре не было, а выгонять ночных посетителей обратно в холод, под снегопад было как-то неловко. — Проходите. Энви отпустил собаку, прошёл к комфортному кожаному диванчику в углу и вальяжно уселся на нём, откинувшись на спинку. Иша с опаской проследовала за ним, прижимаясь поближе к полу на полусогнутых лапах, и выжидающе взглянула на гомункула. Энви со вздохом закатил глаза и постелил на диван лежащий рядом плед. Они с Эдом приучили Ишу лежать только на покрывалах и одеялах, чтобы не пачкать саму мебель, и она не изменила этой привычке и в баре. Когда собака запрыгнула на застеленный диван и свернулась там калачиком, Энви накрыл её вторым пледом и только потом снова откинулся на спинку дивана.       Бармен застенчиво поглядывал на них, не решаясь предложить напитки явно измотанным, возможно, даже прячущимся от чего-то, ночным гостям. Чёрт его знает, кто к нему зашёл, вдруг это наркоман или ещё неадекват какой. Он на эту работу устроился всего пару недель назад, но уже с контингентом успел познакомиться. Ночью в бар на окраине города странные люди захаживали. Сегодня, правда, был будний день, и он надеялся что проведёт смену в тишине и спокойствии, один. Но не тут-то было.       Парень учтиво кашлянул и обратился к гостю: — Что заказывать будете? — А? — Энви вздрогнул и открыл глаза. Проклятье, он только расслабился и совсем забыл, что в баре не дадут сидеть просто так. Он ощупал карманы толстовки — благо, там нашлась пара купюр, и развернулся в сторону барной стойки: — Послаще что-нибудь есть? Бармен почесал затылок и развернулся к полкам рассмотреть ассортимент. — Ликёр? — вопросительно посмотрел на посетителя через плечо. — Не-не, что-нибудь попроще, — Энви поморщился, рассматривая отсыревшие купюры. Бармен вновь почесал коротко стриженный затылок, растерянно бегая взглядом по полкам: — Медовуха?.. — неуверенно предложил он, — Есть ягодная. — Во, давай её.       Энви переместился за барную стойку, ловко запрыгнув на высокий стул, и выложил мятые купюры на стол, пока бармен возился с бутылкой. Но Иша, заметив его отсутствие, тут же начала жалобно скулить и дрожать с утроенной амплитудой, и Энви пришлось с недовольным ворчанием возвращаться на диван. Бармен спрятал улыбку, потупив взгляд, и понёс открытую бутылку и пивную кружку к посетителю за столик. Там он не смог удержаться от того чтобы подойти поближе к породистой собаке и спросить у хозяина: — А можно погладить? — Валяй, — пожал плечами Энви. Иша только успела угомониться и уложить голову Энви на колени, как чужая рука на спине вновь её растормошила и она с недовольным ворчанием приподняла голову, опасливо оглядываясь на незнакомца. Бармен ойкнул и отдёрнул руку. — Тихо, — шикнул Энви и уложил голову собаки обратно, слегка придавливая её к коленям. Иша для виду поворчала ещё немного, потом вздохнула и успокоилась. Бармен продолжал переминаться с ноги на ногу, стоя у дивана, не зная, можно ли попробовать погладить собаку ещё раз или лучше извиниться и вернуться на рабочее место. Он любил собак, да и смена выдалась жутко одинокой и скучной, и ему не хотелось возвращаться к бессмысленному натиранию стаканов или прослушиванию единственной ночной радиостанции.       Энви посмотрел на него и подумал, что был примерно в таком же настроении и потому, вылив половину бутылки в кружку, протянул её молодому бармену со словами: — Хочешь? Мне всё равно много будет. Парниша улыбнулся и закивал головой, присаживаясь на противоположный конец дивана.       Часы с кукушкой пробили четыре утра. Энви отпил из горла, почёсывая собаку за ухом и рассматривая интерьер, весь в жёлтых и деревянных тонах. Помещение было, сразу видно, не из лучших, что владельцы усиленно пытались компенсировать дорогой мебелью и люстрами. Как игроки в покер, когда делают хорошую мину при плохой игре.       Прямо как… — Хочешь, сыграем во что-нибудь? — из размышлений его вырвал голос бармена, выпившего уже половину кружки, — В покер, например? Зависть недовольно поморщился. Он терпеть не мог покер — всегда проигрывал Жадности, который, в отличие от него, мог не реагировать на выпавшие ему карты так бурно. — А что, другого ничего нет? Бармен пожал плечами: — У меня только карточная колода с собой. Энви со вздохом согласился на покер. Всё равно до утра делать было нечего — снег за окном продолжал валить.       Играли они на маленькие карамельные конфеты, которые бармен достал из вазочки на столике. Удивлению и радости гомункула не было предела, когда к концу третьего раунда он впервые в жизни остался в выигрыше — с неплохого размера пригоршнью конфет! Парень был либо совсем дурак, либо точно поддавался!.. — Ха-ха!.. — Энви с довольной улыбкой отправил одну карамельку в рот, — Ты специально что ли? Так от конфет хотел избавиться? — Да нет, почему же? — пожал плечами бармен, чуть-чуть раздосадованный проигрышем. — Ну не знаю, — Энви разгрыз конфету, стоило ей начать уменьшаться, — Я не умею играть в покер. Мне всегда говорили, что у меня все карты на лице написаны. — Ну, — молодой бармен встал с дивана, — Я-то об этом не знал. Вдруг ты бы специально притворялся, что у тебя всё плохо, когда сидел бы с тузами? Бывает, люди так обманывают. Да и вообще, я всегда больше за своим выражением лица слежу, чем за чужим!.. Энви задумчиво хмыкнул, разворачивая вторую конфету. — У меня смена часа через два заканчивается, — предупредил бармен, посмотрев на часы, которые показывали без пятнадцати шесть, — Пойду покурю. — О, а лишней сигареты у тебя найдётся? — оживился Энви. — Найдётся, пошли, — улыбнулся бармен, снимая свою куртку с кованой вешалки у двери.       На улице, казалось, стало ещё тише. Подходило шесть утра, но снег так и не думал останавливаться, а небо и не думало светлеть. Энви подождал, пока ему подожгут сигарету, и сразу же начал курить в затяг. Никотин ударил в голову, а изнутри согрела регенерация — всё это очень расслабляло. — Слушай, а вот если бы… — он неуверенно обратился к своему невольному ночному спутнику. Так глупо было просить совета у человека, но молчать уже не было сил. Да и с этим парнем он больше никогда не встретится, так что можно позориться, сколько душе угодно, — Ты был бы в чём-то очень сильно виноват, и тебе бы дали шанс на то, чтобы исправиться, но только если ты поможешь наказать кого-то, кто сделал то же самое… Думаешь, это сделало бы тебя ещё более виновным? Самозванцем, лицемером? И справедлив был бы тот, кто тебя за это возненавидел?       Бармен ошеломлённо захлопал глазами, и забыл о сигарете почти на целую минуту, внимательно разглядывая собеседника. Он задал очень уж специфический вопрос, об очень уж специфической ситуации, которую точно не придумаешь просто так для поддержания беседы. Он начал лихорадочно думать, что за человек был перед ним — явно кто-то с историей противоправных действий, но о степени преступлений оставалось только догадываться. Но, вроде, они неплохо ладили всё это время, и он не был уверен, стоит ли начинать волноваться.       Рассудив, что личные истории посетителей и степень их опасности — вовсе не его дело, юноша наконец сделал очередную затяжку, всерьёз задумавшись над ответом. — Полагаю, нет, — бармен сделал очередную затяжку, — Если бы я помог предотвратить что-то плохое, в чём сам был виновен, то, думаю, заслуживал бы прощения. Ну, или хотя бы поблажек. Это же в первую очередь во благо других людей, а не ради того, чтобы показать своё превосходство над другими виновными, верно? — Ага. Точно, — Энви потушил сигарету о снег на краешке урны. — Впрочем, и обижаться на того, кто меня ненавидит, я бы не стал, — бармен повторил за ним и выбросил окурок, — Это его право, если я причинил ему боль. Но и на справедливость его чувства влиять не должны, да же? Так что пусть обвиняет только в том, что касается твоего… ой, моего преступления, но не того, что я делаю для искупления. Энви многозначительно промычал, затем молча проследовал за юношей обратно в бар.       Иша, оказывается, стояла и скулила под дверью всё то время, что они курили, а когда увидела Энви, тут же набросилась на него с лобызаниями — Фу-у-у, да что ты как липучка!.. — Энви отпихнул собачьи лапы с груди, но не отказал ей в том, чтобы почесать за ухом. Бармен умилённо посмеялся и тоже погладил собаку по спине. — Я побуду до рассвета, ладно? — спросил Энви, взглянув на часы ещё раз. — Конечно.       В покер больше играть не хотелось, и, чтобы занять себя, Зависть решил немного поизучать бар. Он подошёл к главной гордости заведения — «музыкальной стене», увешанной виниловыми пластинками и расписными южными гитарами. Тут же на столике стоял дорогой граммофон какие-то неизвестные ему инструменты, некие деревянные коробочки с металлическими язычками. — А это что за штука? — Энви взял одну коробочку и повертел её в руках, рассматривая со всех сторон. — Калимба, — ответил ему бармен, — Я сам не музыкант но, говорят, если знаешь ноты, на ней очень легко играть. Энви присмотрелся к металлическим язычкам — на них всех были выгравированы цифры. Он дёрнул за тот, что был с цифрой один, а затем на цифру восемь. Прозвучали одинаковые ноты в разных регистрах, а значит, получалась октава, и ноты были попросту пронумерованы в порядке гаммы.       Гомункул улыбнулся, уселся на диване рядом с доберманом и начал подбирать простые мелодии на звонком, как колокольчик, инструменте. Бармен принялся шуршать по хозяйству: собирать немногочисленный мусор, оставленный ещё днём, протирать и без того чистые столы, а затем пол, на котором они вдвоём наследили, зайдя с улицы. Так они и встретили рассвет — под мелодичный звон калимбы, шуршание тряпки то по дереву, то по стеклу стаканов, да под мирное похрапывание собаки.       Затем они распрощались, так и не узнав имён друг друга.       И только на пути домой, встретив первого утреннего прохожего, испугавшегося собаки, Энви обнаружил, что где-то потерял поводок. Видимо, оставил его на том пустыре — и пришлось вести Ишу прямо за ошейник.       До дома они добрались часам к девяти. Снег к тому времени уже прекратил, но небо так и оставалось низким и пасмурным.       Дома их встретил злой, невыспавшийся Эдвард, который принялся отчитывать гомункула, как только перестал миловаться с собакой, безумно обрадовавшейся их воссоединению: — Где тебя, блять, носило?! — возмущённо всплеснул он руками, — Я тебе даже собаку дал, чтобы ты головой думал, прежде чем упёздывать чёрт пойми куда, а ты и её подверг опасности!.. Что если она из-за тебя заболеет?! — Ну прости, — Энви обвился вокруг торса бывшего алхимика, виновато строя щенячьи глазки, — Прости, пожалуйста. Я следил, чтобы она не мёрзла, мы были в баре. Эдвард с усталым вздохом обнял гомункула в ответ. — Это ты оттуда столько конфет украл? — он кивком указал на набитые цветными карамельками карманы толстовки. — Это я не украл. Я выиграл! — Ага, конечно, — фыркнул Эдвард, — И что это за азартная игра такая, где конфетки выигрывают? Вышибалы со шпаной в подвале? Энви картинно закатил глаза. — Да иди ты, — он отстранился от Эда, — Совсем в меня не веришь! Почему сразу в подвале?! Эдвард рассмеялся, обвивая его руками. — Придурок, — он быстро поцеловал Энви в лоб, — Конечно, верю. Зависти было мало его невинных ласк, и он потянулся к губам Эдварда. Тот охотно, хотя и слегка лениво ответил на поцелуй, а после со вздохом уронил голову Энви на плечо. — Я очень устал, — пробормотал он, — Так что, надеюсь, ты согласен проспать целый день. — Ну-у-у, скучный ты, — поддразнил его Энви, хотя предложение Эда ему и понравилось — он был и сам измотан.       Они легли с двух сторон от Иши, которая времени не теряла и уже развалилась посреди кровати. — Ты в порядке? — участливо спросил Эдвард, подкладывая локоть под голову.       Энви кивнул. После ночи в баре ему и правда полегчало. До него дошло, что Корвус, скорее всего, даже не пытался его шантажировать. Вряд ли он вообще представлял, какой эффект возымеет на гомункула информация о его происхождении — они не были настолько хорошо знакомы, чтобы он знал о его чувствах. Но даже если Корвус и пытался его как-то прижать — Энви имел полное право не переживать и не вестись на провокации, потому что желания и эмоции Корвуса никакого отношения к делу не имели, что бы там самому Энви, привыкшему совсем к другой расстановке приоритетов, не чудилось. — Это хорошо, — выдохнул Эд и улыбнулся, — Но ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне в случае чего, верно? Энви прикусил щёку, скрывая довольную улыбку, и потянулся за очередным поцелуем.