И миска корма на столе

      Первая неделя совместной жизни с собакой была сущим адом. По крайней мере для Эдварда Элрика, на чьи плечи легли все заботы о её туалете. Благо, собака ему попалась очень сообразительная, быстро понимающая, что от неё требуется. Тем не менее, Эду приходилось каждый день вставать в пять утра и идти с щенком на улицу, кормить зверька завтраком, потом умываться, завтракать самому, спешить на работу в Штаб, бесцельно отсиживать там полный рабочий день и, возвращаясь вечером, убирать пелёнки и снова гулять с собакой. Вечером у него едва хватало сил на то, чтобы умыться, о том, чтобы нормально поговорить с Энви и уделить ему побольше персонального внимания, не шло и речи. Днём, в его отсутствие, щенок не голодал и не скучал — Эд был благодарен гомункулу и за это. Учитывая опыт заботы о беззащитных существах каждого из них, Элрик считал подобное разделение обязанностей вполне справедливым. Оно и для щенка так будет гораздо безопаснее, поэтому Эдвард взял на себя практически весь уход без единого сожаления. И когда ранним субботним утром его разбудил отчаянный собачий скулёж и мокрый язык, норовящий залезть прямо под веки — он не расстроился. Отточенным движением Эд соскочил с постели, натянул брюки и замызганный свитер, подхватил щенка на руки и отправился во двор.       За пятнадцать минут его отсутствия Энви уже успел встать. Или он сегодня не ложился?.. Эдвард не мог вспомнить. Крикнув в сторону кухни «доброе утро», Элрик пошёл умываться. Взглянув на себя в зеркало, он с ухмылкой подивился новому украшению своего лица — глубоким синевато-фиолетовым кругам под глазами, ни дать ни взять вечерний макияж! Только не с той стороны век.       Но собака определённо стоила всех усилий. Даже сейчас, пока щенок ещё был косолапым несмышлёнышем, он безумно радовал Эдварда одним своим присутствием — каждым неуклюжим шажочком, каждой шерстинкой, своей радостью при встрече и безграничной привязанностью. Пока алхимик нежился под струями тёплой воды, к нему пришло внезапное осознание одного неприятного факта.       Они ведь так и не придумали щенку кличку! — Энви! — заорал Эд на всю квартиру, выйдя из ванной с белым полотенцем, небрежно накинутым на плечи, — Энви-и-и, блин!.. Зависть отвлёкся от газеты и недовольно воззрился на сожителя, когда тот объявился на пороге кухни. — Мы же так и не дали ей имя!.. — обеспокоенно обратился Эдвард к раздражённому гомункулу. Саму собаку этот факт, конечно, никак не печалил — она с аппетитом чавкала кормом в углу кухни и даже не подозревала, что один из её людей чувствует себя перед ней сейчас виноватым. — Ну, — Энви демонстративно стукнул кружкой с кофе по кухонному столу и ядовито сощурился, — Может, появляйся ты дома чаще…       Эдвард сделал глубокий вдох. Закрыл глаза. Медленно выдохнул. Его голова готова была взорваться. — Господи, дай мне сил… — шёпотом взмолился алхимик. — Чё ты там бормочешь?! — озлобленно рявкнул гомункул. — Ничего, — как можно спокойнее ответил Эд, — Кофе, спрашиваю, последний сварил? — кивнул он в сторону чашки, вокруг которой образовалось кольцо из пролитых капель. — Ну да… — буркнул Энви. Щенок к тому времени завершил свою трапезу и подбежал к Эдварду, счастливо виляя хвостиком, чтобы облизать его ноги. Алхимик присел на корточки, чтобы потрепать малыша по голове, и заодно дать любопытному языку вылизать ладони. Имя подождёт. Сперва надо было как-то разрулить ситуацию с гомункулом, чтобы не получить в скором времени очередной скандал с разрывом отношений… — Пошли тогда на рынок вместе сходим? — обратился он к Энви, который, по своему обыкновению, ютился с ногами на стуле в замысловатой позе. Зависть снова недоверчиво прищурился. — Ну, тогда собирайся, — хмыкнул он, не понизив градус яда в голосе ни на йоту. — Да мне только майку накинуть, ты собирайся! — парировал Эд. — Пф, — Энви спрыгнул со стула, красные вспышки, подобные тем, что пляшут у усов трамвая, опоясали его тело, и в следующий миг на кухне уже стоял кудрявый веснушчатый юноша, высокий — головы на две выше оригинального облика Зависти.       Собачонка истерично взвизгнула, прижалась к ногам Эда и оттуда принялась усердно облаивать гомункула. Куда делся её второй человек?! Что с ним стало?! Почему его запах исходит от какого-то незнакомца?! Он что, сожрал Энви?! Монстр! Когда он только успел ворваться в квартиру?! Но ничего, сейчас Эдвард с ним разберётся и спасёт и её, и Энви!..       Гомункул машинально дёрнулся в сторону от взбесившегося животного, пока не вспомнил, что перед ним всего лишь маленький щенок. — Да я это, я! — недовольно цокнул он, положив руку на сердце. Он заглянул напуганной собаке прямо в глаза и для пущей убедительности вновь принял свой облик, — Вот он я, видишь?.. Собака неистово взвыла, запрокинув морду к потолку. Эдвард расхохотался и уселся на пол — на ногах ему в этом цирке было не удержаться. — Каждый раз одно и то же… — устало вздохнул Энви и принял чужое обличье снова. Собачонка вновь зашлась лаем. — Дурная ты, что ли?.. — развёл руками гомункул и превратился обратно. Эдвард заливался на полу беззвучным хохотом и держался за живот. Щенок заскулил — ей было никак не понять, что происходит. Быть может, глаза обманывали её? Иначе с чего она видела разных людей на одном и том же месте, притом ещё и одинаково пахнущих?! И кто из этих людей настоящий обладатель запаха?! Кто вообще был перед ней?! Зависть опять превратился в кудрявого юношу. В третий раз собака уже не лаяла, лишь испуганно прижала уши и заскулила. Энви вернул своё обличье и опустился перед животным на корточки. Завидев своего знакомого, с которым сегодня творилось что-то невообразимо странное, щенок всё же осмелился к нему подойти. Она потянулась носом к гомункулу, внимательно обнюхала ладонь — вроде всё в порядке, разве что запах кофе пропитал кожу, но он был повсюду на кухне. Собака, не переставая скулить, принялась вылизывать пальцы Энви. Ей так не хотелось, чтобы он уходил и терялся!.. Что за беда с ним?! И откуда всё-таки третий человек?..       Энви медленно, не меняя положения в пространстве и не прекращая почёсывать щенка за ухом, сменил облик вновь. В этот раз собачонка не стала на него бросаться, лишь прижала уши и заскулила — и то ненадолго. Похоже, её человек был оборотнем! — Ох, ну и дура, — со вздохом поднялся гомункул. — Действительно, как же ей не знать, что её хозяин умеет менять облик? Это же така-ая очевидная вещь, — саркастично протянул Эд. — У тебя что, какие-то претензии? — ядовито прошипел Зависть. Эдвард сжал виски и тяжко вздохнул. Честное слово, его эти двое до мигрени доведут… — С чего ты вообще решил вдруг превратиться? — недоумённо нахмурился Эд. — Потому что мой облик слишком крут для того, чтобы шататься в нём по рынкам, — самодовольно ответил Зависть, небрежным движением руки откидывая длинные пряди волос. Он сделал это машинально — и даже не вспомнил, что никаких прядей у него уже нет. Эдвард прыснул и расхохотался. Энви смущённо кашлянул и скрестил руки на груди. — Короче, собирайся давай!.. — буркнул гомункул.       Эдвард, продолжая тихо посмеиваться, ушёл в спальню. Собачонка, тревожно оглянувшись на Энви в облике кудрявого юноши напоследок, проследовала за ним. Там она практически вслепую добрела до своего одеяльца, неуклюже потопталась по нему кругами и со вздохом улеглась. Впечатлений с самого утра на её голову свалилось — просто кошмар!.. Срочно надо было поспать.       Элрик, тем временем, натянул брюки и белоснежную рубашку, завязал волосы в хвост, взлохматив мокрую чёлку, и покинул уютную тёмную комнату, потрепав щенка за ухом перед уходом. Энви уже ждал его у входной двери, меланхолично рассматривая старую пыльную люстру на потолке. Увидев парадно наряженного партнёра, он заинтригованно приподнял бровь, но от комментариев воздержался, за что Эдвард его мысленно сердечно поблагодарил. Хвала небесам, Зависть избавил его от очередной порции сарказма.       Достаточно было того, что его новый облик был выше Эдварда на две головы. — А мелкую что, одну оставишь? — спросил Энви, кивнув в сторону спальни. — Ну да, а что? — пожал плечами Эд, — Мне кажется, она уже привыкла к дому и может побыть одна часок-другой… — Ну-ну… — ухмыльнулся гомункул. Эдвард цыкнул языком. — Ну не тащить же её с собой на рынок!.. — недовольно пробасил алхимик. — Конечно-конечно, — елейно протянул Энви, продолжив ухмыляться. Эдвард на его едкие комментарии лишь закатил глаза и молча вышел из квартиры, обиженно развернувшись на каблуках. Энви ловко проскользнул в щель уже закрывающейся двери следом за алхимиком.       До рынка они шли практически молча. Эд всё ещё был немного на взводе из-за зарождающегося конфликта, и потому опасался что-либо говорить, дабы не эскалировать ситуацию. А Энви был слишком занят тем, что внутренне крысился на прохожих, оценивая каждого брезгливым прищуренным взглядом.       Лишь у самого входа на рыночную площадь гомункул задержался, чтобы рассмотреть банду уличных музыкантов. Их было трое — молодая белокурая певица, худощавый и весьма недурно играющий гитарист и выдумщик-барабанщик, приспособивший в качестве инструмента старую металлическую бочку и деревянные ящики. Девичий голосок едва пробивался сквозь шумную толпу, но даже так ей удалось собрать дюжину с лишним людей. Они подпевали, хлопали в ладоши и охотно бросали монетки в раскрытый гитарный чехол. Музыканты были не дураки — они знали, что на рынке люди расстаются со своими деньгами куда охотней, и за один вечер можно было с успехом собрать себе денег на ужин в кафе с друзьями…       Если, конечно, их не повяжут раньше. Содержание-то песен было весьма провокационным — молодые люди исполняли песни на стихи поэтов, выступавших против войны в Ишваре ещё годы назад. Многих из них Зависть пересажал лично.       Их, к слову, до сих пор так и не выпустили — гомункулы гомункулами, но люди и сами расставаться с властью не спешили. Грумман, временно исполняющий обязанности фюрера, остановил все внешние конфликты и потихоньку начал налаживать торговые отношения с соседями, но вот раскручивать внутренние «гайки» не спешил. Цензура сохранялась на прежнем уровне, политических заключённых продолжали держать за решёткой, а военных преступников наказывать не спешили. Оно и понятно — иначе пришлось бы пересажать половину Штаба, в том числе самых доверенных лиц и себя самого. Да и как объяснить общественности столь внезапную смену курса они до сих пор не придумали. Не расскажешь же людям правду — про гомункулов, про философский камень, про коррупцию, про кровавые жертвы… про то, что вся страна плясала под дудку одного ненасытного безумца под молчаливое согласие жадных до власти и мечтающих о бессмертии высших армейских чинов.       Общественность, в свою очередь, тоже начинала что-то подозревать, чуя повисшую в воздухе неопределённость и расползающийся по швам имидж армейской власти. Людям хотелось перемен, новшеств, исцеления — свободы.       «Интересно, как они выкрутятся на этот раз», — не без злорадства подумал Энви. Будь у власти Отец, он бы давно приказал ему этих музыкантов заткнуть, запугать, а если будут сопротивляться — запереть за решёткой, как соловья в клетку… или того хуже. Будет ли Грумман поступать так же?..       …а впрочем, это было уже совсем не его дело.       Если, конечно, Грумман не решит приспособить для своих целей оставшихся в живых гомункулов. В таком случае… — Эй, ты чего застыл? — Энви почувствовал, как его очень настойчиво дёргают за рукав светло-зелёной куртки, — Тебе так песни понравились? Гомункул опустил взгляд на своего неизменно жизнерадостного партнёра и задал ему встречный вопрос: — А тебе? — Мне? Очень! — улыбка Эда стала ещё шире, — Они так здорово поют! И стихи эти я очень люблю.       Энви многозначительно промычал. — Хочешь, останемся и послуша- — Нет.       Эдвард застыл на пару секунд, слегка сконфуженный и даже чуть обиженный столь резким отказом. — Как знаешь, — он пожал плечами и продолжил молча идти к чайно-кофейной лавке. Энви всё в том же гробовом молчании проследовал за ним.       Лавка встретила их экзотическими украшениями из Сина и прочих восточных стран, сногсшибательным ароматом кофе и чайных купажей. Продавщица поприветствовала их воркующим голосом, но, наткнувшись на враждебный взгляд от одного из юношей, помогать с выбором спешить не стала. Эдвард с улыбкой развернулся к гомункулу, которого до сих пор с трудом мог воспринимать в чужом облике, и спросил у него: — Какой кофе ты любишь? Ходи бы Энви с ним за покупками раньше, Эд бы это уже давно выяснил и запомнил. Но гомункул появляться на людях не любил и в домашней рутине принимал совершенно минимальное участие, а отдельный разговор о предпочтениях в напитках они никогда не заводили. — А какое тебе дело… — буркнул Энви, рассматривая ногти. У Эдварда дёрнулся глаз, он сделал глубокий вдох, чтобы не сорваться. И решил пойти ва-банк. — Ну и ладно, — пожал алхимик плечами, — Раз тебе всё равно, возьму Кретский. Энви тут же оживился, возмущённо охнул и схватил Элрика за руку прежде, чем тот успел дотянуться до упаковки на полке. — Даже не думай!.. — нежный кудрявый юноша оскорблённо скривился в манере небезызвестного завистливого гомункула, — Элрик, у тебя что, совсем вкуса нет?!. Это же самый дрянной кофе на планете!.. Эдвард внутренне ухмыльнулся и возликовал. Бинго.       Однако на его лице и мускул не дрогнул. Алхимик лишь невинно захлопал глазками, изображая неподдельное удивление. — А что в нём такого? — недоумённо спросил он, пожав плечами во второй раз, — Кофе как кофе. Дешёвый, к тому же. Энви зашипел не хуже змеи и выставил руку между Эдвардом и полкой с товарами. Элрик покорно отошёл, уже не скрывая победоносной ухмылки, и встал чуть в отдалении. Зависть тем временем схватил упаковку с полки повыше, пробежался взглядом по этикетке и, удостоверившись, что этот кофе был выращен в самом жарком регионе Аэруго, передал её Эду. Тот для пущей убедительности взял пачку в руки и повертел её перед глазами, рассматривая со всех сторон и протягивая восхищённое «О-о-о», словно никогда в жизни такого сорта кофе не видел. Энви фыркнул и закатил глаза, но от Эдварда не укрылась его лёгкая самодовольная полу-ухмылка. А значит, операция по экстренному поднятию самооценки у гомункула прошла успешно. И когда парни выходили из магазина, Энви уже драматично бубнил в своей обыкновенной манере: «Какой позор, чтобы я — и таскался по рынку, как какая-то мамашка средних лет!..» Эдвард лишь тихо беззлобно посмеивался и качал головой, улавливая из приглушённой неразборчивой речи гомункула лишь отдельные слова и побалтывая лёгким бумажным пакетом с кофейными зёрнами в руке.       Домой они не пошли. Погода в Централе уже какую неделю стояла чудесная — апрельские ветра и ночные заморозки давно покинули город, а майские грозы ещё не подоспели, и горожане наслаждались тёплым весенним солнышком и цветением деревьев. Они гуляли вечерами напролёт, заполняя набережную пестротой платьев, сладостью духов и лаской речей. Уличные мороженщики радовались открытию сезона продаж, владельцы речных яхт снимались с пристаней, отправляясь в первые в этом году светские прогулки по воде.       Энви и Эдвард тоже поддались соблазну и взяли себе по мороженому, уютно устроившись с вафельными рожками на берегу, у самой воды. Здесь было тихо и безлюдно, только мелкие речные чайки кричали над головами да утки тихо покрякивали, копошась в зарослях на берегу.       Энви откусил полшарика клубничного мороженого за раз, задумчиво разглядывая сверкающую воду и снующих вокруг птиц. Эдвард поёжился. У него зубная эмаль заболела от одного только взгляда на это издевательство над мороженым. — Фу-у-у! Ты что, чокнутый?! — Элрик наигранно испугался и отодвинулся от гомункула, как от сумасшедшего. Энви приподнял бровь и усмехнулся. — Пиздец, — сказал он, едва закончив пережёвывать кусок хрустящего вафельного рожка, — Это говорит мне человек, который взял себе сырное мороженое. Эдвард прыснул и расхохотался.       Энви с опаской оглянулся по сторонам и, никого не заметив, вздохнул и принял свой обычный облик. Одежда на нём сразу стала смотреться мешковато — каковой и должна была быть изначально. Эд улыбнулся. Со знакомым лицом находиться стало гораздо комфортнее. — Так вот!.. — Эдвард отряхнул ладони от вафельной крошки и смял салфетку, через которую держал рожок, — Как щенка-то назовём?! — Мне всё равно, — Энви приобнял себя за плечи и сгорбился, подтянув колени к себе. Эдвард обеспокоенно нахмурился и подвинулся ближе к любимому, но тот всё ещё избегал контакта. Он чуть наклонил голову, пытаясь поймать взгляд партнёра, и участливо спросил: — Почему? — Это твоя собака, ты её и называй, — буркнул Энви, бесцельно разглядывая горизонт.       Эдвард молчал какое-то время, прежде чем тихо возразить: — Я думал, мы будем растить её вместе.       Энви ничего не ответил на это, а спустя очередную продолжительную и тяжёлую паузу и вовсе решил сменить тему, с претензией обратившись к алхимику: — Ты что-то долго увольняешься с работы.       Эдвард вздохнул и уселся поудобнее, вытянув ноги на траве и отставив руки назад, за спину, в качестве опоры. — Да мне всё никак не выдают на тебя документы.       Энви вздрогнул, оглянулся на Эда через плечо и спросил, опасливо нахмурившись: — Какие ещё документы? — Ну, паспорт там, все дела… — ответил Эдвард, наклонив голову к плечу и побалтывая ступнями из стороны в сторону. — В смысле паспорт? — Энви недоумённо заморгал, — Зачем?!. — Ну чтобы тебя не могли просто так привлечь к какой-нибудь… незаконной деятельности, — с грустью поморщился Элрик, — Чтобы у тебя были юридические права и свободы, как у всех. И защита, в случае чего…       Зависть аж в лице переменился — он был услышанным не то что шокирован, а, скорее, выбит кувалдой из собственного мозга. Он не мог даже мысль сформулировать и в голове на какой-то момент стало по-настоящему пусто — в ней просто не было механизмов для реакции на подобные новости. Он подполз ближе к Эдварду и вцепился ему в плечи, лишь через несколько мгновений найдя, что сказать: — Ты что, спятил?!. Да кто ж… Кто ж тебе такое разрешит!.. Он заглянул Эду в глаза, в эти честные, полные решимости и смелости глаза, и нервно рассмеялся: — Нет, я знал, что ты безбашенный, но чтоб настолько!..       Он хотел, чтобы вышло саркастично, но голос предательски сорвался, а к горлу подкатил тугой, противный ком. Эдвард тут же обвил его руками, крепко прижимая к себе. — Не переживай, — успокаивающе прошептал он, поглаживая Зависть по спине, — Я разберусь. — А если нет? — Энви поднял на него заблестевшие от подступивших слёз глаза, — Если у тебя ничего не получится? Эдвард вздохнул. — Мы в любом случае уедем отсюда, как только я уволюсь, — заверил он Энви, уложив его голову себе на плечо, — Уедем ко мне домой, в Ризенбург. Никто нас там искать не будет, в столице своих дел полно. Энви бездвижно лежал у Эда в объятиях, рвано дыша. — А если даже и будет, я тебя защищу. Пошли они к чёрту, никто тебя опять в это дерьмо не втянет, — он сжал Зависть крепче и поцеловал его в макушку, — Всё будет хорошо…       Энви ничего не ответил. Он не хотел признаваться даже самому себе в том, что, возможно, до сих пор хотел быть втянут в политику, в войну, в шпионаж… во что угодно, что могло бы дать ему почувствовать себя важным, полезным и функциональным.       В конце концов, в мирной жизни он был абсолютно чужим. Ничто не вызывало у него прежней радости и азарта, как бы он ни старался притворяться спокойным и счастливым. В мирной рутине его поджидала только пустота и отверженность.       Но и вернуться к прежней жизни он тоже не мог — страх и боль её последствий были слишком велики, необратимо велики, да и какой дурак полезет в один и тот же капкан дважды?       Ну как после этого что-то могло быть хорошо? Груз неопределённости был слишком невыносим, чтобы поверить в это. — Я не знаю, что мне делать, — в конце концов, тихо признался он, не то Эду, не то сам себе, — Вообще не понимаю, что со мной происходит.       Эдвард продолжил молча гладить гомункула по спине, чувствуя, как тот периодически вздрагивает от усиливающегося нажима его ладони. Он не знал, что сказать. Да и что с Энви происходило, не знал и знать не мог.       Но зато он знал, каково это — чувствовать себя растерянным и запутанным. И помнил, что в такой ситуации делал сам. — Хочешь, — неуверенно предложил он Зависти спустя несколько минут молчания, — Сходим в библиотеку?       Энви фыркнул и громко рассмеялся, запрокинув голову. Эдвард почувствовал, как ощутимо расслабились его плечи и выпрямилась спина. — А чёрт с тобой, давай!       …В центральной библиотеке они просидели до обеда, едва ли что-то читая и по большей части просто тихо переговариваясь, обсуждая прошедшую неделю, сплетничая и посмеиваясь. Людей в зале практически не было — жаловаться было некому. Взяв домой пару новых любопытных на вид книг, они решили продлить прогулку ещё на пару часов — до того погода была хороша. Из центра города они незаметно для самих себя перекочевали в приречные заросли у окраин какого-то неблагополучного района, нашли там коробочку с неизвестным содержимым в виде белого порошка и рассыпали его по округе, чтоб неповадно было; в том же районе встретились со стаей бродячих собак, которые с остервенелым лаем выскочили на запах гомункула, но, благо, напасть так и не решились; после этого ещё несколько часов плутали по закоулкам и только к закату вернулись обратно на рынок, сделав огромный крюк. К тому времени Эдвард был злой, голодный и уставший, зато Энви едва не светился от радости, набравшись впечатлений, за что был приговорён к обязательству приготовить ужин.       Прежде чем идти домой, Эдвард купил ему мяса и овощей для готовки и взял им обоим в пекарне по брецелю, потому что ждать ужина без перекуса сил не было совершенно.       Уличные музыканты, тем временем, собрали целую толпу. В тёплый сезон они стритовали днями напролёт — не столько ради денег, сколько ради веселья и впечатлений. А веселиться было от чего: собравшаяся вокруг молодёжь наперебой подпевала вокалистке, прыгала, водила хороводы вокруг красующихся своими танцевальными навыками пар. Свист и песни были слышны, казалось, на всю окраину.       Грех было не присоединиться и не продлить вечер на ещё хотя бы несколько приятных минут.       Покрутившись с краю толпы в нелепом, неумелом, зато очень весёлом и греющем душу вальсе они решили завершить, наконец, этот великолепный день и отправиться домой.       Но тут Энви на глаза попался парень с подозрительно знакомым лицом.       Он стоял чуть в отдалении от гуляющей толпы и прожигал музыкантов хищным немигающим взглядом и, Энви был уверен, прятал под тренчем кобуру с револьвером, а не дубинкой, в отличие от городовых. Зависть быстро вспомнил, где видел это лицо: то был молодой лейтенант из отдела внутренней разведки, чьё лицо гомункул не раз примерял на себя, когда разбирался с делами в Штабе.       Для смелых музыкантов появление кого бы то ни было из армии, а уж тем более кого-то из отдела этой «полиции нравов», не сулило ничего хорошего. Скорее всего, сверху уже поступил приказ их арестовать и впаять штраф — сперва за якобы «поздний шум и нарушение общественного порядка», а если не прекратят выпендриваться и после этого — нарыть на них что-то посерьёзнее. Для предупреждающего штрафа услужливого лейтенанта наверняка сюда и отправили.       Энви прикусил нижнюю губу, нервно поглядывая то на музыкантов, то на лейтенанта, который начал потихоньку пробираться сквозь толпу вперёд, к выступающим.       «Да что я, в самом деле», — попытался одёрнуть себя Зависть, — «Это уже не мои проблемы».       Затем он перевёл взгляд на Эда. Тот радостно подпевал любимой песне напоследок, хлопая в ладоши и выкрикивая в толпу комплименты исполнителям. Он выглядел очень счастливым и гордым за своих сверстников.       Энви вздохнул сквозь сцепленные зубы и сорвался с места. Завернул в глухой переулок с помойкой, принял облик бывшего начальника отдела внутренней разведки, которого недавно «уволили по собственному желанию» — а на самом деле расстреляли за особое пособничество Отцу, и его засекреченная смерть была сейчас Зависти ой как на руку.       Он поспешил к лейтенанту, ловко лавируя сквозь танцующую толпу, и схватил того за плечо прежде, чем тот успел достать из кармана документы и наручники. Лейтенант резко развернулся и раскрыл было рот, чтобы наорать на того, кто посмел помешать его работе, но увидел вместо ожидаемого пьяного гуляки своего «уволившегося» начальника да так и застыл на месте с раскрытым ртом. Воспользовавшись его замешательством, Энви увёл его прочь от музыкантов всё в тот же помоечный переулок, где стальной хваткой вцепился ему в затылок и встряхнул, как провинившегося щенка, а сам зарычал не хуже собаки: — Что это вы творите, лейтенант? — Так ведь, г-генерал Кестрель!.. — сбивчиво затараторил светловолосый юноша, явно напуганный происходящим и сбитый с толку, — Мне же приказали арестовать певицу Ишу и её сообщников за нарушение- Энви презрительно фыркнул и перебил юнца: — Вот дурак!.. И тебе не пришло в голову усомниться в приказе?! Да ты хоть видел, кого ты арестовываешь?! Да эта девчонка и её «сообщники» младше тебя!.. Лейтенант недовольно сморщился, почувствовав болезненный укол совести. Он ещё не так долго служил в армии, чтобы растерять человечность. Но и от слов «усомниться в приказе» у него неприятно засосало под ложечкой и похолодело в груди. — А Вас поэтому уволили? — прищурился юноша, — Решили в приказе усомниться? Энви с искренней злобой зарядил коленом по солнечному сплетению дерзкого лейтенанта и зашипел ему, согнувшемуся от боли, на ухо: — Следи за языком, щ-щенок, — для пущей убедительности гомункул крепко сжал его воротник, — Хочешь знать, почему я уволился? Да чтобы вычислять настоящих предателей Родины, приказывающих арестовывать детей и придурков вроде тебя, что их так старательно слушаются!.. Лейтенант со смесью удивления и даже некоего восхищения поднял на него взгляд ввалившихся голубых глаз, всё ещё жадно хватая ртом воздух и держась за живот. — Чтоб ты знал, — Энви слегка ослабил хватку, убедившись, что ему поверили, — Меня об этом попросил сам фюрер Грумман. Ты ещё молодой совсем и глупый, не понимаешь, что армия прогнила насквозь и только мы, внутренняя разведка, можем это исправить!.. Лейтенант выпрямился и откашлялся, смотря на бывшего начальника уже с неприкрытым благоговением и почти детским восторгом. — Так что давай, — Энви совсем отпустил его воротник и отступил на шаг, — Называй имя того, кто отдал приказ. Я разберусь. Лейтенант назвал какую-то фамилию, ни о чём Зависти не говорившую, и отсалютовал. — Вольно, — Энви улыбнулся и сжал плечо вдохновлённого его враньём юноши, — Молодец. Ты сделал правильный выбор.       На этом они с лейтенантом распрощались. Юнец отправился восвояси, а Энви подождал, пока он отойдёт на приличное расстояние, и принял родной облик, выдохнув. Руки всё ещё немного потряхивало, зато голова прояснилась, и энергия била ключом.       «Надеюсь, это нигде потом не всплывёт», — подумал он, покрутив запястьями, — «Смешно будет».       Что ж, теперь ему надо было как-то объяснить Эдварду свой внезапный побег.       …Эдвард сидел на лавочке рядом с пекарней, нервно притопывая стальной ногой и ковыряя кутикулу на большом пальце, который уже был весь в крови. Искать Энви в толпе не было никакого смысла — в разы проще было бы найти иголку в стоге сена. Ему оставалось только сидеть и ждать, пока тот сам объявится. И изводить себя беспокойством.       Что за моча ударила гомункулу в голову, будь он неладен?! Эдвард стерпел, когда он чуть не закатил ему истерику, когда вылил на него кучу нытья и непрошенных сплетен в библиотеке, когда утащил его в какие-то ебеня на полдня, но ЭТО было уже ни в какие ворота!..       Он уже думал забить на своего слегка нездорового на голову партнёра и пойти домой в одиночку, но тут Зависть объявился — растрёпанный, запыхавшийся, с подозрительно задорным блеском в глазах и веткой белых лилий в руке.       Эдвард подскочил и угрожающе навис над ним, несмотря на отсутствие фактической разницы в росте: — У тебя должно быть ОЧЕНЬ хорошее объяснение.       Энви виновато сжался в плечах и отвёл взгляд куда-то в пол: — Я тебе… сюрприз хотел сделать… Вот, — он протянул Эду лилейную ветку, не поднимая глаз.       Эдвард тяжко вздохнул, устало проводя ладонью по лицу. Посмотрел на окровавленный палец, взял цветы и всучил Энви бумажный пакет с продуктами: — Будешь мне и завтра целый день готовить.       Энви энергично закивал головой, обменивая лилии на продукты и довольно улыбаясь. — Так ты придумал кличку щенку? — спросил Энви у Эдварда, когда они уже подходили к дому. — Нет, — Элрик разочарованно покачал головой, — В голову одна ерунда вроде химических элементов лезет!.. Энви прыснул и рассмеялся. — Тогда, может, Иша? — неожиданно для самого себя предложил гомункул. Эдвард немного поразмыслил и кивнул, мгновенно просветлев: — Пускай будет Иша!       …Иша встретила нерадивых хозяев лужами на паркете, отчаянным голодным скулежом и многочисленными кусками поролона, выдернутыми из огромной дыры в диване. Она уж думала, что осталась навсегда одна, что её людей убили монстры и она умрёт голодной смертью!.. Хорошо, что её люди нашлись и были целы и невредимы!