С широко закрытыми глазами

Настоящее время. Анна просыпается от поцелуев. Щекочущих прикосновений губ к своему животу. Она приоткрывает глаза, совсем немного, и ощущает мягкий утренний свет. Она видит нечеткие очертания, как ее одеяло слегка двигается, скрывая того, кто решил подарить ей такое неожиданное пробуждение. Кристофф умеет приятно удивлять, думает она. Чужая рука гладит ее бок и спускается на бедро. Она аккуратно надавливает, предлагая направление, и Анна совсем не против. Она разводит ноги, чувствуя трепет предвкушения. Ее веки закрываются, когда губы касаются внутренней стороны бедра, и Анна со звуком выдыхает, отдаваясь ощущениям. Поцелуи порхают от одного бедра к другому, дразня нежную кожу, и медленно поднимаются. Они не спешат, позволяя Анне наполнится желанием, и оно растекается по ее телу, как густой сладкий сироп. Она чувствует прикосновения вокруг своих губ, даже не поцелуи, а слабые надавливания, дразнящие, обещающие. И она ждет, уже готовая к большему, раскрывая себя еще сильнее и запрокидывая голову. Губы сменяются языком, но он совсем не милосерден к ней. Он скользит по внутренней стороне ее губ, вверх и вниз, он вырисовывает широкие круги, оставляя за собой покалывания. Анне кажется, что все ее рецепторы сосредоточились в одной точке, чувствует, как эта точка пульсирует в такт сердца, как настойчиво, почти невыносимо требует к себе внимания. Анна хныкает и ерзает, двигая бедрами и пытаясь получить случайное прикосновение. Язык покидает ее, и она напрягается от потери хоть какого-то контакта, но потом он возвращается, и на этот раз дает ей то, что она просит. Он прижимается прямо к ее центру, и волна ощущений выгибает ее спину и вырывается наружу стоном. Язык мягкий и горячий, он ласкает Анну, накрывая собой снова и снова. Анна рывком откидывает одеяло, потому что оно становится вдруг слишком тяжелым, и она не хочет чувствовать на себе ничего, кроме этих прикосновений. Она не открывает глаза, потому что это помогает ей полностью сосредоточиться на ощущениях. К языку присоединяются губы и обволакивают ее. Ее целуют. Ее целуют так самозабвенно, так любовно и так искусно, что она удивляется, когда Кристофф успел приобрести такие умения. Обычно его прикосновения просты, они одинаково ритмичные и быстрые, до болезненной чувствительности. Но эти... многогранны и затейливы, как богатая симфония. Анна чувствует то мягкое давление, то острое прикосновение самого кончика языка, губы обхватывают и втягивают ее, обволакивают, потом отпускают, напор усиливается, ускоряется, и снова утихает, как волны накатывают на берег и отступают. На ней играют, как на тонко настроенном инструменте, беря все новые и новые аккорды и не давая закончить эту изысканную партию. Анна отзывается, шумно выдыхая, издавая протяжные, умоляющие стоны. Она тянется рукой и накрывает чужую голову, как будто та может куда-то исчезнуть и оставить Анну незавершенной. Ее пальцы зарываются в волосы, и на краю сознания слабо мелькает понимание, что они мягче и длиннее, чем у Кристоффа. Она пытается понять причину, но в голову лезет всякая нелепица, наподобие того, что ее муж каким-то образом умудрился вырастить себе за ночь роскошную шелковистую шевелюру. Но она не хочет думать об этом сейчас, потому что язык спустился ниже и окружает своим вниманием ее вход. Анна надавливает на голову и подается бедрами вперед, желая, чтобы он не останавливался на достигнутом. Когда его кончик проникает ей внутрь, она выдыхает благодарное "да". Он некоторое время позволяет Анне насладиться, а потом возвращается наверх. Она умоляет его вернуться, чувствуя пустоту без его присутствия, но в итоге получает что-то гораздо большее. Она совсем этого не ожидает, но пока язык продолжает свои виртуозные движения, ее вдруг заполняет чужая плоть. И в этот момент Анна четко осознает, что это не Кристофф. Ее сердце резко ускоряется от неожиданного понимания, но попытки думать безжалостно сбиваются с каждым новым движением чужих пальцев внутри. После нескольких неудачных попыток сосредоточиться она решает, что уже не в силах что-то изменить. Внутренний демон нашептывает ей, что действие уже все равно происходит, и ей в любом случае мучаться чувством вины, а значит она может отложить это на потом. Она просто не может сопротивляться этим всепоглощающим ощущениям. Не хочет сопротивляться. И она отдается им, не сдерживая свое тело и подстраиваясь бедрами под заданный ритм. Он неспешный, но уверенный, и каждый толчок, сильный и глубокий, взрывается в ее голове фейерверком. Ощущения увеличиваются в своем изобилии, но чем больше она получает, тем сильнее ее нужда. Анна хрипит, чувствуя приближение кульминации, и извивается, прося и прося еще. В ответ на ее мольбы другая рука накрывает ее грудь и сжимает. Анна вскрикивает и накрывает ее своей, сдавливая сильнее свою и чужую кожу. Рука ее любовника приятно узкая, а пальцы тонкие. Почему она не задумалась, откуда мог взяться этот человек в ее постели? Кто это? Анна пытается отмахнуться от этой мысли, она не хочет отвлекаться. Она думает, что если она посмотрит, то все закончится. Она просто не может остановиться прямо сейчас. Кто это? Она жмурится, стараясь не открыть случайно глаза. Она знает, что если она увидит, то все прекратится. Язык и пальцы внутри нее двигаются в идеальный унисон, поднимая ее к вершине. Рука Анны разжимается и скользит по чужой руке, опускаясь к запястью. Она ощущает тонкую цепочку браслета с подвеской на нем, и бессознательно перебирает ее. Никто не мог проникнуть к ним в дом. Здесь не должно быть никого, кроме них. Ее пальцы очерчивают овал с тонкой, слегка шершавой сердцевиной. Кроме них троих. Она распахивает глаза. Она распахивает глаза, и упирается в темноту. Она в панике бегает взглядом по смутным силуэтам своей комнаты и ужасается, когда чувствует движение рядом. Кристофф приподнимается на кровати и нависает над ней. - Что такое, милая? - Спрашивает он сонным голосом. Она ловит дыхание, постепенно осознавая произошедшее. - Просто... Мне приснился... Язык не поворачивается сказать "кошмар", и она просто замолкает. Кристофф гладит ее по голове. - Все в порядке, это просто сон. Но тянущее ощущение и пульсация внизу ее живота реальна, и ее ночная сорочка влажная от пота и от того, о чем она не хочет даже думать. - Засыпай, зайка, все хорошо, - говорит ее муж и ложится, затягивая ее в объятия. Но его прикосновения неприятно чувствительны, как будто с нее сняли слой кожи, и она выворачивается из его рук и встает. - Мне надо попить, - сдавленно говорит она и выходит из комнаты. Она спускается по лестнице, и автоматический свет тихими щелчками зажигается на ее пути. Анна доходит до кухни, наливает полный стакан воды из-под крана и выпивает его залпом. Только после этого она глубоко и медленно выдыхает, оперевшись рукой на столешницу. Она не может поверить, что ей приснилось такое. Она напоминает себе, что сны нельзя трактовать буквально. Она погружается в сухой список научных фактов, чтобы успокоить себя. Ночью в мозгу происходят сложные, не до конца непонятные даже современной науке процессы, он обрабатывает все произошедшее события, сплетая их в замысловатые нейронные связи. Она говорит себе, что это нормальное биологическое явление. Ситуация с ее сестрой была из ряда вон выходящая. Ее поцелуй, этот браслет. Ее собственное подсознание просто обрабатывало весь этот клубок информации, именно поэтому ее мозг спаял и выдал ей такую странную картину. Она убеждает себя, что это абсолютно ничего не значит, но в то же время корит себя, что не остановилась. Она же знала, в глубине души она с самого начала понимала, с кем именно она занимается любовью. Анну разбирает негодование. Она не виновата. Это все Эльза. Черт бы побрал ее сестру со своими неуместными чувствами! Это все из-за нее и ее признания! Анне хочется пойти и дать ей пощечину, но она вспоминает, что ее даже нет в доме. Она уехала вечером. Анна видела из окна, как водитель грузит ее вещи и увозит ее. Даже не попрощалась. Анна с громким стуком опускает стакан на поверхность и понимает, что это то самое место, где Эльза прижала ее к столешнице и своим губам. От этой мысли по ее телу проходит спазм, и Анна отбрасывает ее, как будто та является ядовитой змеей. Нужда внизу все еще требует ее внимания, и она даже подумывает, чтобы утолить ее, но отвергает и эту мысль тоже. Она не хочет заканчивать эту нелепую, навязанную ей ее же мозгом фантазию. Вместо этого она идет в свою мастерскую, намереваясь занять себя работой, пока ее организм не будет настолько измотан, чтобы уснуть без дум и сновидений. Она так сосредоточена на этой идее, что не сразу вспоминает, что в свой последний раз она как раз закончила работу над портретом. Она заходит в мастерскую и включает свет. Прямо на нее с холста смотрит лицо ее сестры. Картина все еще на мольберте, и рядом лежат банки с краской и вымытые кисти. Анна шумно выдыхает, в раздражении раздувая ноздри. Мало того, что она преследует ее в реальной жизни и во снах, она еще и не может оставить Анну в ее единственном неоспоримо личном пространстве, укромной гавани ее души. Анна смотрит на портрет и думает, что, если она закроет глаза, то все равно не перестанет видеть эти навязчивые, изящные, бессовестно мягкие губы. Бурлящая злость поднимается внутри нее, и повинуясь импульсу, она подходит, открывает первую попавшуюся банку с краской и с размаху разбрызгивает ее по холсту. Красный кармин широкой полосой прорезает картину и медленно стекает, густо капая на пол. Он заливает почти всю нижнюю часть лица, оставляя нетронутыми верх носа и слегка прищуренные пронзительные глаза. Брызги краски пачкают снежно-белые волосы подобно каплям крови. Анна рвано выдыхает, смотря на результат своих действий. Ее трясет. Даже под слоем свежего, перекрывающего пятна она все еще отчетливо видит все черты ее лица, она помнит каждый сделанный мазок. Она отводит взгляд, останавливая его на других портретах, которые она буквально сегодня утром выставила в ряд, чтобы оценить их в комплексе. Она просматривает их один за другим и с ужасом осознает, что в каждом из них видит частичку своей сестры. Разрез глаз, благородная форма скул, легкий изгиб губ, даже радужка глаз, каждый из них, мужчина, женщина или ребенок так или иначе напоминают ей Эльзу. Ее охватывает самая настоящая ярость. Она хватает со столика еще несколько банок и разбрызгивает их по портретам, желая стереть эти высеченные у нее в мозгу знакомые черты. Когда краска кончается, Анна падает на колени и собирает брызги с пола и размазывает их по холстам руками. Ее пальцы и ладони, сорочка и даже волосы запачканы краской, когда она наконец заканчивает свой вандализм и в бессилии опускает плечи. Почти половина ее работ безвозвратно испорчены, но Анна плачет не поэтому. Она плачет, потому что вместо ожидаемого облегчения она чувствует только пустоту.