Что ж, вероятно, он немного влюблен в Моцарта

Итак, ты едешь. Веди себя пристойно. Не расходуйся понапрасну. Береги маму. За вечер ни одно из этих слов не произнесено вслух. Горчит на губах. Леопольд недавно так показательно пылко целовал Анну Марию и, бросив взгляд через ее плечо, встретился глазами с Вольфгангом. Ты так похож на мать. Ты хрупкий, слишком нежный для этого сурового мира. Твоя сестра куда практичней и рассудительней. Я куда легче отпустил бы её, чем тебя. Но это твой талант давно перерос капеллу, перерос Зальцбург, перерос… Перерос искусство самого Леопольда Моцарта. Тихо звенят в гостиной старинные часы. За окном шелестит дождь — из-за этого стемнело раньше. Эта тишина как будто уютная — как шаги по ковру, как прикосновение ладони к спине… Ночью Леопольд не сомкнет глаз. Может быть, даже будет прислушиваться. Но в ответ ему все так же будут бить часы в гостиной. Завтра Вольфганг станет чужой, мыслями он будет уже в дороге и полон предвкушения, но сегодня его еще тяготит предстоящая разлука. Леопольд думает пригласить сына к себе в кабинет, но сам заходит в его комнату. Вольфганг, уже одетый ко сну в длинную сорочку, сидит за клавесином, и отец смотрит ему в спину. Его мальчик не любит, когда его прерывают во время игры — все в доме уже знают эту причуду и терпеливо ждут, когда он закончит. Терпеливо ли? Правильнее будет сказать, трепетно. Леопольд Моцарт ждёт. Вольфганг играет, похоже, импровизации — господин Моцарт еще не слышал эту вещь. Музыка Вольфганга — это всегда какие-то его собственные грёзы, и в них столько чистоты и невинности, что у Леопольда сжимается сердце. Он непроизвольно вздыхает громче, чем рассчитывал, и обнаруживает свое присутствие. Вольфганг оборачивается. Он заметно растерян. — Я думал, ты будешь у мамы, — говорит он и жарко краснеет. — Я… разбудил тебя? Нужно что-то сказать. Ведь эти слова Вольфганг завтра увезет в свое первое самостоятельное путешествие без него. Леопольд прикрывает дверь. Волнение моментально передается и ему — не вязкое, душное волнение трудного разговора, нет, оно подобно сейчас молодому вину, разливающемуся в крови — так волнует, пожалуй, любовное свидание. — Что-то новое? — почти утвердительным тоном говорит он. — О ком это было? — О тебе. Вольфганг снимает руки с клавиш и теребит рукав сорочки. Он застигнут врасплох, а нежность его музыки не оставляет сомнений в его чувствах. Леопольд ловит его быстрый взгляд (брат-близнец того, который он давеча поймал через плечо Анны Марии). Их последний вечер вместе. Леопольд берет со спинки кресла небрежно брошенный плед, подходит к сыну, накрывает его плечи. Но Вольфганг в одно движение сбрасывает это свидетельство родительской заботы. Выскальзывает из-под опеки, уходит и останавливается у окна, едва заметно ежась. Он пытается храбриться и казаться взрослым. В густеющих сумерках гирлянды огней в соседних окнах как неуместный праздник. Леопольд следует за сыном. Встает рядом. Когда-то эта комната была детской, и Вольфганга, еще совсем кроху, Леопольд ставил на этот подоконник и указывал ему через окно на огни. За каждым огоньком была своя нота или целый аккорд. Карнизы домов образовывали нотный стан… Глупая игра, глупая сентиментальность. Глупое сердце. — Вольфганг, — начинает он. Огоньки как будто дробятся, как ноты в неаккуратном черновике, создают какофонию. — Что бы ни случилось… как бы ни повернулась судьба… Здесь тебя всегда ждут, — он сбивается, ругает себя за трусость, поворачивается к сыну. Большие глаза на миловидном лице смотрят прямо в сердце — и Леопольд кладет на щеку сына ладонь. Вольфганг не отстраняется. — Я всегда буду любить тебя, — произносит Леопольд негромко. — Я здесь, чтобы сказать тебе это. Вольфганг смотрит прямо и открыто (ему нечего бояться, он рядом со своим главным в жизни защитником, это, может быть, его последний безопасный вечер) и улыбается наконец, обезоруживающе и притягательно, — его прекрасный чистый ребенок, который завтра вступит в бурный, грязный поток парижской жизни. Каким он вернется оттуда? Когда он вернется? — Отнести тебя в постель? — неожиданно для себя предлагает Леопольд. Вольфганг улыбается смелее: — Не надо. — Тогда ложись сам. Я посижу с тобой. Столько, сколько ты захочешь. На это Вольфганг соглашается. Леопольд взбивает ему подушку, подтыкает одеяло. Грелка давно остыла, и разве она горячее отцовских объятий? Леопольд пересказывает сыну вполголоса, будто сказку на ночь, старинные забавные истории, давно обоим известные, и под них его Вольфганг, наконец, опускает ресницы. Свечи почти прогорели. Когда дыхание Вольфганга становится ровным и едва слышным, Леопольд склоняется и целует его в губы. Это даст ему сил ждать. Он гонит от себя эти мысли, но они не впервые посещают его. И самая порочная, самая сладкая из них — о том, что, может быть, однажды у них случится настоящее свидание.