Что ж, вероятно, он немного влюблен в Моцарта

Был ранний час, и солнце в тверди ясной Сопровождали те же звезды вновь, Что в первый раз, когда их сонм прекрасный Божественная двинула Любовь. (Данте Алигьери)

В горячем воздухе сладко пахло садами — их близость ощущалась даже с дороги, хотя отсюда, скрытые за высокой живой изгородью, они были не видны. Леопольд Моцарт вытащил свой дорожный сундук, не дожидаясь помощи возницы, и с сухим треском захлопнул дверь кареты. Вдали залаяли собаки. К аромату садов примешивался легкий запах дыма от очага — время было почти обеденное, солнце стояло в зените. В эту пору падре Мартини обыкновенно сидел на террасе перед тем как отправиться на дневную молитву и работу над заметками для своей «Истории музыки» — большого труда, который он составлял уже не первый год. Леопольд надеялся, что успеет переговорить с ним до этого часа, и был несказанно рад, когда заметил на террасе знакомую грузную фигуру в балахоне. На листве горели солнечные блики — Италия купалась в золотых лучах. В саду было тихо, мальчики — воспитанники церковной школы — обыкновенно находились в эту пору еще на занятиях. Леопольд рассчитывал застать Мартини в компании своего сына, — Вольфганг любил проводить дневное время возле наставника, — и от того, что сейчас он тоже может быть здесь и что возвращение отца станет для него сюрпризом, сердце почему-то забилось чаще. Сразу вслед за тем он испытал легкую горечь разочарования — Мартини был один. На звук шагов он поднял голову, и его лицо, загорелое и безмятежно-одушевленное, озарила улыбка, тотчас подчинившая себе каждую черточку — только итальянцы умели улыбаться так открыто и неудержимо. Несмотря на далеко не юношеский возраст, падре пружинно поднялся из своего кресла: — Слава Богу! Я уже забеспокоился, отчего давно нет от вас никаких вестей. Ваши комнаты дожидаются вас. Леопольд приложил ладонь к груди и поклонился, ему еще трудно было говорить от усталости и некстати разыгравшегося волнения. — Сын ваш совершенно выздоровел, и даже подрос, — продолжал Мартини, словоохотливый, как все итальянцы. — Но вас, впрочем, больше интересует другое. Что ж, он не бездельничал… Я нарочно сохранил для вас его сочинения… Да оставьте сундук, я попрошу кого-нибудь перенести его к вам. — Не стоит беспокойства, — Леопольд наконец перевел дух. — Я рад, что все у вас в добром здравии. Хрустнула ветка, и оба невольно обернулись, — но это пришла одна из больших собак, виляя хвостом. Леопольд поджал губы от мгновенной досады. — Надеюсь, мой сын не доставил вам хлопот, — сказал он ту дежурную фразу, которую повторял из письма в письмо. Она была его ритуалом, — он искренне считал, что его четырнадцатилетнее дарование не способно причинить хлопот: Вольфганг был прекрасно воспитан. Падре Мартини склонил голову и улыбнулся, понимая и отцовскую любовь, и формальность вопроса. — Ну что вы, мой дорогой. Напротив, я хотел бы, чтобы ваш сын хоть немного больше беспокоил меня. Целыми днями после выздоровления он сидел тихо, как мышка. Разве такое возможно для юноши его возраста? Он даже не умеет ловить рыбу! Почти не выходил из комнаты и общался разве что с птицами из моего сада. Я немного приобщил его к прогулкам. Это позволит ему окрепнуть. Да присядьте, я распоряжусь подать чай, до обеда мы еще успеем побеседовать. Леопольд Моцарт, приехавший в Болонью нынче утром, намеревался перебраться в гостиницу и забрать туда Вольфганга, полагая, что они уже и так злоупотребили гостеприимством старого друга. Сын заболел прямо перед отъездом, так что их гастроли по Европе вынужденно откладывались. И, если бы не падре Мартини, великодушно предложивший оставить Вольфганга у себя, Леопольд должен был бы застрять на два месяца в Болонье, впустую теряя время. Теперь же он проехал по местам всех будущих концертов и организовал всё, что для этого требовалось. В Италии по-прежнему с нетерпением ждали его подросшего сына, чудо-мальчика, музыкального гения, и в Милане ему даже заказали оперу! Будь на то его воля, Леопольд увез бы сына в гастрольную поездку прямо сейчас, не дожидаясь и обеда. Зной кружил ему голову, он едва мог отвечать на вопросы, которые делал ему старый приятель. — В Европе, слава богу, мало что изменилось, — говорил он, обмахиваясь шляпой. — Здесь всё так же любят музыку, хотя, впрочем, интриганов не стало меньше, напротив, уже явились и новые. Так мало друзей, так много врагов… Это будет нелегкое путешествие. Падре неторопливо прихлебывал чай, взгляд его добрых глаз из-под густых бровей ласково касался Моцарта, его утомленного лица и дорожного платья. — Это ведь никогда не пугало вас прежде, — сказал он. Леопольд только покачал головой. Недавняя болезнь сына вывела его из равновесия куда сильнее, чем он готов был признаться даже себе, хотя Вольфганг и в детстве был слабым ребенком. Было и еще кое-что, чего он не пожелал скрыть от друга. — Я получил неприятные вести… Новый архиепископ Зальцбургский не особенно доволен моим затянувшимся путешествием. — Он востребовал вас обратно? — Еще нет, но тон послания не оставлял сомнений, что он сделает это в ближайшее время. Всё это так некстати, — Леопольд отставил чашку, поднялся и прошелся по террасе, говоря скорее с собой, чем с Мартини. — Я ведь планировал приобщить на следующий сезон и Наннерль… Её техника все еще способна впечатлять публику! — На все воля божья. Однако с архиепископом лучше не ссориться, — сказал Мартини мягко, выхватив из слов Леопольда то главное, в чем заключалась его тревога. — Достаточно одного подозрения, и люди станут говорить, что вы просто используете детей как предлог… — Мне нет дела до людей, — фыркнул Леопольд, и Мартини удивленно поднял брови: — «Нет дела»? Мой дорогой, вы лукавите. Оба замолчали. Леопольд хмуро смотрел в сад. Пахло розами, плодовые деревья стояли все в солнечном меду. Вновь зашуршали ветки — и вслед за тем послышался негромкий смех. — А, вот и он. Амадео! — позвал Мартини негромко, и молодой человек в свободной блузе и со столь же свободно падающими на плечи, уже изрядно отросшими кудрями, легко взбежал по ступеням. Он весело затараторил по-итальянски, а затем опустился на колени и стал целовать руки падре. Леопольд смотрел на него и не узнавал — за два месяца его худой, как веточка, сын окреп и превратился в красивого юношу. Кожу его покрывал теперь легкий золотистый загар, в голосе появились новые, прежде незнакомые, интонации — итальянская речь сообщала ему певучесть. Леопольд потянулся к манжетам, словно только теперь ощутил, что выглядит помятым с дороги, после нескольких бессонных ночей и трудных переездов. — Амадео, взгляни, кто приехал, — сказал Мартини с ласковой усмешкой. Вольфганг быстро обернулся и замер. — Папа! — произнес он, но не тронулся с места. И это тоже было незнакомо. Прежде Вольфганг всегда кидался ему на шею. Что же случилось теперь? Какая обида томила его? Леопольд мог бы разрушить любую стену между ними, стоило лишь протянуть руки навстречу — но те, внезапно потяжелевшие, так и остались нервно сминать манжеты. Он испытал почти благодарность, когда Мартини произнес: — Ступай в дом, Амадео. Приведи себя в порядок, скоро будем обедать. Леопольду тоже следовало переменить платье с дороги. Комнаты их располагались наверху, и, пока они оба поднимались по лестнице, Вольфганг, отводя глаза, спросил срывающимся голосом: — Ты ведь больше не уедешь без меня, папа? Леопольд внезапно почувствовал, как что-то необъяснимое рождается в груди, и что ему трудно держать верный тон, верную дистанцию, — будто Вольфганг имел над ним больше власти, чем он сам над Вольфгангом. Поэтому он ответил суше, чем собирался: — Только если ты снова не заболеешь и не спутаешь мне все планы. Вольфганг вскинул взгляд и удивленно посмотрел на него. — Но ты ведь сам не разбудил меня! — воскликнул он. — А когда я проснулся, тебя не было рядом. Леопольд изумленно покачал головой. Похоже, сын не помнил, что пролежал в забытьи несколько недель, и считал, что просто проспал время отправления дилижанса и что отец решил таким образом проучить его. «Какое ребячество», — подумал Леопольд, сам не зная, кому в большей мере адресует эти слова — себе или Вольфгангу, а тот повторил с непривычной настойчивостью: — Тебя не было рядом. Их разговор прервался — нужно было спешить к обеду, и больше Вольфганг не делал попыток поговорить с отцом. Он чутко улавливал, когда Леопольд сердился, и никогда не навязывался ему в такие минуты. А Леопольд никогда прежде не задавался вопросом, что происходит в этом случае с душой Вольфганга, как он переживает внутри себя эти моменты их недопонимания и размолвки. * С долгой дороги Леопольда сморило, и после обеда он неожиданно для себя уснул, нарушив свой привычный распорядок дня. Зато через несколько часов он пробудился с сознанием достаточно ясным, чтобы строить дальнейшие планы, и сразу сел за расчеты. Средств должно было хватить в аккурат до ближайшего города, на дорогу и гостиницу: взять номер попроще, плюс еда, питье и чаевые, стол там обычно скверный, — но их наверняка пригласят на обед какие-нибудь знатные господа и тем самым сберегут им часть денег… Вольфганг подрос, значит, по всей видимости, сюртук ему уже коротковат в рукавах… Можно схитрить за счет манжетов — сын в той поре, когда дети растут все время и очень быстро, сюртуков не напасешься, а в Милане все-таки придется купить новый… В отдалении колокол гулко отбил четверть часа, в жарком медовом воздухе звук получился глуховатый, но протяжный и ласковый. Леопольд машинально перекрестился на висящее на стене большое распятие и снова вернулся к своим подсчетам. …Значит, новый сюртук, плюс к тому, переписка нот тоже потребует затрат. Эти деньги отобьются сразу, за оперу должны хорошо заплатить… Но до Милана еще надо доехать, а сейчас им следует быть очень бережливыми… И не помешало бы расплатиться с Мартини за комнату… Хотя тот, конечно, по дружбе откажется брать с них деньги… Мартини, к которому Леопольд спустился поговорить — его кабинет был расположен на первом этаже и смотрел подслеповатыми, заросшими виноградной лозой окнами на живописный сад, на деревья и клумбы, несущие на себе следы неусыпной заботы хозяина, — действительно наотрез отказался брать плату, к тайному облегчению Леопольда. Кроме того, ради старого приятеля он отложил свои дела в библиотеке: вместо этого усадил Леопольда в удобное кресло и передал бумаги, которые извлек из ящика своего бюро. — Я обещал вам работы вашего сына. Он пишет по фуге каждый день. Вот, извольте взглянуть, я сохранил их все к вашему приезду. Леопольд взял бумаги и лишь через некоторое время понял, что ему не потребовалось делать снисходительное усилие — все сочинения читались как взрослые. Сын уже научился у падре Мартини всему, чему мог. — Куда вы дальше? — спросил Мартини, уютно устроившись в кресле и сложив руки на животе. — В Турин… — Леопольд пожал плечами. — В Венецию, в Падую… Эту музыку должны слышать люди. Они должны увидеть моего сына и вашего ученика. — Нашего ученика, — Мартини улыбнулся и поправил черную шапочку на изрядно облысевшей голове. — Вы дали ему всё, господин Моцарт. Я лишь направил его. И думаю, у меня появилась мысль, как защитить Амадео в его дальнейших странствиях, — добавил он, снижая голос. — Если вы задержитесь еще на несколько дней в Болонье, я намерен выдвинуть его кандидатуру на совете в Академии и назначить дату вступительных испытаний. Леопольд уставился на Мартини с нескрываемым изумлением: — Сейчас? Когда ему нет и пятнадцати? Мартини покачал головой: — Откуда эти сомнения? Он сочинял, когда ему не было и семи… если, конечно, молва не лжет, — договорил он с долей лукавства в голосе. — Не лжет, — твердо заверил Леопольд. — Однако написать за два часа мессу — совсем не то же самое. — Он хорошо знает духовную музыку. У него есть перед глазами пример его отца, — посерьезнел Мартини. — Мой друг, ваши мессы — лучшее, что может дать музыкант своей капелле. А лучшее, что вы можете дать своему сыну — это ваша любовь… и вера в него. Я не говорю, что испытание будет простым. Но он выдержит его — если вы будете рядом. «Когда я проснулся, тебя не было рядом», — снова вспомнил Леопольд слова Вольфганга и болезненно поморщился. — Мне нужно подумать, — сказал он. — У нас есть всего одна попытка, и, если она провалится, мы покроем имя Моцартов вечным позором. Мартини покачал головой. — Полноте, даже в случае неудачи это совсем не конец. Вы сами сказали, мальчику всего четырнадцать. В академию поступают зрелые композиторы. Молодости простительна почти любая дерзость, если за ней кроется величие души и истинный дар, а юный Амадео обладает и тем, и другим. Я готов ручаться за его успех. Впрочем, решайте, слово все равно за вами. Леопольд кивнул, скрывая нервозность. Идея была слишком хорошей — и слишком рискованной. Следовало всё взвесить тщательным образом. Он сам не разделял ни уверенности падре Мартини, ни его безмятежности. И его злило, что он не может сейчас быть так же спокоен за сына, как прежде, когда тот ребенком мог часами играть перед знатью и показывал музыкальные фокусы. Тогда их европейское турне длилось несколько лет и неизменно собирало аншлаги в каждом городе, — в каждом доме, в каждой гостиной, где бы они ни появились. Теперь всё вышло из-под контроля: Вольфганг взрослел, Леопольд терял на ним власть, а за спиной всё яснее ощущалось зловещее дыхание архиепископа Коллоредо. — Вы напрасно волнуетесь, — проницательный Мартини всегда быстро добирался до правды. — Он готов. Он хорошо знает законы гармонии и, сверх того, удивительно тонко чувствует музыку — и удивительно тонко говорит о ней… И вот что я еще заметил… — добавил он, вновь снижая голос. — Я не скрипач, — а у него явный трепет перед скрипкой, послушайте. Нынче вечером на концерте я нарочно скажу ему играть на скрипке… — Не надо, — почему-то испугался Леопольд и хмуро откашлялся, надеясь, что его чувства не проявились слишком открыто. — У вас есть собственные скрипачи. Пусть аккомпанирует на клавире. — Он берет скрипку только в особенные дни, — заметил падре, и словно в ответ на его слова из окна мансарды полились скрипичные звуки. Мужчины молча переглянулись. Леопольд сразу узнал музыку, но на вопросительный взгляд Мартини отчего-то смолчал. * Вечерний концерт, о котором упомянул Мартини, был одним из тех, что его капелла частенько давала для прихожан. Мальчики, ученики падре, играли в оркестре, иногда в программу включали и хористов. Моцарты и сами побывали на таком концерте как раз перед тем, как Вольфганг заболел. Леопольд не ждал от этого музицирования ничего особенного, и тем больше его поразил разговор, свидетелем которого он нечаянно стал, проходя мимо окон кабинета падре. Жара уже пошла на убыль, и он собирался в город отправить несколько писем, когда услышал голос Вольфганга. Окно кабинета было скрыто витыми лозами, и Леопольд беспрепятственно затаился в их густом причудливом узоре. Мартини, похоже, усадил Вольфганга в то же кресло, в котором давеча сидел сам Леопольд: в полумраке кабинета был заметен его затылок с медово-золотыми кудрями. — Я так волнуюсь, — произнёс Вольфганг, и Леопольда поразило, что в его голосе звучали неприкрытые слёзы. — Перед концертом? — Нет, padre. Перед моим отцом. — Полно, Амадео. Он так любит тебя. — Вы знаете, о чем я. — Твоя чистая душа скажет ему то, что не смогут выразить слова, когда ты станешь играть. Подумай лучше о музыке. Леопольд отступил и, совершенно позабыв о своих намерениях, бездумно вернулся в сад, под его прохладную сень. Деревья роняли плоды ему под ноги, но он не замечал этого. Разговор, невольно подслушанный, задел его за живое. Вот Вольфганг уже и поверяет кому-то другому, не ему, свои чувства, свои тайны. Что ж, он сам привёз его сюда, в Италию, к Мартини… Но чтобы его Вольфганг заплакал перед кем-то… это потрясло Леопольда, так же, как и то, что сын давеча целовал руки — не ему — Мартини! Всего пару месяцев в разлуке, и вот, они уже будто чужие друг другу. Они никогда не расставались прежде, и Леопольд принимал как должное полный обожания взгляд и беспрекословное подчинение каждому своему слову. Как непрочно оказалось всё это! Леопольд сделался так зол, что оттолкнул ветку, ласково тянущуюся к нему. Откуда было взяться боли? Но она пришла, и сжигала сердце, и сердце сжималось, как бумага, брошенная в огонь. Сквозь клумбы и грядки он прошёл к пруду. Впору было и самому заплакать, какая глупость. Он сел на скамейку. Вода была зеленой: в ней отражались сады в обрамлении прибрежной осоки, где-то в глубине ходила рыба, и в своем неведомом ритме, скрытые от глаз, мерцали водоросли, тянули ладони к солнцу, не понимая, что его свет несет им погибель… В саду было тихо, и только слова подслушанного разговора все повторялись и повторялись в его уме, да плакала скрипка. …Обыкновенно он видел Вольфганга либо сосредоточенным, либо веселым. Слезы и откровения сына были для Леопольда в новинку. Он чувствовал себя задетым, обманутым, обворованным — кем? — самим собой, он, прославленный педагог, не сумевший найти ответных слов для лучшего своего ученика, для самого близкого своего человека... Может быть, на самом деле важно было только доверие между ними, только их близость, а не все эти гастроли, расходы, полезные знакомства… Леопольд прижал ладони к лицу и надавил, сильно, до звезд перед глазами. Впервые в жизни он совершенно не знал, что делать. * Концерт проходил в соборе. Часть пространства отгородили под сцену, поставили стулья и пюпитры, а сбоку, будто гость на чужом празднике, примостился клавир. Среди учеников падре Мартини Вольфганг, даже несмотря на произошедшие с ним перемены, всё равно был самый маленький, бледный и худой. Леопольд занял место в первом ряду и следил за каждым движением сына, опасаясь, что мальчишки из оркестра сейчас затолкают его. Но, к его облегчению, все обращались с Вольфгангом почтительно. На концерте исполнялось сочинение Мартини. Это было что-то светское, но в достаточной мере торжественное, чтобы звучать в церкви. К тому же, ученический оркестр вызывал у прихожан умиление — иные чувствительные дамы уже теперь, не услышав еще ни одной ноты, подносили к глазам платочки. Пока оркестранты рассаживались, Вольфганг, устроившийся за клавиром, бросал беспокойные взгляды в зал. Леопольд понял, что сын ищет его и не находит, не догадываясь посмотреть на первые ряды. Без отцовского присмотра Вольфганг даже не потрудился надеть парик, и отросшие волосы его беспорядочно рассыпались по плечам. Одну особенно длинную прядь он небрежным жестом заправил за ухо. Леопольд мысленно прибавил к своим подсчетам расход на посещение цирюльника. Меж тем, все разговоры, шум и возня стихли, и только несколько раз, шепотом, прозвучало слово «Моцарт». Леопольд с волнением понял, что все эти прихожане — а в церкви сегодня яблоку было негде упасть — пришли сюда, чтобы слушать именно Вольфганга, а не скрипачей, альтистов и виолончелистов, исполнявших эту сложную музыку очень недурно для своего возраста — и все же заурядно. Падре Мартини был хорошим педагогом, и Господь послал ему прилежных учеников — но чудо имело мало отношения к прилежанию. Чудо рождалось только под пальцами Вольфганга, и вот уже клавир, теснящийся у стены, оказался в центре внимания, все смотрели только туда. Сам Леопольд также сконцентрировался на музыке сына, и весь прочий оркестр в своём несовершенном звучании для него как будто отодвинулся на второй план. Доиграв, ученики падре Мартини покинули сцену. Вольфганг завершал концерт соло, своими импровизациями. Теперь, слушая его одного, без сторонних музыкальных призвуков, Леопольд вновь был впечатлен до глубины души. Какие сомнения недавно его мучили? Какие страхи терзали? Вот он, его Вольфганг, словно открытая ладонь, протянутая от сердца. Сколько смелости… и сколько чистоты в его сочинениях. Нет, можно было лишь по великой глупости усомниться в нем… глупости… и ревности. Эта мысль стала для Леопольда откровением. Пораженный, он поднял лицо, и в этот момент Вольфганг тоже нашел его в зале, — и больше уже они ни на миг не отводили взглядов друг от друга, пока звучала музыка. После концерта, под шум оваций, падре Мартини улучил момент и шепнул: — Побудьте с сыном вдвоём этим вечером, господин Моцарт. Уведите его отсюда. Леопольд, хотя и был удивлен, доверился ему и подозвал к себе Вольфганга — и только когда они оказались близко друг к другу, увидел, что тот едва стоит на ногах от усталости, несмотря на уверения, что уже оправился от недавнего тяжелого недуга. Первым порывом Леопольда было взять сына на руки, как он делал, когда Вольфганг был ребенком, но тогда это лишило бы их маневренности в толпе, так что он просто подал руку — и Вольфганг вложил в нее свою ладонь. Крепко удерживая сына и пробираясь сквозь толчею к выходу из собора, Леопольд внезапно подумал, что прямо сейчас он прикасается к Вольфгангу впервые за два минувших месяца. И что для Вольфганга, который прежде обнимал отца каждую свободную минуту и мог часами висеть у него на шее, как маленький, этот перерыв был, вероятно, мучителен — как мучителен он был и для самого Леопольда. Догадывался ли об этом падре Мартини, давая ему такой своевременный совет? На выходе Леопольд еще раз раскланялся с прихожанами, благодарившими его сына за концерт. Сам Вольфганг едва мог кивнуть, его лицо совсем побледнело, но рука, сжимавшая ладонь Леопольда, оставалась твердой. На Болонью спустилась ночь: небо уже угасло, и только по окоему ещё чуть теплились его края. Леопольд, сняв с себя сюртук, набросил на плечи Вольфганга — вечер принес с собою ощутимую прохладу — и увлек его в одну из боковых улиц, безлюдных в эту пору. Вольфганг ни о чем не спрашивал. «Тебе понравилось?» — этот вопрос давно уже не звучал между ними, ему хватало одного взгляда на лицо отца, чтобы понять, как он справился. Но и эту привычку Леопольд тоже осознал как что-то неправильное: ведь в его драгоценном Вольфганге не было совершенно ничего заурядного, и об этом следовало напоминать ему — и себе — каждый день. Поэтому Леопольд сказал: — Ты сегодня очень хорошо играл. Я горжусь тобой. Вольфганг споткнулся, и Леопольд придержал его за плечи. — А мои ошибки? Разберём их завтра? — спросил Вольфганг. — Мы больше не будем разбирать ошибки. Твоя музыка имеет право звучать так, как ты сам ее слышишь, — возразил Леопольд и невесомо пригладил растрепанные кудри сына. — Хочешь написать мессу, Вольфганг? — Да, хочу, — живо ответил тот. Поспешность и твердость его слов удивили Леопольда. — Падре Мартини уже рассказал тебе? — спросил он. — Рассказал? Но о чем? — озадаченно откликнулся Вольфганг. — Об испытаниях в Болонскую филармоническую академию. — Нет, он ничего мне не говорил. Что ты имеешь в виду, папа? Что я мог бы?.. Он снова споткнулся. — Да, — сказал Леопольд, останавливаясь и удерживая Вольфганга на месте. — Да, — повторил он твердо. — Ты можешь — и достоин этого, как никто другой. Но мы вернемся к этому разговору завтра. А сейчас поди сюда. И он поднял сына на руки, как и хотел сделать давеча. В последний раз он носил его на руках, когда Вольфганг был еще совсем ребенком. Но сейчас это произошло естественным образом. Он даже не успел задуматься, правильно ли это, прилично ли, — а Вольфганг уже прильнул к нему, закидывая руку ему за шею. Разговор прервался, но молчание между ними было теперь совсем иным, чем нынче днем. Теперь оно уже не казалось мучительной безглагольностью, а напоминало скорее паузу между частями концерта или симфонии. В этом мягком, выжидательном молчании они добрались до дома падре Мартини. Деревья в саду стояли теперь посеребренные, в молочно-лунном свете, в доме было темно и тихо, только во флигеле, почти скрытое ветвями, уютно светилось окно кухни. Леопольд, все еще удерживая Вольфганга на руках, прошел по саду и опустился с ним на ту скамейку у пруда, где давеча сидел в одиночестве, предаваясь своей бессмысленной, надуманной скорби. Отец и сын не сделали попытки отстраниться друг от друга. Напротив, объятие их стало теснее, будто лишь теперь они позволили себе быть более искренними друг с другом. Небо совсем угасло, вода стала черной, и в ней теперь отражались звёзды. Лунный свет упал на лицо Вольфганга, и Леопольд вдруг увидел, что оно мокро от слёз. — Что с тобой, воробушек? — спросил он тихо. — Ты плачешь? — он едва удержал себя, чтобы ненароком не прибавить: «снова». — Нет, — ответил Вольфганг, запнувшись, и добавил с трогательной серьезностью: — Может быть, совсем немного. От счастья. Пожалуйста, не отпускай меня, папа. Леопольд качнул головой, хмурясь и досадуя на самого себя. — Вольфганг, — позвал он ласково. — Ну, что ты. Я и не думал отпускать тебя. Он склонился к сыну, и прежде, чем пришло осознание того, чем завершится это движение, прижался губами к его губам, едва удерживаясь, чтобы не углубить поцелуй, — потому что Вольфганг сразу ответил ему, нежно и отзывчиво, и всё еще совершенно по-детски, — как раньше перед сном. Как целовал его, когда был ребенком. Он ведь и был ребенком. Ему едва исполнилось четырнадцать. Это отрезвило Леопольда. Он отстранился, ощущая, как что-то непоправимое, едва не случившееся, откатывает назад. Глухо билась в висках кровь. Вольфганг скользнул по его лицу взглядом, быстрым и хрупким, словно крыло бабочки, — и прислонился к его плечу щекой. Спустя мгновение он уже спал: рука, обнимавшая Леопольда за шею, соскользнула, голова потяжелела, дыхание стало ровным. Он и правда совершенно вымотался за этот полный волнений и переживаний день. В саду пахло сыростью и ночными цветами, но в золотой макушке Леопольд нашёл вдруг собственный запах Вольфганга, — молоко и мёд, и что-то ещё неуловимое, что всегда напоминало о доме, где бы оба они ни были. Он вздрогнул от узнавания и крепче прижал разомлевшего сына к себе. Согревая его в объятиях, прошептал в отросшие кудри: — Мы больше никогда не расстанемся. Слышишь, воробушек? Я буду рядом, когда ты проснешься завтра. И на следующий день. И всегда, пока я нужен тебе. Он представил, как целовал бы сына на ночь, как будил бы поцелуями на рассвете, и как Вольфганг отвечал бы ему, постепенно делаясь всё смелее — и они оба изнемогали бы от счастья в этих прикосновениях… Леопольд прикусил губу, чтобы не застонать вслух. То тёмное, отступившее, он ощущал, не ушло насовсем, — затаилось в крови в ожидании подходящего часа. «Он ребенок, но ему не вечно будет четырнадцать», — мелькнуло в голове пугающе-отчетливо, и будто в ответ на эту мысль по небу над садом покатилась звезда, — а навстречу ей из чёрной глубины взметнулось её отражение.