I Knew You Were Trouble

      Иваидзуми заходит в шумный зал, где уже полно людей. Внезапно он вспоминает, почему никогда не ходил на волейбол – люди. Здесь их всегда слишком много, и это, если честно, не только раздражает, но и поднимает волну паники внутри Хаджиме. Что он должен делать в таком скоплении людей? Что считается правильным, а что нет? Иваидзуми всегда казалось, что при таком скоплении людей, где глаза каждого могут быть устремлены на тебя, любой человек знал, чем именно Хаджиме занимался. А он, не много не мало, убивал людей, и это не то, чем можно гордиться, и не то, о чем ты хочешь, чтобы все знали.       Хаджиме стоит в оцепенении и несколько секунд пытается найти глазами что-то, за что его испуганный мозг может зацепиться. Он находит это достаточно быстро – Ойкава, в своей волейбольной форме, стоит в углу поля и ненавязчиво разговаривает с Бокуто и ещё несколькими людьми из команды. Он улыбается, выглядит просто и легко, как пёрышко или лепесток сакуры летают на ветру. Не проходит и пары секунд, как Тоору замечает Хаджиме и, тут же распрощавшись со всеми, несётся к нему. Можно ли ему вообще отвлекаться перед матчем? Иваидзуми не уверен, но благодарен, что Ойкава подошёл.       — Ива-чан пришёл! — Снова этот тон, словно Тоору не верит собственному счастью. — Выглядишь замечательно.       Хаджиме косится на свою старенькую толстовку и поношенные джинсы. Вряд ли этот наряд можно назвать хотя бы оригинальным или, по меньшей мере, интересным.       — Как обычно, — фыркает Иваидзуми, но щёки его покрываются румянцем, от чего он невольно отворачивается от Ойкавы.       — Снова Ива-чан себя принижает. Научись видеть хорошее в мелочах, — Тоору аккуратно касается плеча Иваидзуми. Он делает это постепенно, то руки коснётся кончиками пальцев, то до локтя дотронется, плечом столкнётся. Так аккуратно, что Хаджиме медленно свыкается с этими прикосновениями.       — Мне это не нужно, — снова фыркает, — за меня это делаешь ты.       Ойкава покрывается румянцем и тоже отворачивается. Скорее всего, опять счёл это за комплимент. Дурак, это был совсем не он. Как раз наоборот, позитив Тоору по большей части раздражал и действовал на нервы. Ничего даже близко стоящего с комплиментом в его словах не было.       — Ива-чан, иди на трибуны. Куроо, Кенма и Акааши уже там. Игра скоро начнётся.       Иваидзуми только кивает в ответ.       — Удачи.       Ойкава улыбается на прощание, да так лучезарно, что смог бы осветить весь город самостоятельно. Хаджиме часто видел, как люди буквально сходили с ума, когда он вёл себя как обычный человек, но что делало одно простое доброе слово от него с Тоору, было самым удивительным, что Иваидзуми довелось видеть. Ойкава буквально загорался, становился счастливее в миллион раз, если такое вообще возможно. В нём было столько любви и надежды, которые буквально превращались в огромный огонь, согревающий и тёплый, для всех вокруг. Иваидзуми не привык видеть, что он значит для кого-то так много, будто бы вся вселенная сошлась на одном нём для Ойкавы. Разве это не безумие? Чистой воды, как считал сам Хаджиме.       Он идёт на трибуны и, если честно, найти Куроо и остальных даётся ему тяжело. Это превращается почти в непосильную задачу, когда рядом с Тецуро нет Бокуто, с которым можно шуметь и сходить с ума. Надо признать, Иваидзуми находит их лишь потому, что Куроо кричит ему с трибун и машет рукой. Хаджиме быстро идёт к ним, опустив голову, пока не все люди обратили на него внимание, и спешит сесть между Куроо и незнакомым ему черноволосым парнем.       — Кенма, Акааши, знакомьтесь, это Иваидзуми-сан, соулмейт Ойкавы! — Куроо произносит это очень величаво, словно слуга, представляющий короля. Эта игра Хаджиме не нравится.       — Приятно познакомиться, — Акааши протягивает руку Иваидзуми и крепко её пожимает.       — Наконец-то. Ойкава нам все уши про тебя прожужжал, — Козуме произносит это, не отрываясь телефона, в который, кажется, окунулся по самые уши, как в воду.       — Кенма, оторвись от своей игры хоть на минуту и поздоровайся нормально! — Куроо хмурит брови.       — Я не могу, я сражаюсь с главным боссом, — Козуме тоже хмурит брови, очевидно, злясь, что его хобби совсем не уважают.       — Если собираешься просидеть за игрой весь матч, мог бы вообще не приходить, — Тецуро скрещивает руки на груди, разозлённый непонятно чем.       — Я и не хотел, это ты меня из дома вытащил. Я мог бы провести ещё один стрим.       — Третий день подряд? Ты совсем о себе не думаешь, играешь ночи на пролёт. Нужно же когда-то отдыхать.       — Хватит, ребята. Вы здесь не одни, — Акааши тяжело вздыхает, и Иваидзуми благодарен, что Кейджи остановил это безумие.       Любой бы чувствовал себя некомфортно, когда дело доходит до ссор на людях, но, если говорить о Хаджиме, то он ещё и зол. Всё это выходит за рамки личного, вываливая чужие проблемы на его и так забитую проблемами голову. Куроо и Кенма очень походили на Ханамаки и Матсукаву, такие же бесцеремонные и наглые, только вот своих друзей Иваидзуми ещё был способен терпеть, а этих у него не было никакого желания.       Если честно, Хаджиме не знает, зачем Ойкава позвал его познакомиться с Тецуро и Козуме, потому что вместе эти двое только подтверждают то, в чем Иваидзуми был уверен – соулмейты это полная лажа. Эти двое постоянно ругаются, пререкаются, ссорятся и почти что ненавидят друг друга. В них не было даже толики той любви, о которой говорил Тоору. Если честно, Хаджиме казалось, что эти двое достаточно нелепая парочка, которую только можно себе вообразить. Иваидзуми даже стало казаться, что, встреть он Бокуто и Акааши, те двое оказались бы точно такими же нелепыми и неподходящими друг другу. Возможно, Ойкава обманывал сам себя, когда видел в этих парах что-то красивое и волшебное? Возможно, ему просто нужно было видеть любовь в ком-то, чтобы игнорировать несовершенства мира?       — Иваидзуми-сан, ты любишь волейбол? — Акааши прерывает поток беспорядочных мыслей Хаджиме, достаточно грубо возвращая того в реальность.       — Д-да, да, можно и так сказать, — Иваидзуми требуется несколько секунд, чтобы вернуться в привычное русло. — В своей школе я был асом.       — Серьёзно что ли?! Я тоже! — Куроо ударяет Хаджиме в плечо кулаком, от чего наёмник морщится. Не очень приятно, надо признать. — А Кенма был связующим. Одним из лучших, если честно.       — Ничего подобного. Я постоянно ленился и отлынивал, — Козуме фыркает, снова даже не отрываясь от своей игры.       — Не слушай его, — Тецуро машет на своего парня рукой, всем корпусом поворачиваясь на Иваидзуми. — Он был мозгом нашей команды. Даже не знаю, почему он не продолжил волейбольную карьеру. Стал бы лучшим связующим страны.       — Я никогда не любил волейбол. Это ты его обожал, а играл только из-за тебя.       — Неважно, — Куроо только фыркает, кажется, даже не замечая такого откровенного признания. Иваидзуми это заставило бы смутиться. — Зато теперь он стример с кучей подписчиков. Его одержимость играми оправдала себя! А я ведь когда-то был против этого, представляешь? — Тецуро смеётся.       — Да, ты был не прав. И не устаешь извиняться за это при каждом удобном случае. Я простил тебя, забудь и проехали.       — У Кенмы вообще всё отлично получается, за что ни возьмётся! — Обмен любезностями перерос в откроенную лесть.       — Неправда, я плохо готовлю, — Козуме покрывается почти незаметным румянцем. — Куроо всегда готовит, за что я ему очень благодарен.       — Это лишь маленькая часть того, что я могу сделать для него. Кенма гораздо успешнее меня, — Куроо пожимает плечами, словно проигрыш на этом поприще для него совсем ничего не значит.       — Это временно. Куроо сейчас только учится. Скоро это изменится, — кажется, Козуме по-своему поддерживает своего парня. Это кажется почти милым.       Иваидзуми застывает в шоке. От прежней ссоры не осталось и следа. Теперь эти двое сидят бок о бок и нахваливают друг друга, как старая супружеская пара. Им нет дела до разногласий между ними, они гордятся достижениями друг друга, сидя не по разные стороны баррикад, а построив прочный мост между ними, и, свесив ноги, целуются прямо на нём. Теперь-то до Хаджиме доходит, где именно здесь Ойкава видел бесконечную любовь друг к другу. Даже больше, теперь Иваидзуми и сам видел эти чувства, теплые и нежные, не такие, как бывает в фильмах, а настоящие, живущие, кажется, отдельно от тел. Они большие и чистые, они всеобъемлющие. Эти чувства такие, что сам наёмник мог потрогать их, пропустить через своё тело и прочувствовать тем обуглившимся куском мышцы, что у него ещё остался вместо сердца.       — Хватит, ребята. Матч начинается, — Акааши останавливает взаимный обмен любезностями, и заставляет всех обратить внимание на площадку.       Если честно, Иваидзуми совсем не понимает, почему Кейджи так спокоен, почему только в нём эти двое вызывают столько противоречивых чувств. Может, Акааши просто к этому привык, но Хаджиме никогда не смог бы привыкнуть к такой любви где-то рядом, прямо у него под боком. Может, и в Ханамаки с Матсукавой он просто игнорировал эти чувства прежде, может, он просто привык к этой большой и чистой любви прямо рядом с ним? Это так странно. Как можно позабыть о чем-то таком волшебном в своей жизни? Иваидзуми хотел бы ощутить нечто подобное.       Матч начинается, но первое время Хаджиме даже не замечает его, продолжая наблюдать за Кенмой и Куроо, как какой-то исследователь дикой природы, которому необходимо вернуться на базу в скором времени и записать все наблюдения. Козуме в итоге убирает телефон в карман и ложится прямо на плечо Тецуро, который опускается чуть ниже, чтобы его возлюбленный мог это сделать. Их руки переплетены, Куроо периодически потягивает колу из баночки, а иногда наклоняется к Кенме, что-то шепчет тому на ухо, целует в макушку. Иваидзуми достаточно близко, чтобы слышать обрывки разговоров, хотя в зале шумно: Тецуро справляется о самочувствии Козуме, спрашивает, не хочет ли тот уйти. Каждый раз блоггер отрицательно мотает головой, и в итоге проваливается в сон прямо на плече у Куроо.       Это кажется удивительным, непостижимым и таким сложным для Иваидзуми. Почему он не может этого понять? Почему он не может этого принять? Может быть, потому что никогда не чувствовал чего-то настолько же сильного к кому-то другому? Никогда ему не давали причины игнорировать различия между собой и кем-то другим. Никогда он не любил так сильно, чтобы просто забыть обо всех сложностях и ссорах. Никогда внутри него не было такого светлого и сильного чувства, чтобы просто полюбить и забыть обо всем. Это неправильно. Иваидзуми хочет быть частью этого мира, и, может быть, метка на его руке всё-таки что-то значит? Может, ему стоит попытаться с Ойкавой? Может быть, тогда всё станет правильно?       Хаджиме смотрит на площадку, где бегает Тоору. Он так сосредоточено играет. Все его мысли на поле, где он кажется почти что королем. Он носится, как угорелый, глазами рыщет в поисках лучшей позиции для передачи, руки его такие уверенные и точные, словно роботы, а не человеческие создания, и ноги быстрые, как механические. Он кажется удивительным. Иваидзуми никогда прежде не видел такого связующего. В Ойкаве собралось всё и сразу: точность, серьёзность, талант, собранность, старания, годы тренировок и целые часы работы над собой и своими пассами. Так и должны выглядеть игроки национального уровня, по мнению Хаджиме. Ойкава был идеален и заслужил то место, которое занимал в команде. Он работал, как проклятый, Иваидзуми это знал из рассказов Тоору и тем сообщениям, что связующий отправлял каждый раз, когда шёл на тренировку или уходил с неё. Хаджиме мог не отвечать, но он всё читал.       Ойкава был удивительным.       Когда Тоору был на площадке, он превращался совершенно в другого человека, нежели Иваидзуми видел прежде. Он уже видел Ойкаву в компании, видел Ойкаву наедине, но этот человек был совсем другим, сосредоточенным и серьёзным. Хаджиме не мог представить волейбол без Тоору, и Тоору без волейбола. Они были частичками друг друга, дополняющими так, что всё становилось так ясно, так понятно – они идеально подходят друг другу. И Иваидзуми был рад, что пришёл, был рад, что ему довелось увидеть Ойкаву таким, совсем другим, страстным и серьёзным, готовым душу отдать, лишь бы победить. Душа Тоору, его сердце и разум были на площадке, он был её частью, как нога или рука часть тела человека. Он был её продолжением, её силой и связью с реальностью. Теперь Иваидзуми понимал, Ойкаве совсем не идёт обычная одежда, ему не подходят улица, парк или кафе. Вот, где душа Тоору, весь его мир свёлся к простому месту на этой маленькой ограниченной зоне.       Хаджиме сидит буквально с открытым ртом. Он хочет видеть больше, хочет находиться здесь дольше, он хотел бы узнать такого Тоору раньше. Иваидзуми не может ни двинуться, ни сказать что-то, только смотреть жадно, не отрывая глаз.       — Он удивительный, не так ли? — Куроо внезапно оказывается прямо рядом с Хаджиме. Наклоняется аккуратно, чтобы не разбудить Кенму, и большим пальцем поглаживает тыльную сторону ладони своего парня. Их любовь по-прежнему удивительная, но не настолько, как Тоору на площадке.       — Кто? — Иваидзуми головой находится на площадке, чтобы гадать, что именно Тецуро имеет в виду.       — Ойкава, конечно же.       — Д-да, — Иваидзуми кашляет, потому что горло пересохло. Слова даются с трудом, и он не может оторвать глаз от Тоору, даже если попытается. — Никогда не видел таких связующих.       — Да, Ойкава очень талантлив, но он заслужил место в команде не только талантом, — Куроо тоже смотрит на площадку, где Тоору делает новую передачу так, что садится практически на пол. Удивительно. — Он работает, как проклятый.       — Знаю, — Иваидзуми говорит с придыханием, выпуская из лёгких весь тот воздух, который держал внутри всё это время. — Он пишет мне каждый раз, когда идёт на тренировку и с неё.       — Ну конечно, он тебе пишет, — Куроо усмехается, но, кажется, в его голосе слышна грусть. С чего бы это? — Не раздражает?       Иваидзуми немного шокировано смотрит на Тецуро. Неожиданный вопрос. Как на него ответить: честно или соврать? Не может же он признаться, что эти сообщения выводят из себя, но без них Хаджиме теперь не представляет свой день. Всё слишком сложно, и вряд ли Куроо способен это понять.       — А должно? — Единственное, что приходит ему на ум.       — Ну Кенму частенько раздражает слишком больше количество сообщений.       — Он закидывает меня ими даже на парах, — шепчет Козуме, не открывая глаз. Оба мужчины смотрят на стриммера испуганно. — Даже когда я работаю, и требует немедленного ответа.       — Ты не спал? — Куроо проходится рукой по голове Кенмы.       — Спал. Но вы слишком громко разговариваете, — Козуме пытается поудобнее устроиться на чужом плече.       — Прости. Засыпай обратно, — Тецуро целует своего парня в макушку, а потом вновь поворачивается на Иваидзуми, уже шепча: — Ну так что? Раздражает? Не стесняйся, Ойкава бывает раздражающим, мы все это знаем.       — Ну тогда, — Хаджиме шепчет и чешет затылок. Он сто раз говорил Тоору, что тот раздражает, а тут, почему-то, не может. Даже сам не знает, почему. — Ну да, раздражает. Временами.       Куроо почему-то смеётся в ответ. Что его так развеселило?       — Знаешь, я Кенме тоже далеко не сразу понравился, — он смотрит на своего парня такими нежными глазами, полными любви, что Иваидзуми не знает, стошнит его сейчас или он завидует. — У нас была долгая и сложная история…       — Да, я знаю, — Куроо вопросительно поднимает бровь, — Ойкава рассказывал, — Хаджиме пожимает плечами. Ему это кажется очевидным.       — Несмотря на то, что говорит Ойкава, Бокуто-сан мне тоже далеко не сразу понравился, — Акааши нарушает тишину неожиданно, и Куроо с Иваидзуми смотрят на него немного шокировано. Кейджи, тем не менее, совсем не замечает этого. Смотрит за игрой, говоря, кажется, совсем не с ними. — Он долго добивался того, чтобы я увидел в нём то, что вижу сейчас. Теперь я даже не понимаю, как мог не замечать этого раньше, — Кейджи поворачивается и улыбается так, будто бы смеётся над собственной глупостью в прошлом.       Куроо активно кивает.       — Я знаю, я там был. Бокуто бегал за ним, как собака, которую постоянно пинали.       — Не преувеличивай, Куроо, — Кенма легко щипает своего парня за руку, — Акааши очень мягко давал понять, что не заинтересован.       — Да, не то, что ты, — Тецуро усмехается и одаривает Козуме щелбаном. — Ты меня трехэтажным матом покрывал, — Куроо это почему-то веселит, когда самого Иваидзуми заставляет стыдиться того, как он отвечает Ойкаве каждый раз.       — Дело совершенно не в этом, — Акааши хмурится, насильно разворачивая Хаджиме на себя, — дело в том, что только чудики вроде Бокуто, Куроо и Ойкавы влюбляются за пять минут. У других людей это занимает гораздо больше времени. Я не хочу сказать, что ты немедленно должен в него влюбиться, лишь прошу, не совершай моей ошибки. Приглядись к нему, в Ойкаве много хорошего, пусть это и трудно разглядеть за всей этой бравадой.       Иваидзуми кивает, возвращая свой взгляд на игру. Тоору бегает, уже весь вспотел, но на его лице улыбка, и это выглядит красиво. Может, Хаджиме и правда стоит попытаться?       — И да, знаешь, — Куроо замолкает на секунду, будто бы сомневается, стоит ли это говорить. — Ойкава сильный только на поле. В реальной жизни он очень хрупкий.       — Что ты такое говоришь, Куроо? Ойкава никогда себе ничего не ломал, — Кенма поднимает голову, хмуря брови.       — Боже ты мой, я совсем не про это. Спи давай, — Тецуро закатывает глаза, насильно опускает голову возлюбленного себе на плечо и кладёт руку поверх чужих век. Козуме немедленно убирает её с себя. — Я про то, что… не делай ему больно, ладно? Ему больно от каждого твоего отказа. Он может не говорить этого и не показывать, но я когда-то был тем, кому отказывали. Это убивает тебя изнутри.       Иваидзуми резко вспоминает, что именно он должен сделать. Как он мог забыть про это? Повёлся на какие-то громкие речи, на всю ту браваду, что эти трое развели перед ним, и забыл об истинной своей цели – уехать отсюда подальше. Нет, он просто не может отказаться от этого. И он не может взять на себя такую огромную ответственности в виде любви Ойкавы Тоору. Тот слишком чистый, слишком правильный, слишком идеальный. Это неправильно. Иваидзуми врёт всем, врёт прежде всего самому себе. У них с Ойкавой просто ничего не выйдет. Хаджиме только будет делать ему больно, только разрушать его. Он не фильтрует то, что говорит, не умеет держать язык за зубами. Он плохой человек, недостойный Ойкавы. И если Тоору узнает, кем тот работает, тут же бросит его. Больно будет Ойкаве, а ещё больно будет Иваидзуми, и он боится этой боли больше, чем можно себе представить. Он предпочтёт убежать от неё, как делал всегда.       Он встаёт со своего места и шепчет что-то непонятное даже самому себе. Кажется, он извиняется, кажется, он почти плачет, а, может, кричит. Главное, что он уходит, и последнее, что он слышит, это слова Куроо:       — Бедный Ойкава.