История Сиси́, юристки Театра

      Я пришла работать в DHT чуть больше трех месяцев назад. Был конец осенних экзаменов, и я вдруг с удивлением поняла, что больше не могу и не хочу учиться.       — Тебе двадцать лет, — сказала мама. — Доучишься потом.       Я бросила университет и стала искать работу. У меня не было особенной нужды в деньгах, но и валяться в кровати после полутора лет университета и двенадцати лет школы на отлично, я была не готова. Я думала, что найду работу официанткой или, если повезет, секретаршей в какой-нибудь юридической фирме. Я нарезала объявлений из вечерних газет, и принялась обзванивать работодателей. На третий день поисков, в несколько подавленном настроении, я позвонила по объявлению театра, который нуждался в помощи квалифицированного юриста. Я квалицированным юристом не являлась ни в какой степени, но терять мне было особенно нечего, а трусостью я никогда не отличалась. Меня пригласили на интервью в тот же день — я еще на первом году обучения в университет узнала, что за помощью «квалифицированного юриста» люди обращаются только тогда, когда она нужна срочно.       Театр произвел на меня впечатление уже во время первого посещения. Его парадный вход сохранил подобие настоящего театрального фронтона — две тумбы с ободранными афишами, широкий, округлый навес, на котором еще висели черные буквы последнего спектакля. Этот спектакль, если верить Бесс, закончился в 1908-м году. После этого Down Hampton Theater превратился в Dark Horse Theater и спектакли в традиционном понимании в нем ставить перестали. То есть, конечно, каждую субботу в Большом зале выступала труппа Паерро, но назвать эти выступления спектаклями было трудно — в первый раз на их представлении я чуть не потеряла сознание. В хорошем смысле.       Театр встретил меня мрачным вестибюлем. Я еще не знала, что именно меня ожидает, но мне сразу очень понравился запах — как будто в Театре много лет хранили вино в дубовых бочках. Похожим образом пах винный погреб моего отца.       Прямо посередине вестибюля, под широким полотном с названием театра, стояла высокая фигура в черном костюме. Я в принципе небольшого роста, но рядом с Бесс я чувствую себя просто ребенком.       — Здравствуй, — Бесс всегда говорит это так, как будто мы очень давно расстались, и вот, наконец, встретились снова. — Сесиль?       — Сиси́, — смутилась я.       Мы прошли в небольшой кабинет, спрятанный за одной из многочисленных бордовых штор, сглаживающих углы Театра. Из мебели тут был большой дубовый стол, заваленный желтыми папками, и маленькая тумбочка, на которой стояла пишущая машинка, почему-то развернутая клавиатурой к стене. Ни стульев, ни кресел я не заметила. В дальней стене, завешанной черно-белыми фотографиями, был камин. Мы встали по разные стороны от него, и я стала объяснять свою ситуацию.       — Мне интересна работа с документами, — сказала я. — Могу составлять налоговые формы, подавать запросы в фонд ветеранов или куда-то еще.       — Ты умеешь составлять чековые прошения? — Бесс всегда смотрит тебе прямо в лицо, когда разговаривает.       — Конечно, — сказала я. Чековые прошения я могла составлять уже в школе, когда еще только планировала учиться на юриста: — И я умею оформлять сопровождения в министерство и национальный архив.       Когда все идет хорошо, Бесс не улыбается, а подносит палец к виску, как бы указывая на то, что я сказала что-то умное. Я довольно быстро научилась воспринимать это движение как поощрение.       Бесс еще интересовало мое образование, и я долго распиналась о том, как мне нравится учиться и о том, как я при этом решила на время оставить учебу. Мне никогда раньше не приходилось убеждать других людей в осмысленности моих жизненных решений. Но Бесс, кажется, мой бессрочный отпуск из университета не интересовал.       — Ты понимаешь, что происходит в этом театре? — Бесс задает этот вопрос всем, кто устраивается на работу в DHT, но тогда я этого не знала и испугалась. Увидев название «Dark Horse Theater» в приглашении на собеседование, я не задумалась о том, что вообще может происходить в театре.       Мы вышли из кабинета и оказалось, что в вестибюле нас ждет молодой мужчина с хмурым, но при этом очень приятным, добрым лицом. Он походил на сурового маленького медведя, который катает детей в тележке.       — Мераддин, — представился он, протягивая мне ладонь. — Я мажордом Театра. Если вам нужно что-то найти, обращайтесь ко мне.       — Сиси́, — ответила я, сжимая его руку. — Я буду, наверное, работать с документацией.       — Сначала осмотрите Театр.       Бесс редко разговаривает с работниками театра дольше пары минут. За весь мой следующий месяц работы мы ни разу не разговаривали дольше, чем на собеседовании в первый день. Я попрощалась с Бесс, и Мераддин повел меня по красному ковру к дверям, за которыми, по моему представлению, должен был располагаться театральный зал.       — Бесс не хочет, чтобы в театре работали люди, — заговорил Мераддин, когда мы поравнялись с дверью и свернули влево, к лестнице обрамленной двумя улыбающимися львами. — Которые не знают, что такое DHT. Это распространяется на всех работников, даже тех, которые никогда не встречаются с нашими гостЬями. Сейчас я расскажу вам о Театре. Скажите, пожалуйста, вас смущает тема секса? Не в отношении вас, в отношении других людей?       Я начала медленно понимать, куда попала. Вспомнила, как когда мне было лет шесть, мои дядя и тетя рассказывали моим родителям о том, как ходили в столичный театр, а когда мама спросила их, какая там шла пьеса, моя тетя рассмеялась и заговорила тише, так что мне, сидевшей на полу и перебиравшей кубики с цифрами, из которых все никак не удавалось сложить нужное квадратное уравнение, было неслышно.       — Так? — Мераддин остановился. — Мне нужно поговорить с вами о сексе, если вы собираетесь здесь работать. Даже за стенами кабинета вам будет трудно долго игнорировать то, что случается в комнатах Театра.       — Эта тема меня не смущает, — соврала я. Я никогда и ни с кем не говорила о сексе и уж тем более никогда им не занималась. Я даже ни разу не целовалась. Я была начитанной, я знала, что такое секс и знала, что такое возбуждение и оргазм, но я никогда не делилась своими мыслями о сексе с другими людьми. Мераддин, кажется, услышал неуверенность в моем голосе.       — Вас это никак не будет касаться, — сказал он. — Мне просто нужно, чтобы вы понимали, что гостЬи приходят в Театр заняться сексом. Мы предоставляем им комнаты — что-то гораздо большее, чем просто номер в дорогом отеле. Комнат очень много и у каждой есть название.       Он указал на одну из дверей в стене коридора, по которому мы шли. На двери висела табличка: «Room A».       — Сейчас здесь никого нет, — сказал Мераддин. — ГостЬи приходят вечером, после восьми и остаются часто до раннего утра. Вы можете работать, если захотите, днем, и тогда не будете с ними пересекаться. Сразу скажу, вас ожидает непростой труд. В Театре работает очень много людей, я даже не знаю их точное число. Но у работы здесь есть свои плюсы. Собственный кабинет, бассейн, еда на высшем уровне. Большая часть кафе закрыта днем, но два — «Coffee Café» и «Dark Horse Café» — всегда что-то подают.       — Это вместо зарплаты? — спросила я. В приглашении на собеседование было указано, что рабочее место предоставляется с множеством удобств, но описаны они не были. В университете меня не предупреждали, что мне могут предложить оплату бассейном.       — Нет, конечно, — Мераддин рассмеялся. — Днем Театр простаивает. Пользуйтесь чем угодно.       Мы подошли к очередной двери. Она отличалась от всех предыдущих тем, что на ней не было таблички. Мераддин сунул в замочную скважину большой бронзовый ключ, и дверь бесшумно отворилась.       За ней оказалась большая гостиная, в которой собралось довольно много людей. Все они были одеты по-разному, но я сразу поняла, что это все работники Театра — вместо рабочей формы у них была общая цветовая гамма — алые пиджаки, рубашки, платья, юбки, штаны, прошитые золотыми нитями.       — Это Курительная, — сказал Мераддин, обводя зал рукой. Его палец уперся в знак над дверью: «NO SMOKING»: — Курить здесь нельзя, для этого есть внутренний балкон. Мераддин не стал меня никому представлять, и никто не обращал на меня внимания. Видимо знакомства откладывались до подписания контракта об устройстве на работу. Мераддин провел меня через зал, и мы оказались возле стеклянных дверей, за которыми я, с удивлением, увидела небо. Мы вышли на балкон, и оказалось, что у Театра есть внутренний двор, а точнее комплекс из нескольких огражденных двориков, соединенных крытыми галереями. Балкон, на который мы вышли, нависал над широким прудом, в котором я заметила красно-черные спинки китайских карпов. Я уже совершенно забыла свое смущение — я была уверена, что не смогу найти работу в другом месте, в котором есть такой пруд.       — Красиво, да? — спросил Мераддин. — Я покажу потом, как выйти к пруду с первого этажа. И выдам вам карты. Ими не так просто пользоваться, но вы довольно быстро выучите, где находятся все самые важные помещения       — Поразительно… — сказала я. — А когда я могу заступить на работу?       — Со следующей недели, — сказал Мераддин. — Скажите, вы собираетесь жить в Театре?       Так началась моя работа в DHT. Первую неделю я почти не вылезала из своего кабинета, потому что документация у Театра была в ужасном состоянии, а я, как и предполагалось, сильно переоценила свои способности в юриспруденции. Уже в первый рабочий день я заснула прямо за столом, а на следующий попросила у Мераддина выделить мне комнату для сна. Я жила недалеко от Театра, но даже пятнадцать минут на дорогу сразу же показались мне расточительностью — я по пятнадцать часов в день сидела за бумагами, отзванивалась в разные юридические учреждения и советовалась с собственной небольшой библиотекой, которую в кабинет из моей квартиры перенесли два носильщика из Театра.       К концу первой недели я почувствовала, что ритм работы начинает подуспокаиваться. Я все еще проводила в кабинете весь день и еду из DHCafé мне приносили туда, но к вечеру я позволяла себе пройтись по саду, почитать книгу возле пруда с карпами или поболтать с кем-нибудь в Курительной. Оказалось, что даже в рабочее время по Театру легко перемещаться, не встречаясь с гостЬями — они все время проводили в комнатах, а по коридорам их почти всегда сопровождал Мераддин или кто-то из его многочисленных помощников. Если комната или, например, сад были заняты, то на двери возникала небольшая магнитная монетка с изображением лошади, которая сразу указывала на то, что сюда сейчас лучше не заходить. Кроме того, в Курительная имелась зеленая доска, явно школьного происхождения, на которой Мераддин каждый день выписывал расписание на вечер. Там были помечены занятые комнаты.       Мой интерес к той жизни Театра, которую я почти не наблюдала, начался с этой доски. «Pain Palace» читала я. «Lounge Milk». «Lounge Sugar». «Grand Hall». «Balls’room». Я стала расспрашивать работниц и работников Театра о том, что значит то или иное название, но довольно быстро оказалось, что большинство из них, как и я, почти не взаимодействуют с гостями. Они обставляли и убирали комнаты, отыгрывали роли в сложных постановках, которые происходили в некоторых комнатах Театра, но в самих актах участие принимали только гостЬи.       Компания в Курительной была приятная. Я была там самой молодой — большинство работников Театра жили здесь уже много лет. Я узнала, что меня наняли после того, как старый нотариус Бесс сел в тюрьму — он много лет списывал со счетов Театра деньги себе на пенсию. Меня это, конечно, слегка напугало — документация театра была такой запутанной, а участвующие в ней суммы такими большими, что я могла, наверное, просто случайно списать себе не то, что на пенсию, а на четыре пенсии и еще немного чаевых.       Я и не заметила, как Театр стал всей моей жизнью. В первую очередь потому, что никакой особенной жизни у меня раньше не было. В университете у меня не было близких подруг, не было парней. Вся моя личная жизнь сводилась к тому, что по вечерам, лежа в ванной, я ласкала себя, представляя какие-то смутные нежности из романа, прочитанного в детстве. Я знала, как люди занимаются сексом, но я никогда не видела голых людей. Мужской член я представляла себе по школьному учебнику — на основании этого изображения трудно было придумать что-то возбуждающее. А я знала, что такое возбуждение. Еще в школе я научилась доводить себя до оргазма — для этого я клала левую руку себе на грудь и осторожно водила пальцами по ореолам, избегая прикасаться к соскам, которые в такие минуты становились слишком чувствительными. Правой рукой я гладила себя по животу, потом проводила по коже линию до волос на лобке, прижимала пальцы к приподнятому, возбужденному клитору и начинала плавно двигать ладонь вверх-вниз. Я довольно быстро обнаружила, что мне нравится громко стонать, когда я ласкаю себя — мне нравилось набирать полную грудь воздуха, вскрикивать и c силой тереть клитор. Я очень тихо себя веду в жизни, но в минуты перед оргазмом я могу закричать так, что напугаю соседей. Отсюда и возникла моя привычка трогать себя в ванной — звук льющейся воды хотя бы частично заглушал мои стоны. Кроме того, мои оргазмы довольно мокрые — если я кончала в кровати, то потом приходилось сразу менять простыни.       Несмотря на то, что в моем номере в Театре была отдельная ванная комната, за первые две недели работы я ни разу не решилась поласкать себя. Я боялась, что кто-нибудь услышит мои крики и прибежит проверить, все ли у меня в порядке. Но при этом я впервые начала возбуждаться без собственных прикосновений. Дело было в картине, которая висела в коридоре напротив двери моего номера.       Все картины в Театре изображали разные этапы сексуального акта и имели соответствующие названия: «Asterion aroused», «Expressed Mars», «Midst of Passion». Картина, висевшая напротив моей двери, называлась «An Orgasm with One». Она изображала сцену секса троих людей.       Посредине смятой постели лежала обнаженная женщина. Ее лицо было скрыто бедрами и черными лобковыми волосами другой женщины, которая сжимала свою грудь и очень явно кончала. Ее голова была запрокинута, а рот приоткрыт. Ноги лежащей женщины были раздвинуты, и в нее с силой, видной по напряженным мышцам ног, входил мускулистый мужчина. Его руки лежали на ее бедрах, и, хотя его член, из-за ракурса, был невиден, по его фигуре, по сжатым ягодицам, было понятно, что он тоже кончает. Я никогда раньше не видела, как кончают другие люди, но картина не оставляла у меня сомнений, что это должно выглядеть именно так.       Каждый раз, когда я видела или даже просто вспоминала эту картину, я сразу чувствовала выступающий в подмышках пот, а низ живота начинал призывно тянуть меня в ванную. Но я долго стеснялась и терпела. Я всегда с некоторой настороженностью относилась к собственному возбуждению.       Впервые в Театре я кончила рано утром. Спать в предыдущий вечер я легла рано и с чувством сильного профессионального удовлетворения. Мне удалось, наконец, оформить полную опись всех счетов Театра, требующих перерегистрации в министерстве.       Проснувшись и чувствуя, что за работу можно не садиться с раннего утра, я решила изучить самый нижний этаж Театра, до которого у меня раньше просто не доходили руки. Я оделась, взяла выданный Мераддином ключ, который отпирал большинство дверей в театре, и отправилась исследовать. По лестнице, спрятанной за поворотом возле выхода в сад с карпами, я спустилась вниз и оказалась в широкой галерее, разделенной двумя рядами колонн на три равных по ширине прохода. Слева стена была изрезана сложными узорами, а справа был ряд дверей с табличками.       Первые две двери были помечены монетками — видимо там до сих пор были гостЬи или их еще не успели убрать после вчерашнего вечера. Я пошла дальше. За каких-то пятнадцать минут, я обнаружила небольшую молельню со скамьями и алтарем, за которым светился солнечным, что было странно в подвале, светом огромный витраж; ледяную и совершенно пустую комнату, похожую на средневековый застенок; зал с кожаными креслами, барной стойкой и бильярдным столом; и небольшой зал для показа кинофильмов — в нем было всего несколько сидячих мест, широких диванов, на которых, наверняка, могли поместится по три-четыре человека.       Следующая дверь в коридоре оказалась заперта, хотя монетки на ней не было, но я не удивилась. Одно из неписанных правил Театра состояло в том, что любой работник мог, если оказывался в каком-то незанятом помещении один, запереть его на замок, чтобы провести какое-то время в одиночестве. Я и сама делала так дважды в готическом архиве, расположенном на крыше Театра. В архив я ходила потому, что обнаружила, что в моей, как мне казалось довольно подробной библиотеке, не хватает многих основополагающих текстов по оформлению налоговых деклараций. Просто, когда я составляла свою библиотеку, мне не приходило в голову, что мне придется заполнять декларации, в которых количество нулей не будет помещаться в нужные строчки.       Я оказалась у развилки и свернула вправо. По моим предположениям, я сейчас должна была находиться под выходом из Театра, но коридор тянулся вдаль и было очевидно, что подземная часть Театра здесь не заканчивается.       За очередной дверью я увидела еще один коридор. На двери было написано просто: «Bath House». Стены коридора были выложены мозаикой, а под ногами у меня оказались белые мраморные плиты. Я испугалась, что испачкаю их своими туфлями, поэтому сняла и туфли и носки.       Мраморные плиты оказались теплыми и шершавыми на ощупь. Я заперла дверь, чтобы не бояться, что кто-то может возникнуть из ниоткуда у меня за спиной, и пошла по коридору.       В конце коридора оказалась большая комната с красивыми деревянными кабинками для переодевания. Я прошла мимо, через высокую арку, и увидела огромный бассейн, видимо тот самый, который упоминал Мераддин. В зале было сумрачно — только небольшие светильники на стенах отбрасывали блики по воде. Я прошла по краю бассейна, поражаясь его глубине. В неярком свете казалось, что у одного края бассейна дна нет вообще.       За залом с бассейном оказались комнаты поменьше. Они были похожи друг на друга как две капли воды: маленький бассейн, может быть для трех гостИй, плетеные кресла, деревянные столики. Отличались только мозаики на стенах — я с удивлением поняла, что стены покрыты увеличенными во множество раз картинами, которые я видела в коридорах Театра. Мое сердце забилось в груди, и я даже сжала ноги, такая дрожь прошла по моему телу. Я стала искать свою картину, картину с двумя женщинами и мужчиной. Я обошла все комнаты и успела расстроиться, что ее здесь нет, но потом догадалась включить в комнатах светильники. Для поиска нужной мозаики я пользовалась только светом из большого зала.       Моя картина обнаружилась на потолке второй комнаты — обнаженные ягодицы мужчины и раскинутые ноги нижней женщины были расположены прямо над бассейном. Я осторожно опустила в бассейн ногу — вода была горячая, даже обжигающая. Возможно, бассейном сегодня собирались пользоваться или всегда держали нагретым для таких исследовательниц как я. Я оглянулась на зал с бассейном, вспомнила что заперла дверь в коридоре, и поскорее сбросила с себя одежду. Пальцы нащупали вставший клитор — я замерла рядом с бассейном и стала тереть клитор рукой. Мне очень хотелось забраться в воду и запрокинуть голову, прямо как женщина на мозаике, но для этого пришлось бы хотя бы на секунду остановиться.       Сок из моего влагалища стал капать на мрамор, стекать по моему бедру. Я вскрикнула один раз, потом второй. Мне никогда не хотелось кончить так, как в это мгновение. И все-таки я собралась с силами, схватила себя свободной рукой за запястье. Я хотела кончить именно в бассейне.       Бассейн был не очень глубокий, но я все же воспользовалась ступеньками, сложенными у одного его края. Там же из мраморной плиты выступала деревянная ручка. Я осторожно дернула за ручку, и бассейн вдруг ожил, загудел. Вода вспенилась, и я почувствовала на своей икре, уже погруженной в воду, горячую струю. Я поскорее сделала еще пару шагов по ступенькам. Мой клитор коснулся бурлящей поверхности, и я снова вскрикнула — сначала от боли, а потом, когда сжала клитор пальцами, от возбуждения. Я опустилась на колени, погрузилась в воду по шею, и почти сразу выпрямилась. Мои соски были к такому не готовы. Я пересекла бассейн, села на один из подводных выступов — так вода доставала как раз мне до груди. Я терла клитор, гладила его, массировала пальцами, иногда чуть касаясь своих половых губ, и стонала так громко, что до меня из большого зала долетало эхо моих стонов. Обжигающие капли из бассейна иногда попадали на мои соски, и тогда я вскрикивала, жмурилась, сильнее сжимала клитор. На потолке прямо передо мной огромный мужчина кончал во влагалище раскинутой женщины, а ей в рот в этот момент стекали соки с волосатых половых губ их любовницы. Я представила, как провожу языком по липким волосам, по мокрой, горячей щели чужого влагалища и с силой, двумя пальцами, дернула себя за клитор. Я чувствовала, что прямо сейчас кончу, и поэтому дернула еще раз и еще. Я задрожала всем телом, вытянула ноги, схватила себя за лобок, дважды двинула бедрами, будто пытаясь войти клитором в собственную ладонь, и стала кончать. Мой крик прокатился по залам бассейна, отозвался в самых дальних его углах.       Оргазм был такой сильный, что я закатила глаза, застонала, продолжая сжимать свой лобок. Моя рука дрожала, мышцы в ногах свело. Я кричала, тряслась всем телом, билась затылком о мрамор и чувствовала только бесконечное удовольствие, волнами проходящее по моему телу. Я кончала очень долго, целиком отдавшись этому чувству. Я пыталась гладить себя, ласкать, но руки не слушались. В одно мгновение я смотрела на мозаику на потолке, а потом глаза снова закатывались, и я сразу забывала о мозаике, и бассейне и о Театре. Я просто кончала.       Когда я наконец пришла в себя, я полулежала в бассейне. Вода почти добралась до моих сосков — я сильно сползла вниз за время оргазма. Голова была мутная, и вылезать из бассейна мне не хотелось. Я уже представляла, как завтра приду сюда снова. Приду чтобы кончить, разглядывая мозаику на потолке.