Одна история в трёх актах

Робер медленно обхватывает своими большими ладонями бёдра Альдо и тянет на себя, вынуждая раскрыться, развести ноги и обхватить его. Губы сухо прижимаются под подбородком, и Альдо стонет едва слышно, тянет за тёмные волосы, чтобы поднять голову Робера, обнять его лицо ладонями и поцеловать. Между ног горит и тянет, он пытается потереться, натыкаясь на такое же возбуждение любимого мужчины. — Альдо, — выстанывает Робер, чувствуя его напряжение. Ракан заглядывает ему в глаза, вжимает в себя практически, чужие губы прихватывают между ухом и углом челюсти, в тяжелом дыхании и нежных, но настойчивых касаниях хочется раствориться. Робер снова его целует, ловит каждый тяжелый вдох, втискивая в неудобное кресло. Альдо отбрасывает волосы со взмокшего лба и подаётся бёдрами вверх, чтобы… — Альдо! — раздаётся громко и в самое ухо. Он вздрагивает и промаргивается. Перед ним действительно Робер — повернулся со своего места и обеспокоенно заглядывает в лицо, — Всё хорошо? Может, воды? Ты беспокойно спал. Альдо честно готов умереть прямо здесь и сейчас. Он всё ещё фантомно чувствует горячие прикосновения, влажные вздохи и абсолютно настоящее желание. — Нет, всё нормально, но на самом деле, мы же летим, поэтому всё не может быть нормально полноценно, идут перепады давления, фактически, наш организм сейчас может переживать маленькую смерть, — начинает он, довольно быстро переходя в режим сороки-трещётки, собирает всё на свете, от прогноза погоды в Москве на ближайшую неделю до вылупившихся пингвинов в зоопарке, на которых они просто обязаны посмотреть, и всё это, проглатывая окончания и иногда меняя слова местами, так что понять его в целом становится трудновыполнимой задачей. Так происходит с самого детства, если Альдо не может отмолчаться или его переполняют эмоции, он тараторит на двойной скорости, пытаясь хоть как-то и куда-то вывалить весь скапливающийся в голове сумбур. Бабушка в таких случаях часто звала его la mosca rumorosa (громкая мошка с итальянского). Поэтому рядом с Робером последние годы он существует в двух состояниях: заторможенно-молчаливом и радиовещательном. Робер не выглядит недовольным или напряжённым его болтовнёй, лишь протягивает стакан с водой со своего столика, и Альдо, сделав два медленных выдоха, благодарно её принимает. Взять, не коснувших пальцев Робера, невозможно, и Альдо намеренно чуть задерживается, прежде чем забрать стакан окончательно. Внутри него всё ещё, подобно волнам, бьющимся о скалы от бушующего ветра, поднимается возбуждение. Мозг находится где-то между сном и реальностью, а Робер так потрясающе близко, выслушивает весь поток чуши из его рта с видом абсолютной заинтересованности, и Альдо дико хочется податься немного вперёд и коснуться губами этого манящего рта. Но они всё ещё в полном людей самолёте и всего лишь друзья. — Только не подавись, пожалуйста, иначе Матильда открутит мне голову, — Робер кладёт руку ему на голову, словно заземляя. Альдо честно глотает медленнее и старается не болтать одновременно с этим. — Сколько я спал? — он отставляет стакан и посильнее натягивает плед — в самолётах всегда мёрзнет, не помогают даже тёплые носки, которые он тихонько надевает в кроссовки сразу после взлёта. Эта привычка почему-то всегда вызывает в Робере почти детский восторг. — Почти со взлёта, а сейчас уже будет посадка, застегни ремень, пожалуйста, — отвечает Робер, пока складывает оба столика и опускает подлокотники. Потом поворачивается и чуть прищуривается: — На моём плече. — Ну, знаешь, подушка из тебя так себе, у меня шея затекла, — Альдо показательно трёт и поворачивает голову туда-сюда до хруста позвонков, становясь похожим на взъерошенного попугая в одеяле, как с мемов в интернете. Внутри него всё замирает — он провёл на плече Робера почти полтора часа. Полтора часа счастья, которые он проспал… Альдо внутренне усмехается, вспоминая свой сон. Что же, всё встаёт на свои места, наверняка дело было в ощущении Эпине рядом, в его запахе, тепле тела — Робер всегда был тёплым, почти горячим при внешней холодности. В животе что-то сворачивается и урчит подобно Пирату, объевшемуся рыбы. Робер ничего не отвечает на его колкость, берёт за плечи и поворачивает спиной к себе, проходится ладонями по плечам, заставляя парня внутренне трепетать, нажимает несколько раз, и боль в шее проходит. Альдо блаженно прикрывает глаза и хрипло выстанывает. Чужие руки замирают, ему кажется, он слышит, как у Робера на секунду останавливается дыхание, а следующий за этим вдох получается слишком шумным. — Спасибо, ты лучший, — Альдо крутится обратно, пытается звучать соблазнительно, но слишком яркая улыбка рушит эффект. Впрочем, Робер всё равно сглатывает и смотрит очень задумчиво. Объявляют о посадке, просят пристегнуть ремни, мимо них снуют проводницы, и Альдо затыкает уши наушниками, чтобы не слышать закладывающий гул. Робер на тряске берёт его за руку и чуть сжимает своей вспотевшей ладонью — посадки часто заставляют его волноваться. Ракан сжимает пальцы в ответ, молча выражая свою поддержку. Они приземляются быстро и гладко, Альдо сразу же лезет в телефон, чтобы выключить авиарежим и написать бабушке, что они прилетели. Матильда отвечает, что машина за ними уже приехала и ждёт на парковке. — Ну вот, а я надеялся сбежать, — грустно вздыхает Робер, когда Альдо озвучивает ему сообщение. — Даже не думай, она обидится. — И наведёт на меня порчу, — добавляет Робер, выпутываясь из ремней безопасности и доставая рюкзак, оставленный им под сидением. — Хей, ты только что назвал Матильду ведьмой? — Альдо толкает его в плечо. — Но ты же ей об этом не скажешь? — с самым серьёзным выражением лица отвечает Робер, как будто речь идёт как минимум о краже. Альдо также серьёзно кивает. В проходе толкутся торопящиеся выйти из самолёта пассажиры, несколько человек не могут развернуться и достать сумки, чья-то куртка плотным рукавом прилетает Альдо по голове. Робер только качает головой и на всякий случай кладёт ладонь на его плечо — с Альдо станется начать ругаться, но он, вообще-то, не собирался. Всё, чего хотелось — дождаться, когда толпа схлынет и выбраться наконец на воздух, подальше от всего. Когда в самолёте никого не остаётся, Альдо встаёт и с наслаждением потягивается до хруста в позвоночнике, так, что задирается футболка. Робер встаёт рядом, прижимает руки к полоске голой кожи на животе, они почти сталкиваются носами и… Робер осторожно поддталкивает его, чтобы обойти. — Забирайте багаж, я пока найду машину, — кивает Эпине и уходит. Близко. Было близко. Альдо не понимает, смеяться ему или плакать. Из самолёта Альдо выгружается в самых разбитых и смешанных чувствах. Эстебан и Ричард, тихо переругиваясь, идут чуть позади. Причину их ссоры он даже не пытается понять, погруженный в собственные мысли. На парковке Альдо оглядывается, пытаясь увидеть если не Робера, то хотя бы бабушкину машину, но не видит ни одного, ни вторую. Первой мыслью становится «он уехал», второй «тогда где машина?», и лишь затем Альдо вспоминает, что парковок возле аэропорта несколько. К тому моменту, когда машина всё же находится, Альдо успевает изжевать себя настолько, что даже Эстебан обеспокоенно спрашивает, что произошло. Правда, услышав хмурое «ничего», пожимает плечами и возвращается к ярому спору о том, что лучше подарить Айрис, чтобы она их не съела. Ричард в какой-то момент просто замолкает, позволяя парню спорить самому с собой. — О нет, она действительно приехала, — говорит Ричард и делает попытку спрятаться за друзей. — Неужели малыш Дик испугался своей сестрёнки? — Альдо наклоняет голову, светлые кудри ссыпаются вниз. Ричард бормочет что-то невразумительное, но всё-таки идёт навстречу Айрис. Айрис Окделл отличалась ангельской улыбкой, большими искрящимися глазами, густыми светлыми волосами и стальным характером, вводящим в священный ужас не только брата, но и его друзей заодно. Альдо не смог бы сказать, что такое пугающее скрывается в хрупкой миловидной девушке, но иногда от её взгляда на коже собирались холодные липкие мурашки. — Ты отвратительно цветущая для человека, которого ждёт сессия, — Ричард обнимает сестру за плечи, пока Эстебан спешно складывает их сумки в багажник, явно желая упаковаться туда вместе с ними. — Зато у вас такие лица, словно она у вас только что закончилась, — Айрис пожимает плечами и стукается с Альдо кулаками, — Эстебан, милый, не делай машине больно, ты всё равно её не откроешь. Колиньяр, тщетно пытавшийся попасть на заднее сидение, обречённо вздыхает и потерянно смотрит на Ричарда. Альдо подавляет в себе желание достать телефон и снимать. Ему никто не поверит без доказательств, что мистер Я-главная-заноза-в-вашей-заднице-Колиньяр может быть настолько тихим и покладистым. — Что ж, приятно было поболтать, мне нужно бежать, спасибо, пожалуйста, — как можно дружелюбнее тараторит Альдо и разворачивается, почти сразу же почти влетая носом в бородатый подбородок. — Я думал, ты потерялся. Так резко свернул, — говорит Робер. Альдо хмыкает и кивает в сторону семьи Окделлов: — Да так, знаешь, дружеское плечо в трудные времена, — Ракан подмигивает и тут же жалеет о своих словах: на лицо Робера находит тень, он поджимает губы и отводит взгляд. Альдо даёт себе мысленную пощёчину. Ведь всё же было нормально, они чудесно проводили день, и вот, он снова невольно напомнил. — Садись в машину, Матильда уже звонила, спрашивала, через сколько мы будем, — голос Робера звучит глухо, но он старается выглядеть расслабленым. Альдо хочется взять его за руку или обнять, извиниться и объяснить, но он этого не делает. Потому что страх сильнее стыда. Ракан собирается с духом и мягко стукает кулаком по чужому плечу, пытаясь хоть немного разрядить обстановку и показать, что всё в прошлом. Робер благодарно прикрывает глаза. За руль садится Альдо, честно выиграв в камень-ножницы-бумага, и, как он выкручивает руль, Робер пытается подключить музыку с телефона так, чтобы она играла в машине. Он забавно хмурится, листая настройки и гугл, Альдо украдкой любуется на него в зеркало заднего вида. — Тебе помочь? — спустя десять минут дороги не выдерживает он, терпение вообще никогда не было сильной стороной. Ещё удивительнее то, сколько лет он не может сказать простое «Я люблю тебя». — И мы обязательно куда-нибудь врежемся. Смотри на дорогу, умоляю. Я слишком стар для таких рисков, — Робер выключает телефон и убирает его в карман, проиграв в битве с техникой. — Тебе тридцать, а не шестьдесят, — напоминает Альдо и получает в ответ тяжелый вздох: — А чувствую себя на все восемьдесят. — Тебе просто нужен отдых, — Альдо останавливается на светофоре и опускает голову на руль, поворачивается к Роберу, прижимаясь виском к теплому чехлу. — Мне нужна реинкарнация, — отрезает Робер, — Давай, езжай. Остальную часть дороги они проводят практически молча, изредка обсуждая нужные повороты. Ночная Москва сияет оранжеватым светом фонарей, Робер включает тихую музыку на телефоне, наплевав на магнитолу, и они вдвоём подпевают едва слышно песни Кукрыниксов «Наше кино». Тёплые блики играют на волосах и скулах Альдо, он чуть улыбается, когда Робер переключает на Короля и Шута и подпевает громче и смелее. Сердце радостно урчит, оно больше всего на свете любит, когда Робер расслабляется, словно спускает с себя вековую ношу, и позволяет себе не контролировать каждое движение. — Красивый, — на грани слышимости шепчет Альдо и прикусывает губу, поймав на себе внимательный взгляд карих глаз. Робер делает музыку немного громче и прикрывает глаза. Они подъезжают к дому десять минут спустя. Альдо паркует машину, едва вписавшись между красным порш каен и фонарным столбом. — Слава богу, не убили, — говорит Робер, с явным облегчением растёгивая ремень безопасности, и выходит на улицу. Альдо подавляет в себе желание тут же броситься следом и, в идеале, поцеловать Эпине, вжав в ещё гудящую машину. Делает два медленных вдоха, оглаживает пальцами руль, забирает ключи и включает сигналку. Хлопает дверцей. Робер стоит возле подъезда с рюкзаком на плечах и вещами Альдо. Забрал, вынес. А мог же оставить, и пусть бы парень сам всё таскал. Хочется курить. (В идеале — накуриться, пока образ из сна не станет снова осязаемым, дарящим наслаждение и покой) Лифт, покряхтывая и поскрипывая, отвозит их на восьмой этаж. Альдо прижимается к чужому плечу грудью, поддерживая норовящий упасть чемодан и млея от тяжелого, чуть горчащего аромата мужчины. — О, ну наконец-то, дорогой, я так скучала! — Матильда открывает дверь, едва раздаётся звонок. Протягивает белые полные руки. — Я тоже, — Альдо тянется обнять бабушку, но та выворачивается и уже хлопает Робера по плечам. — Ясно, я тут лишний. Матильда смеётся и поворачивается, чтобы обнять внука. Терпкий, сладко-горький аромат её духов ударяет в нос, лицо щекочут густые тёмные волосы, спускающиеся по плечам и спине женщины плотно сбитыми волнами. Альдо наконец-то чувствует себя дома. Робер протискивается мимо них, ставит сумки в углу и скрывается в ванной. Слышится плеск воды и шум крана. Матильда отстраняется и манит внука за собой в кухню, заговорчески прищурившись. — Вижу, вы всё-таки помирились, — улыбается она лукаво. Альдо закрывает лицо ладонями и делает глубокий вдох. Да, этот разговор определённо не то, на что он расчитывал. — Формально да, но не то, чтобы с ним было просто, — подумав, отвечает парень. Нервно тянет себя за мочки проколотых ушей, оглядывается на дверь ванной, проверяя, не вышел ли ещё Робер. — Ох, мальчик мой, — Матильда качает головой, — С тобой тоже. Взрослые люди, разберётесь сами, знаю, но позволю себе дать совет умной опытной женщины — не кружи вокруг. Он совершенно не силён в намёках, и ты прекрасно это знаешь. Сходите куда-нибудь, поговорите, и всё наладится. Ему плохо без тебя, это видно. — Мне тоже плохо, — Альдо отходит к кухонному гарнитуру, говорит вполголоса, перебивая себя скрипом навесных шкафчиков, перебирает пальцами бокалы, чашки, коробки, чтобы сохранить голос ровным и тихим. Говорить с бабушкой о Робере из раза в раз оказывается сложно, честно говорить о себе — ещё сложнее. — Из-за него. Из-за себя. С ним и без него. Мне тяжело ужасно, смотрю на него на парах, и внутри жрёт. Я задыхаюсь, ба. — Милый мой, — Матильда подходит к нему и мягко поглаживает внука по плечам, пытаясь успокоить. Альдо хватает два бокала и сжимает в ладонях, но на стол не ставит. Крутит их, смотрит на блестящее в холодном свете кухонных ламп зеленоватое стекло, словно не понимая, откуда оно взялось. Они молчат, Матильда поправляет его волосы и прижимает тыльную сторону ладони к холодному влажному лбу. — Кхм, — раздаётся сзади, — У вас всё хорошо? Робер стоит в проходе, свежая светлая футболка липнет к влажному после душа телу. Полотенце забавно висит на его голове, делая похожим на попугая с любимых картинок Альдо. — Конечно, дорогой. Вы голодны? Потому что я — да. Закажем пиццу, сто лет её не ела. — Матильда грациозным движением вытаскивает телефон из кармана домашнего платья, по элегантности затмевающего иную выходную одежду. — Отлично, я буду сырную! — Альдо улыбается, ставит бокалы на стол, один почти падает, и он ловит в последний момент, ставит снова, вертится к шкафчику и берёт ещё два. Ойкает, убирает лишний и едва не ударяется об угол стола. Робер наблюдает за его метаниями с заинтересованностью кота перед аквариумом. Матильда, поджав губы и покачав головой, переносит своё внимание на много более важный сейчас вопрос — заказ пицц. Альдо честно старается сделать вид, что всё как обычно, но рваные, нервные движения и разлад с координацией выдают его с головой. Ему бы остановиться, прислушаться к дыханию и расслабиться, снова стать грациозно-наглым Альдо Раканом, только рядом с Робером из года в год это выходит всё хуже. Он отворачивается к чайнику, прислушиваясь к медленно начинающемуся разговору двух самых близких для него людей. Робер говорит тихо, расслабленно и устало, не скрывая это, как бывает обычно. Матильда даёт ему советы и, кажется, рассказывает очередной забавный случай из собственной практики. Неожиданно Робер начинает смеяться, Альдо прикусывает губу и поворачивается к ним, стараясь быть настолько невозмутимым, на сколько это возможно, когда внутри всё странно скручивается от того, как сильно этот смех будоражит и, вместе с тем, от горькой обиды — он уже давно не может стать причиной для веселья Робера. Альдо смотрит на мужчину, у которого полотенце уже сползло на плечи и волосы от этого торчат влажным ёжиком, на мелкие морщинки вокруг карих глаз, на два седых волоска в левой брови, свежебритые щёки и подбородок, на то, как чуть выше поднимается правый уголок губ, когда Робер улыбается. Досада и раздражение сменяются щемящей нежностью. Вновь просыпается желание обнять, хочется коснуться губами виска, забраться под чуть влажную футболку, провести пальцем по шраму на пояснице, но… но Альдо лишь ухмыляется и тянется через стол, чтобы сдёрнуть с Робера полотенце. — Эй! — Робер автоматически пытается его поймать, и полотенце в итоге повисает между ними. Альдо щурится, смотрит пристально и дёргает на себя. — Альдо Ракан, тебе не тринадцать! Прекрати немедленно! — Да брось, это просто полотенце, — парень в ответ тянет ещё раз, отпускает и обходит стол, чтобы по-детски дёрнуть Робера за самую торчащую прядь. — Альдо, — вздыхает Эпине, но улыбается. Теперь для него, теперь из-за него. — Да, Роб? — Альдо говорит тихо, чуть хрипло и возле самого уха, мягко оглаживает обтянутое футболкой плечо, проверяя, как далеко ему можно зайти сейчас. Улыбка сползает с чужого лица, Робер быстро косится на Матильду и осторожно отстраняется от него. Альдо чувствует разочарование. Он же улыбался! Ему нравилось! Но, конечно, разумеется, Альдо сам всё себе додумал, и Робер отреагировал как любой воспитанный человек, а вовсе не так, как если бы он ему нравился. Альдо отходит сам, видит, с каким сочувствием на него смотрит бабушка и хватается за телефон, делая вид, что он очень занят. В телефоне действительно обнаруживаются сообщения: Арно спрашивает, как долетели, в диалоге с Валентином обнаруживается несколько фотографий Пирата, скрин какого-то персонажа из Геншина с рогами и голым торсом и жалобы на то, что кот оставил затяжки на его любимом пледе. Альдо смеётся, отправляет зловещий смайлик и пишет Мэллит, что они очень её ждут. В общем чате Эстебан выкладывает нон-стоп фотографии Ричарда в машине, Ричарда дома, Ричарда с сестрой, обреченное «я понравился его матери» и лысую морскую свинку с «это дьявольское отродье Айрис и его зовут Булочка! Булочка». Ричард почти сразу отвечает, что «Булочка» Эстебану понравился и они уже полчаса сидят в обнимку. Альдо желает Эстебану быть обосранным грызуном и выползает из кухни в свою комнату. Там ничего не изменилось с того дня, когда он, собрав вещи в два больших чемодана, встал на пороге спальни, попрощался с одиноким кактусом на столе и, завещав Матильде ухаживать за Гектором, уехал в Петербург пытаться склеить то, что сам же разрушил. Теперь взгляд цепляется за выгоревшие от времени плакаты с Горшком, Найком Борзовым и Человеком-пауком, за едва держащиеся на старом скотче вырезки из журналов про Скуби-Ду и Шрека, бережно приклеенные на дверцы шкафа и стену над письменным столом. Сейчас всё это кажется безвкусной глупостью, но в свои тринадцать Альдо исполнял мечту любого уважающего себя подростка. Он садится на закрытую серым покрывалом кровать, проверяет, на месте ли Гектор (жёлтый горшок, стоящий на столе, с кровати видно прекрасно) и наслаждается ощущением дома. Каждый раз, когда он возвращается сюда из общаги, ему кажется, что нет в мире места лучше, чем эта комната, фаршированная воспоминаниями под завязку. С кухни доносятся обрывки разговоров, слишком тихие, чтобы разобрать хоть что-то. — Ты чего без света? — Альдо вздрагивает, не заметив, когда Робер зашёл, — там привезли пиццу и Матильда заигрывает с доставщиком. — О боже, — Альдо всхлипывает от смеха и трёт лицо ладонями, — Кажется, она будет делать это и в восемьдесят. — Я думаю, в восемьдесят можно заигрывать с кем угодно, — Робер кивает и присаживается на другой край кровати. — Она такая яркая и живая, даже не скажешь, что уже шестьдесят. — Всего шестьдесят, — поправляет Альдо, — это не старость. Для неё — особенно. Мне кажется, когда я вырос, она наконец-то начала жить для себя. Не хочу, чтобы это заканчивалось. — Неожиданно. — Что? — Альдо хмурится. — Что я это знаю? Да вроде слепым не был. — Что ты так это видишь. Ты не был для неё ни обузой, ни обязанностью. И всегда был важнее, чем университет. Хотя казалось иначе, понимаю. Но она действительно делала всё, как умела и как считала правильным. — И сбрасывала внука на любимого студента, ага, — кивает Альдо и дёргается, когда широкая ладонь ложится на его колено. — Разве я хоть когда-то был этим недоволен? Альдо… — Робер продолжает сжимать его колено, — Я всегда был рад провести с тобой время. И это не изменилось. — Даже после того, что я наговорил тебе? — Альдо спрашивает и неожиданно для самого себя обнаруживает, что абсолютно спокоен. Вспоминать и обдумывать, оказывается, было намного тревожнее и волнительнее, чем спросить честно и прямо. — Ты был обижен и расстроен, — Робер пожимает плечами, — Да. Даже после этого. — Я считал, что ты меня бросил. Что ты был счастлив уехать и избавиться от меня… — Альдо, не нужно снова. — Нет, подожди, я договорю, — Ракан поворачивается, подтягивает ноги и садится так, чтобы быть лицом к Роберу. Берёт его за руку, — Я не помню себя без тебя. Без твоих шуток, без твоей заботы, без наших игр. В каждом моём воспоминании — ты. Не отец, не даже Матильда. Ты. И когда ты сказал, что уезжаешь, я не понимал, как мне жить в мире, в котором тебя нет. Это был другой город! Со скайпом, да, всего пара часов дороги, но для меня это была катастрофа. Я не умел без тебя. — Я обещал приезжать каждые выходные, но не приехал ни разу, — перебивает Робер. Он старается не смотреть в ответ, но держит руки Альдо крепко. — И так и не извинился. Мне тогда казалось, нет ничего страшного. Новый город, новая работа, новые возможности. Забыл, решил, не так важно, ничего не случится. Но я пропустил, как ты вырос. Не помог, когда ты просил. Когда ты кричал на меня, я думал, что потерял тебя навсегда. — Я думал так, когда ты перестал отвечать на звонки. И поддержал моего отца. — Учеба в штатах мечта почти всех подростков, мне казалось, я поступлю правильно, если поддержу это. Другая страна, большие возможности, я думал о том, что сам бы на твоём месте отдал всё за это. И не подумал, что ты можешь хотеть чего-то иного. — Я считал тебя предателем, — кивает Альдо и моргает, с удивлением обнаруживая склеивающие ресницы и стягивающие кожу щёк. — Такая глупость. — Ты всегда был эмоциональным ребёнком. — Я всегда буду для тебя маленьким мальчиком, да? — он честно пытается не злиться, но не выходит, — Я вырос. Со мной не нужно нянчиться, возиться. — Я знаю. Я вижу. — Робер соглашается, но Альдо кажется, что он что-то недоговаривает. — Роб? — в ответ тишина, — Робер?.. Блять, да скажи ты наконец! Что не так? Ты три года смотришь на меня побитой собакой! — Не матерись. — Ну да, самое главное сейчас. — Поговорим, когда ты успокоишься, — Робер встаёт, и Альдо тупо смотрит на свои ладони, в которых ещё секунду назад сжимал чужие руки. Эпине уходит, напомнив ещё раз про пиццу и Матильду. Едва дверь закрывается, Альдо с силой бьёт кулаком по подушке, шипя от злости и разочарования. Поговорили. Альдо не уверен, сколько времени прошло, поэтому считает что-то между парой минут и часом. Шмыгает носом и сжимает переносицу. Слёзы продолжают катиться, но он лишь досадливо смахивает их с щёк и поднимается с постели. Свет, включенный Робером, чуть мигает, и Альдо мимолётно отмечает, что надо бы вызвать электрика или хотя бы сменить лампочку. Щёлкает выключатель, и Альдо вновь оказывается в полумраке, когда выходит в коридор. Матильда кричит им пожелания о спокойном сне, хлопает дверь в её спальню. На полке обнаруживается комплект свежих полотенец и бежевый халат. Альдо смотрит на себя в зеркало: волосы растрепались, глаза уставшие и чуть запавшие, скулы красные. — Да ты красавчик, — он криво улыбается, плещет в лицо водой и крутит вензель крана в желании принять наконец человеческую ванну. Не то, чтобы он жаловался на условия жизни в общежитии, хотя, конечно, без этого не обходилось, но за возможность единолично помыться и, тем более, хорошенько отмокнуть, он в определённые дни готов был продать душу дьяволу. У самой стенки внутри шкафчика он находит початую бутылку пены, задаренной ему Мэллит на новогодних праздниках вместе с крупным полупрозрачным дилдо с блёстками в розовой резине и бутылкой какого-то понтового шампанского. Они тогда посмеялись, дилдо осталось где-то в общежитии, шампанское было выпито там же, причём Валентином, которому в очередной раз разбили сердце, в большей степени. Пена же была перевезена в Москву и оставлена дома на редкие приезды. Пена пузырится, окрашивает воду в сиреневый и немного шипит. Альдо забирается в ванну и блаженно откидывает голову на бортик, позволяя телу расслабиться. Вода обжигает и мягко обволакивает, он тихо стонет от удовольствия. Недавние мысли и расстройства отходят на второй план, голова становится пустой впервые за многие недели. Вода бьётся о грудь от глубокого дыхания, пена остаётся на плечах и вздыбившихся от жара сосках. Где-то рядом с сознанием стоит мысль о том, что Робер совсем рядом, буквально за поворотом коридора, и даже недавний разговор не может охладить тот трепет, который живёт с Альдо все те годы, что он влюблён в этого мужчину. Дверь тихонько скрипит, Альдо поворачивает голову на звук. Робер замирает на входе и тупо смотрит на него. Кажется, они слишком часто с момента прилёта оказываются в такой ситуации. — Мне придётся привыкнуть стучать, извини, — вздыхает Робер и уже собирается уходить, когда Альдо его окликает: — Раз пришёл, не потрёшь мне спинку? Робер одаривает его нечитаемым взглядом, сжимает ручку двери и молча уходит. Дверь жалобно хлопает. Что ж, по крайней мере, они смогут перевести это в шутку или сделать вид, что Альдо этого не говорил.У них вообще очень хорошо получалось делать вид: что они друзья, что не было ссор, что они простили, что Альдо, приехав в Петербург после десятого класса погостить, не мешал Роберу и не отвлекал его от каких-то важных преподавательских дел и что тогда же Альдо, тихо напившись, не пытался его поцеловать. И особенно хорошо у них выходило делать вид, что Робер на этот поцелуй не отвечал. Альдо тихо выматерился и подтянулся выше. Вода начинает остывать. Проскальзывая мокрыми ногами по полу, он выбирается из ванны и заворачивается в большое свежее полотенце, тут же тяжелеющее от впитавшейся воды. Волосы, намокшие лишь на концах, неприятно липнут к шее и плечам. Альдо отбрасывает упавшую на лицо часть волос назад и подмигивает своему отражению, бросает полотенце и надевает халат, небрежно перевязывая пояс так, что разлетающиеся полы халата он держит весьма условно. Ткань расползается на груди и почти свисает, бельём Ракан не озадачивается. В кухню он входит, шлёпая босыми ногами по полу с подогревом и напевая «Cherry Bomb» группы The Runaways. Загоны и расстройство это не перекрывает, но настроение поднимает в плюс сто. -I'm your c-c-cherry bomb, — тянет Альдо и потряхивает волосами, чудом не вписавшись бедром в стол. Робер, сидящий на кухонном диване и читающий «Всадника без головы» Рида (явно взятого с полки гостевого чтения), замирает с приоткрытым ртом и тупо смотрит на влажные дорожки, стекающие по оголённой груди Альдо. Тот, заметив, ещё и ведёт по груди ладонью и подмигивает, продолжая петь: — Stone age love and strange sounds too. Робер давится воздухом и кашляет, пока Альдо цепляет кусок уже остывшей сырной пиццы и ищет в винном шкафу открытую бутылку. Найдя, радостно пищит и тут же открывает, чтобы сделать крупный глоток, позволяя вину стечь по подбородку. Закусывает пиццей и произносит, смотря застывшему Роберу в глаза: — Come on baby, let me get to you Из-за набитого рта выходит скорее нелепо, но Робер всё-равно судорожно сглатывает и утыкается в книгу. Альдо остаётся доволен произведённым эффектом и продолжает пританцовывать. Вино пьётся всё также с горла. — По статистике, бутылка, выпитая в одиночестве, приводит к алкоголизму, — прочистив горло, хрипло замечает Робер. — Во-первых, она уже была не полная, так что не считается, а во-вторых, ты можешь присоединиться, — Альдо улыбается, опирается бедром на стол, и светлая ткань соскальзывает, обнажая карамельную блестящую кожу. Робер поднимает взгляд и тут же снова опускает в книгу. — Пожалуй, откажусь. — Зря, милый, ты многое теряешь, — Альдо пожимает плечами и изящным движением возвращает сползший на одну сторону халат на место. Махровая ткань задевает сосок, и вместе с расслабленностью после ванны и алкоголем вызывает возбуждённую дрожь, прошивающую тело с головы до кончиков пальцев на ногах. Он автоматически чуть сжимает бёдра, чтобы немного успокоиться. Дальше сидят в тишине, нарушаемой лишь периодическим стуком дна бутылки о столешницу и шуршанием коробки из-под пиццы. Судя по тому, что Робер за это время не переворачивает ни одной страницы, чтение его занимает в последнюю очередь. Альдо разрывается между желанием сесть ему на колени или между и страхом быть отвергнутым, увидеть разочарование и отторжение в любимых глазах. В конце концов, смущение Робера может быть вызывано чем угодно, знанием об ориентации Альдо в том числе. Альдо с сожалением смотрит на вино, сиротливо болтающееся на дне, на оставшийся кусок пиццы, понимая, что в него больше не влезет, и слезает со стола, не заботясь о том, чтобы расправить упорно расползающийся халат. — Спокойной ночи, — старается улыбаться как можно беззаботней, салютует бутылкой и, быстро коснувшись ладонью плеча Робера, выходит из кухни, слыша, как ему в ответ хмыкают: — Скорее утра. Спокойной. Едва закрыв дверь спальни, Альдо скидывает халат и абсолютно обнажённым падает на постель. В комнате душно, розовато-серый свет пробивается через занавески, обозначая раннее утро. Альдо смотрит в потолок из-под полуприкрытых век, соски болезненно твёрдые. Само то, что Робер находится в одной с ним квартире, будоражит также сильно, как недавний сон в самолёте. Трётся щекой о покрывало, вдыхает, вспоминая Робера, сидящего рядом с ним на этой кровати. Ему мерещится запах шампуня и чужого парфюма. Альдо ведёт ладонью по груди с лёгким нажимом, второй рукой чуть оттягивая себе волосы у корней, едва слышно всхлипывает и расставляет ноги шире. Оглаживает живот, представляя вместо своих рук чужие, более грубые и сильные. Вспоминает тот единственный поцелуй, лёгкий, всего-лишь прикосновение губ, длящееся пару секунд, ставшее пропастью для них. Сухие, теплые губы Робера, колящую щетину. Прошло четыре года, но он всё ещё помнит так, словно это было минуту назад. Бёдра дрожат в предвкушении. Альдо обхватывает ладонью вставший член, проводит несколько раз, снимая скопившееся напряжение. Большим пальцем давит на головку, размазывает выступившую каплю смазки и шумно выдыхает от удовольствия, но… Этого недостаточно. Вновь тянет себя за волосы, опускает руку и щипает за сосок. Бёдрами толкается вверх, в руку, успокаивает себя этими прикосновениями, нарочно более слабыми, чем ему нужно, словно наказывает своё тело за испытываемое им желание. Продолжая медленно дрочить себе, кладет два пальца на язык, жмурится в наслаждении, обхватывает губами. Тело прошивает словно зарядом тока от одновременного ощущения наполненности во рту и мягкости горячего влажного языка. Альдо проходится языком, давит кончиками пальцев на его корень и опускает руку вниз, касается между ног. Ему нравится так, почти насухую, его организм позволяет это сделать. Пальцы легко входят, растягивают нежное. Альдо чувствует себя заполненным, но не полным. Ракан разводит ноги ещё шире, почти упираясь в стену правым коленом, ему хочется сжаться, ощущения сладостно-странные, окутывающие. Добавляет третий палец и скоряет движения ладонью по члену, пытаясь придвинуться к желанной грани, ему бы ещё одного движения, ещё прикосновение… В голове встаёт образ смущенно-растерянного Робера, и Альдо кончает с глухим стоном, позволяя семени испачкать руку и живот. По телу расползается слабость, и всё, на что хватает сил, это забраться под одеяло. Альдо просыпается под «Грохочет гром, сверкает молния в ночи» и честно обещает себе сменить звонок, пока любимая песня не стала ненавистной. На экране над попой корги подписана Мэллит, и он принимает звонок быстрее, чем он отключится. — Мой хороший, скажи пожалуйста, — начинает девушка слишком сладким голосом, и Альдо чувствует себя резко проснувшимся и готовым бежать стометровку. Желательно, как можно дальше от рыжего абонента, — На какое время ты брал мне билет? — На десять… — А сейчас? — Альдо смотрит на часы, и его лицо приобретает живенький серый оттенок: — Двенадцать… Оу, ты уже прилетела… Куколка, я сейчас приеду! — тараторит Альдо, пока пытается встать с постели, но путается ногами в одеяле и падает на пол. В трубке слышится заливистый смех Мэллит, — Кстати, почему ты просто не вызовешь такси? Мэллит замолкает и сопит подобно ёжику. Альдо спешно натягивает трусы и ищет в неразобранном чемодане хоть что-то, что не придётся гладить. — Мэл? — У меня нет денег на карте, а кошелёк я забыла в общаге. Альдо буквально видит, как она пожимает плечами, прижимая рюкзак к груди. Он матерится и обещает приехать как можно скорее. В коридор он вылетает, на ходу натягивая штаны и застёгивая ремень. — Ты куда? — Матильда выглядывает из кухни на шум, за ней появляется и Робер. Разумеется, уже давно проснувшийся (а может, и не ложившийся), свежий и прибранный. Альдо тщетно пытается пригладить волосы. — Мэллит прилетела, поэтому я должен забрать её из аэропорта, а я всё проеб…проспал, кхм, — сбивается он под недовольным взглядом бабушки. — Разве она не должна быть уже дома? — хмурится Матильда, взглянув на часы. Альдо нервно дёргает губой. — Ну там сложно. Я возьму твою машину, окей? — тараторит он, уже снимая ключи с ключницы и собираясь босиком выскакивать в подъезд. За спиной произносится тихое «О боже…». Робер оттесняет его плечом от двери, поворачивает к себе, как нерадивого ребенка, забирает ключи из рук и начинает медленно перезастёгивать рубашку на Альдо, которую последний надел лишь бы было и как пошло. — Значит так, ты даешь мне ключи, я еду в аэропорт и встречаю девочку, привожу её куда она скажет, а ты спокойно и медленно, — Альдо, ты меня слышишь? — медленно собираешься и завтракаешь. Хорошо? — Альдо, завороженный осторожными движениями роберовых пальцев в районе своей груди, заторможенно кивает. Робер окидывает его придирчивым взглядом, спрашивает номер Мэллит и выходит. Альдо промаргивается и разводит руками, то ли изображая облако, то ли все свои эмоции, обострённые с самого утра. Он пишет Мэллит, кто её встретит и получает гневные смайлики в ответ. Что ж, по крайней мере, он может перестать изображать пугало в огороде. В коридорном зеркале отражается лохматое и очень неопрятное нечто. Ракан передёргивает плечами и скрывается в комнате. День он, пожалуй, начнёт по-новой.