Апокалипсис двадцать первого века

Ночь на город опустилась глухим туманом, уже когда они шли главной дорогой в тыл. Тело совсем не чувствовалось, вроде шевелились и руки и ноги, а связи с мозгом абсолютно никакой. «Должно быть боль абсолютно нестерпимая» — думал Игорь, глядя на разодранный в кровь локоть и вздувшиеся пузыри от ожогов на ладошках. Вдоль их маршрута разбитой техники был целый парад, да и вообще, разглядеть дорогу только потому и удавалось, что где-то еще горело, а где-то снова вспыхивало — война не прекращалась, это у них теперь был тихий час. Осталось их к вечеру девять из десятерых ехавших к центру на бэтээре. Куда исчез еще один Игорь не знал: не видел, не заметил, не понял. Знал только, что в черных полиэтиленовых мешках его не было. Вадим переживал, но сказал уверенно «выкарабкается». Спорить Гром, конечно, не стал. — Нам направо, — старший командует. Конечно на право, на перекресте с левой стороны кладбище, туда идти посреди ночи не хотелось совсем, хотя в сущности теперь в Грозном локальные филиалы кладбищ были на каждом углу. По обе стороны дороги, обстрелянные из тяжелой техники здания — стройка наоборот, бесконечные энтропия и разрушение. Из красивого, только с неба белые хлопья летят, Игорь им на встречу выставляет обоженную ладошку, думает остудить. Снежинка в самый центр ложится, проходит секунда-две, и не тает. «Пепел» — думает Игорь неутешительно, и почему-то так грустно становится, что даже снегопад здесь не настоящий. Только желудок от голода болит по-настоящему. Их обгоняет бронетранспортер с пометкой в виде креста. Мысль в голову приходит сама собой, Игорь ускоряет шаг, даже слегка разбегается, чтобы ладошками зудящими упереться в корпус машины и забраться поверх с прыжка. Гудящие от усталости ноги вниз свешивает, глядя на разочарованное лицо Волкова — тот то не догадался, а теперь не десять метров, все двадцать нужно бежать. — Майор Иваныч, — спрашивает по-тупому так, потому что имени не знает. Вадим его иначе как по отчеству за день ни разу не назвал. — Разрешите Вас обогнать и дождаться на месте. Мужичок чуть меньше ростом самого Волкова, но плотный и хорошо сложенный, усмехается. Один убежал не спросив, даже не помахал на прощанье, другой ждет разрешения, что из одного «помета» солдаты так и не скажешь ведь. До консервного завода, занятого их полком, остается не больше пятисот метров пути, он потому только головой кивает и рюкзак с плеч скидывает, вручая Олегу в дополнительную нагрузку. — Беги, — говорит. И Олег бежит, метров сто уж приходится, как раз до последнего поворота на завод. Как бежит, сам не знает, минуту назад казалось, что лишних теперь ни шага не сделает. А теперь вот рюкзак с плеча скидывает и майорский и свой, на колени к Игорю, потом и сам запрыгивает рядом, почти сразу на спину откидываясь. В городе темно — почти нигде теперь нет электричества, так что небо звездное видно лучше чем где-либо еще. — Хорошо ты придумал, — доставая из кармана нагрудного сигарету констатирует. Сам не знает, что имеет в виду: то что на БТР этот залезли, или что под руководство к полковнику попасть удалось, ему теперь все одно. Волоков первую затяжку делает, горькую и смолянистую, от отсыревших сигарет горло дерет нещадно, хотя после двух суток в холоде и сырости оно болело и так, но никотин отдает в мышцы странным таким, почти блаженным расслаблением. Таким, что Волков даже повторяет еще раз: — Хорошо. На консервном заводе они встречают знакомых, тех людей, с которыми утром разминулись и не виделись день, хотя кажется вечность. Их всех пересчитывают будто товар на полке: сколько ранено, сколько живо, сколько в черных мешках пришли? Многих убитых забрать не получилось, многие просто исчезли из виду и не ясно, в живых ли еще. Олег сказочно рад, что не он составляет эти сводные таблицы — стрелять ему кажется проще. «Раз-два» для марша вообще был его излюбленный счет. Он отдаёт рюкзак и разгрузку догнавшему их майору, получает команду вольно и может на все четыре, но бежит в производственный цех. Город замер в секунду, с первым залпом артиллерии. Случилось то чуть больше суток назад и в большом чане залитая томатным соусом, но не расфасованная еще по банкам, стояла сайра и пахла на весь этаж. Прибывшие сюда раньше солдаты отхлебали этот чан почти до половины уже, но щедро налили Олегу полный почти котелок. Есть ее без всего было невозможно, слишком солоно. Волков шарился по полкам с продовольствием, в попытках найти хоть какую-то крупу или корку хлеба, чтобы сделать себе бутерброд. Если бы он так не в тылу посудой гремел и не на войне, то давно бы в лоб получил, а теперь всем от его шума было не холодно и не горячо. Мешок картошки, припрятанный в кладовке видимо кем-то из работников, незадолго до этих событий, кажется Олегу божьим благословением. Варят они ее после всем батальоном, в таком же огромном чане, без соли, разом и всю, а в итоге каждому дай бог приходится по целой картошине, щедро облитой консервой из сайры с томатами. Волков Игорю порцию тащит, наверное, чтобы доказать что тоже «хорошо придумывать» может. — Ты знаешь, что это мародерство? — получает в ответ. Брови хмурит искренне не понимая, что в этом такого. Они бы не съели, съел бы кто-то другой. А если нет, то продукты бы вовсе пропали. Зачем желудок сухими пайками гробить? — То есть, ты не будешь? — спрашивает, усевшись на застеленную фуфайками перекладину, но импровизированную тарелку из незакрытой консервной банки все равно протягивает. — Буду, почему бы и нет, — Игорь пожимает плечами, у него слишком болит желудок, чтобы думать о моральных принципах дольше секунды, эта стена обороны падает почти мгновенно, едва он чувствует запах свежей еды, слюни почти буквально текут. Где-то вокруг стреляют. Позывной у Олега сам собой как-то появляется за ночь, даже меньше, за те два с половиной часа, которые ему удалось провести с закрытыми глазами. Узнал он его сразу, еще на первых рассветных лучах, когда едва вернувшийся из центра города полковник боднул носком ботинка в плечо: — Шеф, завтрак организуешь нам? Проснулся Волков мигом, с удивлением почти детским обнаруживая, что дремали в тот час не все. Конечно, в каком бы тылу не был завод в самый разгар боевых, охранять его приходилось. Приказы нужно выполнять, но задача теперь перед ним стояла непосильная: — Картошка кончилась, — голос почти виновато звучит. Надо было догадаться и припрятать немного, а то весь батальон накормил, а непосредственному руководству ничего не осталось. — Хлеб есть. Разведка нашла, — Вадик подмигивает, вручает Волкову туго набитый холщовый мешок, в котором обнаруживаются обугленные булки хлеба, целые и твердые, как кирпич. Олег спал еще, когда бывалые солдаты, сговорившись с командиром, решили проверить его прежде, чем позывной утвердить. Достали те булки из погоревшего магазинчика действительно во время разведки, попросили ребят по рации, те, ради смеха, принесли. Все абсолютно были уверены, что хлеб уж никак облагородить не выйдет. Через пол часа, впрочем, разом все разуверились, когда Игорь скомандовал крышки котелков подавать, ну или другие тары, годящиеся под тарелки. Пересоленная сайра в томатном соусе превратилась в наваристый рыбный суп с гренками, гарь всю Олег счистил. Конечно, больше половины изначальной массы в утиль ушло, зато позывной стал теперь официальным, всенародно одобренным. Суп быстро кончился, даже остыть не успел, а следом, после короткого перекура, кончился и отдых. Война за ночь никуда не делась, нужно было идти воевать. Холод на улице стоял почти не человеческий, но горячий суп в желудке грел не хуже фуфайки, надетой поверх формы. За ночь, как стало ясно теперь, переменилось многое. Ребят на вокзале так и не деблокировали. Им самим уходить пришлось, последняя группа пешим выходила, там людей больше всех уцелело. Первые же несколько отрядов пытались прорваться укрыв раненых в оставшейся на ходу бронетехнике, среди них потерь куда больше было. Остатки всей северной группировки, с уцелевшими Самарскими ребятами, теперь были присоединены к северо-восточной. Больших колонн бронетехники больше не наблюдалось, выдвигались все маленькими группами: одна единица техники и прикрывающий ее отряд пехоты. Двигались вглубь кварталов, защищая один квадрат за другим. Они и сами так делали. Пробегали вдоль улицы, пригибаясь от укрытия до укрытия, только лишь чтобы засечь из какого дома по ним палят, а после непременно вопрошал голос из рации: — Куда целимся, Шеф? — танк по дому стрелял долго и точно, до тех пор, пока не начнёт сыпаться перекрытие. А потом они к следующему дому шли. Работала команда слаженно. И вот Олег очередную наводку даёт, Игорь видит как крупнокалиберная пушка крутится, а еще белую простыню, как нарочно из одного из окон взвешенную видит и давай в рацию кричать: — Командир, не стреляй, там мирные! — а из пары окон, левее этого, прямо на них шквальный огонь летит короткими автоматными очередями. Летит недолго совсем, пока пушечный залп не обрушивает весь этаж. У Игоря слезы на глазах стоят, когда из подъезда выбегает рыжий домашний кот, он даже слышит, кажется, как у того бубенчики звенят на ошейнике. Пальба прекращается, приказ дальше идти поступает почти непременно. — Надо здание обыскать, там под завалами люди могут быть, — перечит и с места не двигается. Игорь в общем слабо понимает, что найти там надеется. Чтобы людей из-под завалов доставать, целая бригада нужна по-хорошему, но он все предлагает — Капитан, я один могу, сам. — Игорь, нет, — ответ по рации следует незамедлительно. — У меня в полку восемьсот человек, за их жизни я отвечаю. За жизни всех остальных людей я не могу отвечать. И тебе брать эту ответственность не советую, — неоспоримо и безапелляционно. Только и остаётся, что это желание в катакомбы броситься, в жопу себе засунуть, у них еще три квартала таких домов впереди. Ближе к вечеру уже выходят к проселочным домам на внешней границе города. Зачистка тут как таковая не велась: первым важно было как можно глубже прорваться, ключевые точки взять — времени осматривать одноэтажную застройку попросту не было. Как Волков слышал из разговоров командования, их коллеги с западного направления поступили иначе. Начали зачистку с самых первых домов, и так и завязли на границе города. К вокзалу они должны были прийти, а в итоге примчался север. Значить это могло только одно: с виду безобидные домики с резными оконными рамами недооценивать было нельзя. Радовало то, что одного залпа танка было достаточно, чтобы разнести такой до самого основания, но командир не спешил стрелять. Миротворческая миссия не должна обернуться геноцидом. Еще на подходе, под танк залетела граната и вывела одну из гусениц из строя. Вооружения серьезнее у местных, видимо не было, но остановиться пришлось. Дотянули они до опушки, такой, что в радиус поражения танка попадала большая часть окрестных домов. Стало ясно — обратно либо пешком, либо на обычной гражданской тачке кого-то из местных. Вылезать из подбитого танка Вадим не спешит, смысла и нет, пока не произошло возгорания: пушка рабочая, можно работать. — Разбиться на пары. Проверить дома! — приказ приходит по рации. Всего их восемь человек и радист, вычесть тех, кто остаётся в танке — пары выходит три. Дома видно, что жилые еще, меж деревьями нитки натянуты, на них бельё сушится на морозе, Олег замечает даже не выстиравшиеся до конца красные разводы, которые сами по себе ничего хорошего не сулят. Задача у них проще некуда, выбить двери, зайти вовнутрь, людей пересчитать. Видишь оружие, солдата или что подозрительное — мигом наружу и танку наводку, чтобы по дому палил. Если уверен, что справишься, можно конечно и самому расстрелять — полковник им разрешил. Однако Волков был уверен — снарядом надежнее. В первый дом затаив дыхание заходили. Там тишина и покой, даже три собаки под стол забились, не тявкают, из опасного только чугунная сковорода в руках у старухи. Олег осматривается коротко, но палец с курка автомата не убирает, шагает по домишке, в углы заглядывает. Гуманитарную миссию не довести старуху до инфаркта берет на себя Гром: — В доме есть кто-нибудь еще? — спрашивает. Бабка явно по-русски не разумеет, понимает только раза с третьего, когда Волков уже выходит через внутреннюю дверь дома в небольшой огород. — Три корови, хряк, утьки исть. Хозяйство, — руками разводит. Игорь смотрит на полки, уставленные закрутками, у него дома у приёмных родителей точно такие же. — Вы из города почему не уехали? Скоро поезда будут, завтра вечером организуют. Где у вас документы? Их с собой надо взять обязательно, — спрашивает и сам же в выдвижном ящике стола роется, а там из документов только альбомы со старыми фотографиями. — Никуда не поиду, — старуха на своём стоит, альбом из солдатских рук выхватывает и прячет обратно в стол. Сама вся седая, а брови черные — выглядит эта сцена почти смешно. — Чего возишься, дальше пошли! — Олег зовёт уже на выходе, топнув на подходящую к нему псину сапогом. Он собак любил, но не чужих и не пугливых, от этих чего ждать, никогда не знаешь. — Иди уже, иди! — вторит старуха Волкову, да шторки затворяет, чтобы танк не мозолил глаза. — Мне до вас делу нет, — она не врала нисколечко. Таким людям, что одно правительство, что другое, вообще без разницы. Их не государство кормит, а родная земля и руки натруженные. На том и распрощались, насильно в сторону железной дороги Игорь тащить ее не стал. Не сказать, что не захотел. Понимал, командование не позволило бы. У них с Олегом была задача, ее и нужно было выполнять. Они два дома еще прошли, один пустой полностью, другой с целой большой семьёй, только отца не было, что само по себе наводило на мысли. Впрочем, сносить дом с женщиной и детьми лишь от того, что родственник их где-то неподалёку свинец в русских пускал, идеей было бы отвратительной — сами эти люди опасности не несли никакой: ни оружия у них не было, ни информации, сколько не допрашивай и не угрожай. Шум в деревеньке поднялся к тому моменту уже такой, что казалось, скоро в них начнут кидать навозными лепешками, от того коллективно было решено оставить эту семью в покое и пойти в домик следующий, последний в этом ряду. Уже войдя, они первый пушечный залп услышали. Дом на той стороне улицы полыхал от огня. На кухне, наблюдая за происходящим, сидела молодая девушка и старый совсем мужик, укрывший колени шалью: — В доме есть еще кто? — Волков спрашивает, а сам шаль с ног у деда сдергивает, опасается, что оружие там. Вместо оружия, впрочем, видит две культи — обрубки от ног. — Только дети. Они испугались, прячутся, — спохватившись отвечает девушка на ломаном русском. — Мы с папой вдвоём живем, он три зимы назад в лесу заплутал, на охоте, ноги отморозил. Мама давно умерла, пришлось мне переехать из Ростова. Мы там с мужем жили, он работал на фабрике. Игорь выглядит так, будто если с плеча автомат и снимет, то только чтобы этим для защиты от проклятых русских передать его. Волков ловит его на развороте, под стол показывает, где высыпавшись из банки, горка чего-то похожего на порох лежит. — Папа охотником был! — не дождавшись вопроса выкрикивает девушка. Где-то в противоположной стороне дома слышится топот и шум, дети носятся. Олег идет к выходу, хватаясь за рацию, собирается вызвать огонь. Не успевает, Игорь его останавливает: — Женщина и инвалид, дети. Не могут они воевать, — а глаза честные-честные, такие, словно он за них лично поручиться готов. Олег дольше пары секунд не выдерживает, правда ведь, если в доме и живет боевик, то сейчас его явно нет, подрывать старика не зачем, лучше ночью, потом. Даже рацию убрать собирается, когда мальчишка чеченец с игрушечной на вид гранатой, выстроганной из дерева, выглядывает из-за дверного косяка: — Проклятый русский! — кричит и наутек бросается, словно играет в игру и автоматы у солдат точно такие же деревянные. — Мерзавец! — Волков следом за ним, так, будто два слова умудрились злобу внутри тлеющую всколыхнуть. Вспыхивает резко и так, что Игорю за малого откровенно страшно становится, бросился то в погоню Олег с автоматом наперевес. Сорванец едва за пределы дома выбегает, становится точно перед калиткой, у танка нашего на виду, не бежит дальше, будто нарочно ждет, когда Волков вплотную подойдет, зубами клацнет не играючи, а так, будто действительно секунда-другая и шею перегрызет: — Дай сюда! — мальчишка не сопротивляется, отдает игрушку свою, Игорь только видит как от нее небольшой кусочек отваливается, как тонкая проволочка, и дальше бежит наутёк, вокруг дома, за угол заворачивает. Проходит секунды три, не больше, когда раздается взрыв. Негромкий, такой же игрушечный как сама граната, больше на хлопок похожий, чем на что-то серьёзное. Игорь понимает не сразу, видит только, как щепки в стороны разлетаются, глаза жмурит, чтобы не выкололо и только потом понимает: Волков не то что не двигается, даже дышать боится, а по руке в две струи скрещиваясь в районе запястья стекает кровь. — Уходите, — командует голос в рации. Командир, конечно, слышал и видел, иначе и быть не могло. Пушечное дуло начинает вращаться, только это и заставляет отмереть, под собственный залп попасть еще не хватало. Игорь пихает Волкова в спину, повторяет как заевшая пластинка: — Идём, быстрей. Потому уже, к оборотной стороне металлической махины прижавшись, смотрит на чужую руку в крови. Видит, что с пары пальцев мясо слетело все до костей. Страх от этого такой животный к горлу подкатывает, что без вражеских выстрелов можно, кажется, умереть. — Внутрь грузи его! — вылезает наводчик из танка, мест там мало и не хватает на всех. Смотрит сам, оценивающе, и вердикт выдаёт: — Шеф, не парься, жить будешь, — он перчатку снимает с руки, Игорь только тогда замечает, на второй день совместной службы, что у этого мужика и у самого одного пальца нет. У Волова взгляд в расфокусе, он если и смотрит, то однозначно ни черта не видит, и лицо такое бледное, как будто от мозга вся кровь отошла, разве что седины мгновенно как в фильмах не появилось. Игорь помогает внутрь подняться, с ужасом глядя, как его плеча касается оголенная кость. Внутрь не лезет сам, там радист и командир расстилают походную аптечку. Только спустившись за горло хватается в попытке отдышаться, чтобы прошла тошнота. — Лучше выпей, — заверяет наводчик и вручает небольшую фляжку, миллилитров на двести не больше. Игорь смотрит на резную гравюру волка, плохеет от этого только сильнее: — Им наверное спирт пригодится там? — спрашивает, после чувствует на плече тяжелую руку: — У Вадима свой есть, не переживай. Не переживай, так просто. Перед глазами полыхает дом, еще один, чуть в отдалении разгорелся так уже, что трещит. А если ветер пойдет, пламя и вовсе на окрестные дома перекинется, а как же бабка? Она же не уйдет, у нее же хозяйство здесь. И вот деревня, самая обычная деревня, Игорек в таких в России часто бывал, у дяди Феди была своя дача, и их бывшая там по соседству была. А этой теперь не станет. Будет выжженное поле. Кладбище. Одна большая могила. Весь город Грозный давно уже в таких. У него были приятели — их уже половину почти убило, а теперь он сам, собственной добротой, еще одного едва не убил. Олег ему не нравился, наверное все еще: он не задавал никогда вопросов, молча делал то, что Вадим говорил. Его, кажется, вообще ничего не интересовало, кроме того чтобы отдохнуть, вкусно поесть и выжить, Игорь даже не видел чтобы тот плакал, заворачивая в черные полиэтиленовые мешки людей. Но разве это повод, чтобы навсегда без пальцев? Он же даже оказался прав, когда собирался вызвать огонь. Прав, что хотел подорвать старика и женщину с детьми? Игорь упирается лбом в колени и громко шмыгает носом — у него самого теперь явно стало что-то не так с головой. Разве можно вообще убивать людей и считать себя правым? А что он сам впрочем делал вчера с гранатометом в руках? Целился в здание? В окна? А в окнах люди, они стреляли в ответ, поэтому и Игорь стрелял. Но этот мальчишка, ребенок, что подорвал гранату, у него же выходит тоже оружие было в руках. Его же, выходит, тоже убили они не за зря? Крик изнутри танка звучит совсем глухо, так, будто больно где-то далеко, а не тут рядом с ним. Игорь через силу глотает из флажки водку, долго держит во рту, будто сам себе мстит. — Эх, не надо было стрелять, мы бы с Мишей сами бы дом зачистили и отыскали пальцы, тогда на базе врачи смогли бы пришить, — вздыхает наводчик за пару секунд до того, как у дома обвалится крыша. И Игорь вздыхает, он не знает, не может придумать, как ему после этого всего вообще дальше жить. В танке места мало катастрофически. Воздуха, чтобы полные легкие вдохнуть, не хватает. Вадим достает какую-то косынку из походной аптечки, Олег даже навскидку припоминает, что такие используют при ранениях в спину или таз. — Ну, показывай, — будто так, без лишних расспросов не видно. И, в то же время, водку из фляги на косынку льёт, заворачивает, хотя по хорошему зашивать надо. Где, что и как, слабо понятно, потому что кровит отовсюду: не кожа теперь — решето. Волков кричит. Кричит не потому, что больно, от страха скорее. Мозг блокирует боль и только картинка в глазах плывёт от этого и чернеет. Кровь видно, а остальное все черно-белое. Командир колет ампулу и набирает промедола в шприц, быстро и профессионально, так, будто по специальности был медиком. Волков и сам подготовку по первой медицинской помощи проходил, зазубривал даже, но вот применять ему ни разу еще не приходилось. Он следит взглядом за чужими манипуляциями, боль только теперь начинает чувствовать. Ощущение такое, словно руку по локоть оттяпали, если не по плечо. А вместо зрачков две черные точки. — Так, — мужчина руку на бедро кладёт, карманы ощупывает, чтобы случайно жидкость живительную пачке сигарет не вколоть. Протыкает прямо через одежду, до упора давит. А косынка медицинская пятнами уже идет. Говорит радисту: — Заводим. Что заводим? Как заводим? Не ясно. Так же, подбитый, с одной гусеницей, далеко не уедешь. Вадим вспоминает об этом только когда слышит сопротивление двигателя, отдаёт приказ в деревне машину искать: с раненным пешком не вариант, а по зачищенной зоне они и на гражданской проедут. Волкова в сон клонит уже отвратительно — лекарство по крови разошлось. Сидеть нормально в кресле не получается, туловище так в сторону и кренит. Снаружи шум какой-то слышится, топот, стрельба даже кажется. А еще скомканное разрешение: — Ладно уже, вались, — раз командование разрешило, значит можно гравитации не сопротивляться больше. Что снаружи, не слышно больше, слышно только как за теплой флисовой кофтой чужое сердце стучит. Когда стук сердца сменяется звуками редких автоматных очередей, тоже не до конца понятно. Вокруг темнота кромешная, а из звуков только лишь болезненные стоны. Олег осмотреться пытается, засекает яркий прожектор вдали, будто в другом конце коридора. — Товарищ Полковник? — голос эхом разлетается по помещению, ударяется о каждую стенку и только после возвращается обратно. Люди вдалеке начинают переговариваться, диалог их распознать оказывается задачей не из легких, но по урывками выходит понять: не в плену и не умер, всего лишь в медицинском блоке, который для безопасности развернули на подвальном этаже их консервного завода. А еще, что шить сейчас надо, пока действие промедола совсем не закончилось. Уколы теперь в дефиците, Полковнику даже свой теперь нечем заменить, если у солдатов не красть. Военный медик, высокий мужчина, метра под два. Рост у него такой, что в подвале даже нагибаться приходится проходя под трубами. Ножницы и игла у него в руках не внушают никакого доверия, еще меньше доверия топорик внушает. Волков дергается, резко осознавая — связан по рукам и ногам. — Надо было пока не очнулся рубить, — выдыхает полковник. — Сделать на пятнадцать минут перерыв в ампутации? — медик во всем полку вообще был единственным человеком, который мог себе позволить Вадиму хамить. В работе своей тот был исключительно хорош, такого потерять было страшнее, чем пулю поймать. — На меня смотри, — пальцами перед лицом щелкает командир. Олег смотрит, слушается. — Я когда на афгане воевал, у меня погоняло было «дракон», знаешь почему? — заговаривает. — Я на мину наступил, пол ноги снесло, так что ты думаешь — с ноги на ногу переминается, — когда первый удар топорика лязгает по носилкам. Олег вскрикивает, слезы из глаз сами собой текут, но ему приказывают не отворачиваться, приходиться слушать и верить. — Так я месяц провалялся, пока вертушку ждал, и она обратно, прикинь, отросла,— топорик второй раз лязгает, отрубает сколотую еще при взрыве гранаты, кость большого пальца . Олег на секунду только голову в сторону поворачивает, убеждается, что топорика нет больше в руках. В зубах заботливо выданный парой минут ранее ремень сжимает, слушая историю, в которую, по словам его командира, никогда не верит никто, а она, между прочим, правдивая. — Может и у тебя отрастут, — подмигивает. Оба знают, что врет. — А если и не отрастут, так тебе теперь на гражданку вернуться можно, там то ничего, и семью как-нибудь управишься, — резюмирует. Слезы только тогда и перестают течь. Волоков яростно кивает в ответ головой. Здесь он находиться больше ни минуты не хочет.