Апокалипсис двадцать первого века

— А мы в больнице гитару нашли, — остановить бесконечный поток слов кажется чем-то абсолютно нереальным. На Игоре лица нет, но он умалчивает, что нашли в детском отделении. Та вся в рисунках и подписях, какие традиционно оставляют в лагерях на прощание. Не вещь — целая история, свидетель эпохи ушедшей, чудом уцелевшая во время бомбежек. Прошла почти неделя. Теперь уже в город заходили внутренние войска. Штаб готовил план для штурма дворца, а они проводили зачистки. Раз за разом, в одних и тех же домах. Боевики появлялись из ниоткуда, снова и снова, скрывались за кирпичными стенами и стреляли в русских солдат. На подходе к той самой больнице, где только вчера прошелся танк, все разнесли и зачистили, три человека полегло от снайперского обстрела за какие-то пару минут. Игорю опять повезло — Миша шутил, что его мама в рубашке родила. Полковника в тот день с ними не было, он вообще теперь меньше в боях появлялся, получив под командование остатки Самарского взвода. Игорь видел его за неделю всего дважды: вчера утром за завтраком со стопкой в руках и почти сразу после ранения Олега уснувшим по пьяни на голом полу, вместо спального мешка. У Олега рука адски распухла, настолько, что разворачивать медицинскую косынку страшно. И больно теперь в полную силу, держать его на таблетках, пока все не заживет, роскошь непозволительная, разве что антибиотики жрать дают, чтобы не началось заражение. Он слушает так, будто это что-то действительно важное, наверное потому, что постоянный шум и стоны подвала сводят его с ума. Это не больница — морг. Вертолёт за ранеными из-за погодных условий в горах с Моздока никак не может прийти, вывозить же на бэтээрах занятие слишком рискованное. Приходится ждать, считать сколько за ночь людей померло, радоваться что не ты и что никакая инфекция еще загулять не успела. — Миша меня играть пол ночи учил, — детский сад, а не сводка с полей. Игорь вообще извиняться пришел, но подобрать слова подходящие оказалось в разы труднее, чем предполагалось. — Я ему говорю «мне медведь на ухо наступил», а он все объясняет, не верит. Меня дядя пять лет пытался учить и ничего, а этот решил что все за ночь сделает. Олег хохочет тихо, но в смехе этом нет былого отчаяния. Теперь смотреть на все происходящее получается словно с высоты. Полковник сказал, что домой можно. Сказал, что его вся война эта больше никак не касается. Осталось то только дождаться вертушку и можно домой. — Хочешь письма твои передам? — вопрос повисает в воздухе неожиданно. Олег то ли похвастаться хочет, что дослужился, то ли сказать что зла не держит, то ли правда помочь. Понять он и сам себя не может, но дойти в родном городе до нужного адреса и закинуть в почтовый ящик конверт, кажется чем-то не сложным. Брови у Игоря взлетают вверх так, словно ему и не приходило на ум, что война для Олега кончилась. Это не удивительно, каждый здесь думает в основном о своей войне. — А вертушка когда? — спрашивает. Волков пожимает плечами. — Погода не летная, поэму написать успеешь, — не врет. Потепление случилось неожиданно и в купе с высокой скоростью ветра, лавины снега сходили с верхушек гор едва ли не ежечасно. Лететь в таких условиях, чистое самоубийство. Игорь кивает, хочет сказать что-то еще, но на полуслове видно себя останавливает. Зачаток мысли, слова и действия так и остается в сыром воздухе подвала витать после его ухода. Жизнь дальше идет своим чередом, невыносимо скучная и холодная. Даже почитать нечего, только и остаётся что за стрелкой часов следить в ожидании когда циклон наконец пройдет. Хватает Олега совсем не на долго. Врач ведет операцию, пациент так, будто убивают кричит и от запаха крови становится тошно и дурно. Он ползет вверх по лестнице, чувствуя как за все то время ходить отвык, но вместо белого света упирается в такую же черноту как в подвале — ночную. Двенадцать было не дня, понимает вдруг. Вдали, по правому борту, знакомый силуэт шатается. Волков мобилизуется мигом — пока он на службе, солдатский долг не отменил никто: — Полковник, Вы ранены? Вам дойти помочь? — голос полный рвения и беспокойства. Олег и сам от себя такого энтузиазма не ждал, но кажется безделье многое внутри всколыхнуло. Полковник смеется пьяно, ноги переставляет так же и когда подходит ближе, Олег понимает — тот не за сердце держится, а флажку к груди прижал: — Я сам уже справился, — говорит. — Пришел за добавкой. Губы сами собой поджимаются тонкой полоской, надо же было так ошибиться — не солдат, а последний дурак. Вадим ковыляет еще два метра, на стену наваливается, смотрит почти в упор, а в светлых глазах оглушительная пустота. Он за эти дни стольких людей схоронил, скольких не хоронил за годы афгана. Возможность смотреть на живое, пусть теперь и беспалое доказательство того, что он не самый плохой командир, приносит какое-то странное успокоение. — Так что если хочешь помочь, не беда. Тебе не на службу же завтра? — шутит и даже сам не смеется, после спускается вниз, чтобы флягу спиртом наполнить и разбавить водой. Пьют они сидя на свежем морозном воздухе, передавая флажку из рук в руки и по-честному за добавкой спускаясь по-очереди в подвал. Полковник мало говорит, но много спрашивает. Ему отчаянно хочется думать о чем-то кроме того, что под боком идет война: — Если смерти боишься, в отряд попросился зачем? — интересуется, думая услышать историю про дружбу с Громом с каких-то незапамятных времен, а получает совсем другое. — Я сам не знаю как надо, никогда не знал и не узнаю скорее всего, а Вы приказы так отдаёте, что сразу понятно становится. Когда знаешь, что нужно делать не так страшно становится, даже если вокруг смерть и война, — так с очередной фляжкой алкоголя неожиданный ночной диалог и заканчивается. Вадим отправляет солдата за новой, но вместо него возвращается врач с папиросой зажатой в губах: — Опять с подчиненным заигрываешь? — спрашивает едва ли не свысока. — Да какой подчиненный, это считай уже снова гражданский человек. А с гражданскими можно, — пожимает плечами, смотрит в пустоту напряженно, потому что едва слова затихают в голове, продолжает идти война. Воздух густой и пыльный, такой носом хер вдохнешь. Напряжение чувствуется в атмосфере, оно становится тяжелее и материальнее с каждым днем. Затишье перед бурей — понимает Игорь. Понимает только потому, что нужно полным дураком быть, чтобы не понять. Накануне они даже зачистки вести перестали. Весь полк и присоединенные к нему части, перешли в глухую оборону. Вот и он теперь на блокпосту стоял, с солнечной стороны здания. Здесь было тихо, лучше чем на северной. Там за ночь трижды обстреливали. К нему лишь только время от времени прибегали бродячие псы. Гром на второй день даже сподобился и пару сухарей им принёс. Псы то ручные — быстро выяснилось. — Тоже без руки остаться решил? — шипит рация, когда Игорь с руки кормит дворнягу. Пес языком едва ли не до локтя ведет, испачканные в консерве руки облизывая. Игорь невольно оборачивается, в попытке понять откуда его засекли. Щурится, потому что солнце в зените и не видно вообще ни черта. — Так и знал, что завидуешь, — Игорю не смешно, но по крайней мере это повод немного назад чувство вины задвинуть. И без того хватает поводов для волнения. По улице тянет запах табака, значит с подветренной стороны шпион сидит. — Муха, апорт, — командует, кидая палку в предположительном направлении. Пёс в ошейнике несется так, что лапы только сверкают. Забегает в поле солнечных зайчиков и там теряется, а в рации слышится чужое ворчание: — Нет, это мое! Отстань! Фу! — Игорь даже момент перелома в голосе уличает, а потом пёс начинает так громко лакать, что и без рации слышно. Странный больной человек — на свежий воздух выполз позавтракать. — В подвале то не сидится совсем? — спрашивает, после свистит и обратно подзывает пса. Тот приносится с консервной банкой в зубах, обокрал раненого и не стыдится ничуть. — Я вертушку жду, — улыбка без зрительного контакта слышится в голосе. Волков вообще неожиданно стал в разы менее раздражительным, с тех пор как начал ждать свой вертолет. Погода и правда наладилась. Один рейс успели даже сделать вчерашним вечером, но первыми тяжелых, конечно, везли. Облако заслоняет солнце так, что чуть силуэт проглядывает, Игорь почти уверен, что Волков на рюкзаке сидит. Долго так, даже когда рацию уже выключил. Там, с солнечной стороны здания, время от времени и другие люди появляются, все кто ранен и вертушку ждет выползают курить, как отдельный пост сменяют друг друга почти круглосуточно и все время пахнет с их стороны тлеющим табаком. А Игорь смотрит беспрерывно на проселочную дорогу и лесной горизонт, чтобы как можно раньше боевиков если что заметить и своих же не подвести. Они тут все как мишени, быстро даже уйти если что не сумеют, а ползут все равно на свет, впрочем понять их можно, он был раз в медблоке — за час от запаха крови, бинтов и йода едва не сошел с ума. За пару дней под палящим солнцем, у него даже розоватый загар на лице расцветает, слегка выгорают волосы и ресницы, несмотря на зимнюю прохладу. Днем пригревает так, что Игорь даже кофту расстегивает и снимает со спревших ног тяжелые солдатские ботинки. Потому и пугается очень, когда вдоль дороги маршем техника начинает идти. Дергает рацию из кармана: — Приём, — говорит, — с востока идут! Шум помех сменяется быстро знакомым голосом: — Свои, Игорек, не боись! Тебя то, гляжу, совсем уже разжарило! — так от окрестностей дворца возвращалась разведка. Полковник впервые за неделю был трезв, хотя перегаром от него пахло не меньше, чем во все предыдущие дни. Гром это выяснил, когда тот с машины перед постом сошел, отпустив разведчиков отсыпаться. Они всю ночь связь держали со штабом, докладывали и отдых заслужили больше всех остальных. Вадим треплет его по волосам почти по-отечески. Смотрит на повязанный к посту оборванный поводок, который Игорь утром снял с одного из прибежавших на кормежку псов, и спрашивает: — Нравится тебе здесь? — Нравится, — врать кажется ужасной глупостью. В него никто не целился уже как целых три дня, ощущение было такое, будто Гром дышать заново научился. Будто за эти часы вспомнил, что такое жизнь. — На дворец со мной не пойдешь? — в вопросе чувствуется подвох, по крайней мере потому, что «здесь останусь» очень ответить хочется. Игорь помнит, на что соглашался, когда присягу этому конкретному человеку давал, помнил, что от спокойной службы отказывался. Он возможно потому только и выжил, что под крыло к опытному полковнику попал. К ним на завод часто приводили огарки от других отрядов, даже пленных выменянных вели — Игорь видел, что с ними со всеми стало и понимал, что судьба его сложилась лучше в разы. Он молчит слишком долго, видимо. Потому что командир сам дает за него ответ: — Ладно, грейся, из этих кого-нибудь возьму, — ухмыляется. «Эти» сидят там, где утром за завтраком Волков курил, кто с ногой, кто с рукой перевязанной. Тоже вертушку ждут. До Грома доходит в мгновенье: если он рисковать не будет, за него кому-то другому придется с этим всем справиться. Зубы сжимает до скрипа, на шнурки свои развязанные смотрит, понимает, что людей спасать можно по разному: можно из завалов вытащить, а можно просто не подставлять. Слюни неловко сглатывает прежде, чем наконец голову вверх поднять: — Я пойду, — отвечает, а у самого кровь стынет в жилах от осознания, что по нему со всех сторон опять будут стрелять. Здесь тоже будут, жизнь сама собой напомнила, когда вместо заслуженного отдыха пришлось автомат в руки хватать. В начале лай подняли собаки, это хорошо, что Игорь их прикормил, среди ночи без мощных прожекторов заметить боевиков можно было бы только на расстоянии, с которого тут же расстрелян будешь, а теперь паника поднялась мигом — проснулись все как один от одного и того же кошмара. Самые опытные пошли периметр обходить, пара человек в гражданские тачки залезли и фары врубили, чтобы видимость стала хоть немногим выше нуля, впрочем всю площадь это не покрыло никак — духов не было, Игорь уж было решил, что понапрасну псы среди ночи целый полк подняли. Они поселились с задней стороны завода, там, где за небольшим навесом в сарае прятали трупы, девать кои было некуда. Держали на морозе, чтобы не портились и не воняли — хотелось в приемлемом состоянии стране детей ее вернуть, но собаки чуяли и к мясу тянулись, хотя подкоп через асфальт еще не вырыли и ворота прогрызть не успели. — Ну, Мух, кого увидели? — спрашивает так, будто ему и правда могли дать ответ. Пёс кружит вокруг Игоря встревоженно, смотрит так, словно хочет, но не может сказать — пасть неудобная. — Давай уже, показывай! — Игорь почти ругается, когда дворняга наглеет настолько, что начинает ставить лапу ему на бедро и скулить. Пес ведет точно к сарайчику этому, Игорь в темноте и не заметил вовсе, что теперь нараспашку дверь. Там, посреди тел, собака подбитая истекая кровью лежит, а меж ребер так и торчит обычный кухонный ножик. Испугалась, забилась в сарай. Но сама она открыть его никак не могла, значит где-то здесь, рядом, входили. Игорь тут же по рации в штаб звонит, сообщает об обнаруженном и подмышку хватает псину. То болонка старая, тоже считай гражданская, хотя так и норовит прикусить. Тащит в сторону импровизированного их лазарета непокорную — ну а что, заслужила спасение, лучше всех их с охраной завода справилась. Вой на всю округу стоит. Собаке больно и страшно. То, что это Игоря для врагов отличной мишенью делает, он понимает только когда в метре пролетает патрон, не очередь — пистолетный обычный. Тут уж собаку бросать приходится, чтобы автомат в руки взять. Из-за угла мальчишка чеченец выглядывает, немногим старше его самого. Тот опять стреляет, еще и еще — пули как назло мимо летят, Игорю время дают сориентироваться. И он стреляет тоже, и тоже промахивается, сколько бы на курок не давил и не целился. Руки трясутся, мозг протестует — нельзя людей убивать. А потом у малого патроны кончаются, он бежит наутёк, от блокпоста и дальше, хотя явно не один пришел — оставили скорее всего просто стоять на шухере, может он и стрелял то только, чтобы сигнал подать. Упускать нельзя. Убить не получается. По ногам очередь — сделка с совестью, пока болонка хромая обратно к сарайке и к своим бежит. А свои машины уже из-за поворота выруливают. Миша едва из окна выглядывает, когда фары наконец дорогу освещать начинают, доделывает все за Игоря. От упавшего в сугроб парнишки и слышен то только короткий вскрик. — Тут еще есть, наверное! — спохватывается Игорь, не зная передал ли штаб воякам его информацию. Миша жест руками показывает, мол, Игорек, всё путём. Минут через пятнадцать, отнеся в медблок собаку раненную, Игорь узнает, что было всего их пятеро, четверых подстрелили не глядя, а оставшегося, пятого, Вадим Дольфович к себе забрал — собирался пытать. Шум от этой неурядицы утих только к вечеру, правда собаку пришлось хоронить. Графики все из-за происшествия двигать пришлось, затишья по официальным данным теперь оставалось двадцать четыре часа. Выходить решили следующим же вечером, а этим Игорь свою последнюю смену на солнечном блокпосте сидел. Было тихо, излишне тихо для сумерек. Автоматные очереди стали совсем редкими, будто жизнь кто-то вдруг поставил на замедленный режим. В таком, пожалуй, и Волков успел выкинуть прочь из руки гранату, но тогда, неделю назад, жизнь шла в ритме совершенно другом, пули летели с обычной скоростью. Поэтому Олег и возился, присев на корточки, пытался открыть портсигар одной рукой. Игорь через дорогу был, теперь, когда солнце уже почти спряталось, угол курильщиков просматривался на ура. Смена по-сути, была вообще не его, но прошлой ночью и нашим досталось — пришлось подменять. Перед глазами маячил лежащий на проселочной дороге чеченец, один из тех, кого без его помощи успели выловить танкисты. Тело его никуда убирать не стали, словно это было каким-то достоянием. А может просто не успели, рук всегда не хватало. Игорь на третий час своей смены думал уже с поста убежать и оттащить куда подальше, чтобы глаза не мозолило, родным то вряд ли когда-то появится шанс передать. Но все собраться не мог, откладывал, а может просто боялся. Вроде разницы метров сто, но труп чеченца уже в зоне снайперского обстрела был. А в руках у него был пистолет старинный, почти с резной ручкой — Волков говорил, что сувенир с боевых найти для себя хотел. Недалеко от выбоин и кратеров, делавших дорогу похожей на лунную поверхность, в покрытой нападавшим за ночь снегом сухой траве, распустились чудом крупные головки розовато-лилового клевера, словно пролитая на землю кровь была для них магическим удобрением. На них Игорь тоже смотрел. «Тот, кто любит цветы, Тот, естественно, пулям не нравится», — слова стихотворения звучали в голове причудливой мелодией. На самом Игоре не было до сих пор ни царапины — цветы он очень любил. Каждое лето копался с Леной возле дома в палисаднике, чтобы под окнами потом распускались цветные лилии пышным букетом. Игорь оглядывается, проверяя кто у стены из курильщиков и не спрятался ли Олег обратно в своё подземелье. Нет, сидит, зажигалкой чиркает, тянет дым и кашляет — там в подвале холодно и нет отопления. Вид у него уставший и даже потрепанный, что в целом не мудрено — полночи раненую собаку на руках держал, чтобы та свежий шов не разлизала. Теперь видно только военный врач на перекур его отпустил — ждать вертолёты. Теперь в их коротких переговорах по рации выражение это было уже устоявшимся. Где-то на горизонте сменщик машет рукой. Гром и свою поднимает в ответ, вставая с нагретого места и закидывая не плечо винтовку. Невысокий крепкий парень принимает у него пост, вокруг все осматривает и жмет на прощанье руку. — Присмотри за мной, цветочков хочу нарвать, — Игорь улыбается и хохочет. Парнишка кивает ему головой. «Всем здесь нужно какое-то развлечение, чтобы не сойти с ума», думает. Сам же, Игорь, в полной мере считает себя сумасшедшим, когда идет пару сотен метров по хорошо проветриваемой местности. Окна пятиэтажек смотрят ему в затылок, а кто за этими окнами прячется: местные, боевики или вовсе пусто, этого не знает никто. «Пули — леди ревнивые. Стоит ли ждать доброты? Девятнадцатилетняя Аллисон Краузе, Ты убита за то, что любила цветы», — Игорь про себя читает продолжение, надеясь, что оно не станет таким же пророческим, как нынешнее отсутствие в его теле свинца. Шаг и еще, и вот уже ботинки по мокрой от снега траве ступают, не по асфальту. Он приседает, руки туда же в траву ставит, быстро хватая цветы. Какие-то даже с корнями вырываются — абсолютно маленький и несуразный букет. Потом уже, неловко из окоченевшей руки пистолет вынимает, по карманам в поисках патронов шарится находит не больше пары дюжин, но всяко лучше чем ничего. Игорь доволен собой в полной мере, особенно, тем, что остался живой, обратно в сторону блокпоста бросается и, если бы ноги так натереть не успел, ей-богу бы вприпрыжку бежал. Пост минует, замедляя шаг, выдыхая и обрывая висящие вместе с землёй и снегом налипшим корешки. Лишние листья тоже отламывает, любуясь лиловым пятном в руках. И снова шагает, оставляя то вмятины в сугробах, то мокрые следы на асфальте, пока на углу их завода не оказывается, прижавшись плотно к нему спиной. Выглядывает — Волков давно потушил сигарету, но так и остался на месте сидеть. Заметил и ждёт, засранец. Игорь достает из кармана дубленки пистолет, в другой зажимает букет и идет уверенно, слыша, как от каждого шага сталкиваются и звенят друг об друга патроны в кармане. Темные глаза смотрят на него снизу вверх, пытаясь изобразить удивление, когда Гром останавливается в полуметре, протягивая оружие. «Это было Чистейших надежд выражение, В миг, когда, беззащитна, как совести тоненький пульс, Ты вложила цветок В держимордово дуло ружейное», — бегущей строкой в мыслях ползет. — Ты хотел сувенир, — коротко аргументирует свой поступок, наблюдая за тем, как пальцы здоровой руки тянутся в направлении узорчатой рукоятки. Волков кладет пистолет себе на колени, снова поднимает взгляд, слегка наклонив набок голову и, не сдерживая улыбки, отвечает: — Спасибо, хотел. Он молчит с секунду, видимо, пытаясь понять, насколько это нагло будет, но он знает, что эти патроны в Громовскую винтовку не встанут ну никак, поэтому говорит: — А патроны где? Я видел, ты брал. Игорь улыбается так, что от зубов кажется, солнце отсвечивает, доставая из-за спины собранные в охапку клеверы и говоря задуманное: — Цветы лучше пуль. Олег хохочет почти сумасшедше громко, так, что эхо гуляет по опустевшим улицам, отталкиваясь от стенок полуразрушенных домов. Ему не верится, что в этом разрушенном мире есть человек, способный посреди зимы раздобыть живые цветы. Олег чувствует себя ребенком, признающим оборванные листья с тополей как обменную валюту, когда тянет руку, чтобы забрать охапку цветов. — Пистолет лучше себе забери, мне не пригодится уже. Как в Питер вернёшься, отдашь, — признаёт несмотря на то, что подарок выглядит исключительно привлекательным. Цветы рассыпает, сдвинув бедра, по армейским штанам. Достает один, и зажав стебель между острых коленок, вырывает пару лепестков, засовывая сладкие кончики в рот. — А если меня во время штурма пристрелят? Потеряется же… Мы завтра уже пойдем, — наверное, странно всерьез беспокоиться об утрате огнестрельного, а не жизни в такой перспективе. Но Игорь ведь и не о своём, о подаренном. Ужасно было бы самому подарить, самому взять попользоваться и самому потерять. Волков вытягивает из основания еще несколько лепестков и, выплюнув предыдущие, задумчиво зажимает губами: — Тогда какой вообще смысл в этом всём? — вопрос остается без ответа, тихий и нервный. Говорит так, что почти нет эха, только маслянистое послевкусие на языке, едкое — от оружейного масла. Игорь тянется к головке цветка, хочет заесть, вырвать пару лепестков из клевера, следуя чужому примеру, но Олег звонко цокает, уводит колени в сторону: — Это же тоже подарок, Гром? — Волков смотрит почти обижено. Будто Игорь уже труп, и ему его хоронить, будто он здесь не просто очередной солдат — теперь уже личная собственность. Здесь ничейных полно — на каждом углу валяются, кто целый с дробью в груди, от кого лишь половина после взрыва снаряда. Так и лежат под солнцем, гниют. Потому что тащить опасно — большую часть на мушках держат, и шансов много рядом прилечь — ему полковник нравоучительно рассказывал одним из хмельных вечеров. Волков долго в своей охапке роется, рассматривая листочки в поисках четверного. Хватает цветок еще целый, протягивает Игорю, но схватить не дает, задорно вставляя стебель за покрасневшее то ли от холода, то ли от стыда ухо. Большая лиловая головка в темных кудрях смотрится почти несуразно, но при виде четырех листочков, два из которых наполовину чьим-то сапогом уже потрепаны, отчего-то на душе становится чуть спокойней, даже почти хорошо. — Забирай, — Волков роняет на чужие колени пистолет почти с грохотом. Где-то в отдалении слышится очередь, и он ждёт, пока стихнет, прежде чем продолжить нелепым шепотом: — Лучше его потеряй, чем себя.