Апокалипсис двадцать первого века

До отбытия считанные часы оставались. Небо сияло багровым маревом, словно предвещая беду. Карандаш елозил по бумажке в клетку, ломался и оставлял помарки: «Я живой, Лен, не поверишь, и кормят здесь хорошо». Игорь и сам не верил, Олег, казалось, кашу как в байках с великой отечественной, мог бы сделать из топора. В письме про него много написано, Игорю почему-то казалось важным приёмным родителям объяснить, что за человек такой им в дверь постучал, чтобы передать посылку. «У вас там гололед наверное еще, а у нас уже цветы распустились вдоль теплотрассы. Я к лету вернусь, надо будет посадить у крыльца клеверы, а то что только вдоль дороги в пыли растут, тоже красивые» «Вернусь» и «Тоже» — два безрассудных слова на всё письмо. Игорю почему-то кажется, что пригласи он Волкова после каких-нибудь пар на чай, Лена бы непременно после сказала, что он красавчик. По крайней мере, так она когда-то говорила про чернобровую его одноклассницу, сам Гром в красоте мало что понимал. Листок сворачивает, вкладывает в него подсохшую за день на солнце головку цветка и в конверт без марок сует. Адрес пишет печатными буквами и место отправление «г.Грозный» — не верится самому. Сколько с тех пор прошло? Месяца полтора с отъезда, а казалось, что пролетела целая отдельная жизнь. Игра в карты в поезде сменилась русской рулеткой, Игорь сам себе казался теперь стариком. Он даже к котлу, в котором когда-то недоваренная консерва была, подходит из любопытства — волосы отрасли и начинают виться, щетина ползет по шее, а на лбу и между бровей углубились морщины. Взгляд другой. Трудно себя узнать. Если бы Лена таким его сейчас увидела, ее должно быть хватил бы удар. Игорь поэтому лезет за складным ножом, смачивает водой скулы и шею, мылит и, втянув щеки, старательно лезвием скребет до самого кадыка. Пара минут и вид совершенно другой — уже не старик, но и не ребенок — мужчина. Мужчина при полном параде, с автоматом наперевес и ботинками до блеска начищенными марширует навстречу смерти. Отъезжать через два часа. Перевалочный пункт — больница, если так конечно можно называть подвальное их помещение. Спуститься внутрь ему не приходится. Олег, кажется, с обеда туда и сам не ходил, тормошит табак, вываливает из сломанной сигареты в пачку и перекручивает в какой-то газетный обрывок, чтобы во рту подпалить: — Как Марта? — у болонки теперь было имя. А еще новый хозяин, Олег обещал, если разрешат, то с собой на вертушке забрать. — Кашу не стала, — неутешительное. Если собака не ест — это плохо, Игорь помнит, что шов до сих пор стоит и понимает даже причину, по которой Олег бойкотирует это подвальное помещение. На умирающее животное ему больно смотреть. Игорь тоже туда не спускался давно, даже в самом начале, чтобы Олега тогда проведать, с трудом уговорил себя внутрь зайти. — Прогуляться не хочешь сходить? — просто сунуть письмо и уйти коротко попрощавшись, не получается. Может и вышло бы, если бы Гром попробовал, но до отправки есть пара часов и он, кажется, вырвет себе все волосы на голове, если не найдет, чем себя занять. С севера уже строится колонна из техники. Вадим сказал, что они небольшими группами и с разных сторон будут идти, потому, чтобы прийти и сомкнуть кольцо одновременно, выходить будут в разное время. Издалека эти ряды бронетехники похожи на строй тараканов — в сравнении с огромным ядерным шаром на фоне, как оружие они выглядят почти что смешно. — Пошли, — так, будто есть где гулять, когда на деле разве что от поста до поста. Рука у Волкова до сих пор забинтована, но на повязке уже не проглядывают бордовые пятна. Что от нее осталось, Игорь не видел и не уверен, что сильно хотел. Олег, скрутив сигарету, тянется правой перехватить по привычке, секундное разочарование на его лице видно как никогда. Игорь думает, мог ли тогда поступить иначе? Потом решает, что надо было иначе и помогает поджечь. Сам он до сих пор не курит, но спички вещь безусловно полезная в здешних краях: — Ты говорил, что можешь письмо передать, помнишь? Волков кивает, даже руку тянет, чтобы забрать конверт, который всю дорогу многозначительно из заднего кармана брюк выглядывал. Вертолет обещали завтра днём, не факт, что отряд к этому времени вернуться успеет, что Игорь будет среди вернувшихся, впрочем, тоже не факт, но думать об этом почему-то отчаянно не хотелось. — Подожди, — замирает. Щурит глаза и перехлестывающие друг друга черные ресницы, кажутся в свете заката еще гуще и еще чернее. — Дай винтовку, — не просит, командует. Игорь вместо этого почему-то щурится сам. Там из леса показывается силуэт, длинный подол ярко-красного цвета волочится по снегу. Игорь почти уверен, что это женщина. Он снимает с плеча винтовку и смотрит в прицел, медлит, думает, получая весьма однозначный тычок в плечо: — Стреляй уже! — Погоди, она кажется ранена. Пошли поглядим? — спрашивает. Понимает, что лучше и правильнее будет пойти одному, любой контакт с местными — риск. Игорь понял это и выучил. — Дурак, — Волков вздыхает, ругается, но первый ступает с расчищенной асфальтированной дорожки на снег, кричит: — Женщина, руки вверх, останавливайтесь! — Не стреляйте, — простит она и, видимо, не найдя аргумента лучше, плачет почти навзрыд, — у меня дети есть! Все это идет в огромный диссонанс с проглядывающим из-под полушубка шахидским поясом, когда расстояния между ними остается не больше, чем пара метров. Олег выставляет перед Громом руку раненую так, чтобы тот больше и шага не смел ступить. Сохраняет хоть бы какую-то иллюзию безопасности. Смотрит выжидающе, так, будто теперь то Игорь непременно курок обязан спустить, а тот все медлит. — Так к ним и возвращайтесь. И дрянь эту снимите, — требует. — Я не могу. Меня старый мой послал. Простите, — оправдывается и ступает вперед на шаг хромаючи. Через прицел винтовки видно, как веки распухли от слез. — А сам чего не пришел? — Волков брови хмурит, но спрашивает. Будь у него теперь при себе оружие, он бы бесспорно всю обойму уже спустил, пускай и не с ведущей руки. — Он у меня плохо ходит. А детей сам воспитает, сказал, — она и сама подрываться не хочет, даже Олегу понятно, но идет, а они назад пятятся с такой же скоростью, стараясь хоть какой-то безопасный радиус сохранить. — У Вас платье вон какое красивое, не жалко его? Если все равно умирать могли бы и в старье каком-то прийти, — Игорь спрашивает, глядя на узорчатый подол, торчащий из полушубка, а до блокпоста за спиной остается все меньше расстояния, надо либо договариваться, либо уже стрелять. — У меня полный сундук таких. Был. Я сама раньше шила, — та слезами захлебывается, глаза трет и сама едва ли в сугроб не валится. — Так вы швея? — Игорь из последних сил хоть за какую-то фразу цепляется, доставая конверт с письмом из заднего кармана брюк. — У меня мама тоже швея, полжизни в цеху проработала, а теперь стала заведующей. Вы лучше детей забирайте и езжайте в Питер. Совсем скоро поезда для беженцев ходить начнут. Недели две подождать надо, не больше. Полковник нам обещал. Она Вас на работу устроит, только пояс снимите. Я номер мамин дам, позвоните ей, когда до города доберетесь. Ее Лена зовут, меня Игорь, а Вас? — Малика, — женщина всхлипывает, тянет к поясу руку и варианта тут два: либо снимет, либо уже подорвет, а им пятиться теперь уже некуда, забор спиной подпирают. — Я не могу, — навзрыд вопит. Игорь быстро соображает, Олегу винтовку сует, доставая из кармана небольшой, почти игрушечный ножик. — Давайте я помогу веревку перерезать. Стойте там. Подождите, — у Волкова глаза, как две пятикопеечных монеты, когда Игорь, без оружия, по сугробам хрустящим бросается обратно, навстречу к ней. И не вспыхивает ведь адским пламенем, режет веревку, обнимает и долго о чем-то говорит, от конверта, кажется, даже кусок отрывает, чтобы обещанный номер оставить на обрывке бумаги. Объясняет, что позвал бы на чай, но остальные солдаты не поймут скорее всего и поэтому так нельзя. Даже какие-то леденцы потрепанные достаёт из кармана, чтобы та, вернувшись домой, своих детей угостила. Обнимает на прощание, пояснив, как обратно идти, и сам же просит: — Только Вы обязательно на платформу придите. Детям здесь оставаться никак нельзя. Обещайте, — Олег этого не слышит, порывы ветра уносят вдаль все слова. Видит только, как Гром пояс с взрывчаткой поднимает из сугроба и за собой волочит, у него у самого на глазах слезы, хоть и улыбка на пол лица. Женщина уходит, теряется где-то меж стволами деревьев, и даже красного подола ее вскоре становится совсем не видно. Они возвращаются обратно медленно, хотя время на часах уже близится к моменту отправки. Игорь только у самого входа в подвал медицинского блока тормозит, отдавая оборванный с одной стороны конверт с письмом. — Ты и про женщину эту им расскажи. Ей помочь надо. Расскажи главное, дядя Федя с Леной дальше сами обо всем позаботятся, — Игорь даже понимает риск, но его приёмный отец человек далеко не беззащитный и жену свою уж точно в обиду не даст. Поступить как-то иначе и наврать ей он просто не мог. Игорю отчаянно хотелось думать, что за все время здесь он не только жизни отнимать будет, но и спасёт хоть кого-то. Волков суёт письмо за шиворот теплой кофты, смотрит неверяще, так, будто никогда раньше добрых людей не встречал. «Не злых» видел конечно, но чтобы так и вправду не случалось ни разу. Даже сказать в ответ что-либо не успевает, только головой кивает, глядя как Игорь уходит в сторону огромной колонны военной техники, когда того Миша зовет. Смотрит с замиранием сердца, как он садится в танк в самом начале — выступать в авангарде похоже на верную смерть. Потом уже, спускаясь в своё подземелье, встречает полковника с флягой, зажатой в руке. Смотрит, губы тонкой полоской сжав, и в первый раз за всё время не по уставу к тому обращается: — Не забывайте, что за этих людей головой отвечаете, — по-хорошему за такое можно и отхватить по лицу, но взгляд у Вадима из абсолютно стеклянного, становится каким-то печальным, а может просто другим. — За кудрявого романтика своего беспокоишься? — уже после, стрельнув редкую для себя сигарету у простого солдата, Вадим другой вопрос задает, менее очевидный и более важный — Почему за него? Отличиться чем успел? Олег смотрит как саперы, недалеко от танковой колонны, разбирают шахидский пояс. На Вадима смотрит и тянет через фильтр отсыревший табак: — Кажется, он лучше нас всех знает, как надо. — Все ясно, — кивает командир, что именно ему стало ясно не объясняет, видимо не за чем. На подступах к передовой связь со штабом теряется, хоть бери и назад всё войско разворачивай. Но так нельзя — отступать нельзя, его не такому учили старшие товарищи ценой собственных жизней когда-то. Вадим берет с собой совсем небольшую группу разведки, оставляя основную массу в тылу. Через огонь потом и кровью прорывается, скорее просто на скорости, чем зачищая пространство вокруг, а как итог, тяжкий груз на плечи — генерал мертв, хватай в охапку радистов, бери на себя командование — выше по званию в округе если и есть кто, то уже занят в боях. Чтобы связь восстановить, уходит почти неприличное количество времени, штаб вместе с этим переносят за полосу поражения огня, которая разрастается и разрастается — на крыше каждой пятиэтажки вражеские снайпера. К дворцу не подступиться никак — это не захват дворца будет, а безжалостное самопожертвование ради красивого заголовка в новостных изданиях. Но выбора нет, все просто, приказ опустили, войну развязали, дальше дорога одна — драться и побеждать. Помощи просят из здания Совета Министров, Вадим узнает, что морпехи заняли его уже как два дня — говорят, все дырявые. Держать уже некому, говорят. Он своим задачу ставит, сменить морпехов и позицию удержать. Провести там солдатам не день и не два потребуется, поэтому к позиции двигаются, водрузив на плечи и полный боекомплект и спальные свои мешки. Идти по улице невозможно никак, Вадим на технике то прорывался с боем. Везде снайперы, артиллерия ведет минометный огонь, потому решено было воспользоваться подземными коммуникациями. Миша вынюхал, предложил — он теперь во взводе оставался за главного. Вадик шутит: — За ребенком моим присмотри, — у него весь полк был люди от тридцати, не меньше. Побритый Игорь смотрелся равно что приёмыш, хоть и шагал по грязи вперемешку с автоматными гильзами, почти как бывалый, вниз не смотрел. Он послушно пропускал «взрослых» вперед, когда пора под землю спускаться настала. Там было темно и сыро, холодно, также почти, как везде, только взрывы и стрельба здесь казались чуть более далекими, по крайней мере до тех пор, пока от артиллерийского удара не начинала над головой как колокол звенеть труба. — Выходим, — предупреждает по рации морскую пехоту Миша, чтобы по случаю не оказаться под дружественным огнем. Лезет из люка вверх и вместо пола видит лишь гору тел. — Вадик! Вадим! Приём! — сообщение срочное, когда с верхних этажей начинают гранаты лететь. Министерское здание морпехи не заняли — отбить у боевиков им удалось лишь только фасад. И недоговорка эта первыми смертями оборачивается сразу, как только они начинают покидать канализацию и лезть через люк. У Игоря на глазах по мужику одному проходится автоматная очередь, оставляя вдоль хребта с десяток дырок от пуль. Он больше не думает, что среди тел вдоль фасада могут быть живые, но раненые, вообще ни о чем больше не думает, просто продавливая руками и ногами чьи-то раскуроченные животы, под крышу ползет. Плачет навзрыд, когда лямка от автомата за чью-то руку цепляется и дернув слегка посильнее, он целиком отрывает кисть. Гром не знает в какой момент она, окоченевшая, от него отцепляется. Знает только, что когда автоматные очереди остаются позади, ее на лямке уже нет. А еще видит пару дыр в спальнике, который следом за собой волочил. Он его там и бросает — бесполезный балласт. Этих спальников набирается на входе аж целый взвод. Груз бесполезный, когда нужно кишащее духами здание насквозь пройти и оставить позицию за собой. Продвигаются они по нему чертовски медленно, так, что и половины за собой не держат, когда в запасах кончается вода. Губы пересохшие и искусанные, уголки трескаются когда кричишь в очередном приступе страха, врываясь вслед за товарищами на новый этаж — новую считай высоту. Игоря отцепляют на четвертом от остатков змеи. Семь человек и один раненый, остаются на весь этаж. Сил хватает только на то, чтобы тело убитого чеченца от окна отопнуть и выставить на замену ему свой прицел. Игорь и не заметил, когда рассвело. Когда выпил водку, почти насильно выданную ему Михаилом, тоже не заметил, все одно — опьянения нет ни в одном глазу, желания спать тоже, хотя мозг и начинает думать заметно слабее, только стоит уровню адреналина в крови немного упасть. А потом звучит крик, автоматная очередь, взрыв гранаты и снова сна ни в одном глазу. На то, чтобы здание Совета Министров занять, у них уходит почти двое суток без сна и отдыха — тело работает на износ. Миша только говорит, что можно спуститься за спальниками. Выданную изначально задачу собираются выполнять, когда шипение в рации сменяется новым приказом: — Надо зеленку занять. Миш, прости. Больше некому, — Вадим не говорит «больше никого не осталось». Молчит об этом только потому, наверное, что связался с верхушкой и подмогу как минимум из пары взводов в ближайшее время ждет, но наступление прекращать нельзя: как только духи поймут, что в капкан поймали — без задней мысли раздавят. — Игорь с тобой? — держит собственное обещание, интересуясь. В полуразгруженной рации со скрипом слышится ответ: — Так точно, дядь, — он даже улыбаться через силу пытается, так, будто рация и картинку передаёт. Сам же согласился идти — теперь своих подводить нельзя, даже если отчаянно обратно домой, к маме под юбку попроситься хочется. — Себе оставь, — говорит Миша, когда Игорь тянется, чтобы наушники с микрофоном отдать. У того из одного уха кровь уже до середины шеи стекла и пропитала насквозь воротник шерстяной кофты. Перепонка от взрывной волны, видно лопнула. Игорь и оставляет — от таких подарков судьбы не отказываются. Раций дай бог штук десять осталось на весь отряд, ценность это была такая, что даже к трупам своим возвращаться приходилось, чтобы технику для связи с них отодрать. Автоматы и те, когда рук свободных не было, оставляли вместе с телами лежать. Миша вообще теперь много всего раздал своим: и длинную ленту патронов на беспалого друга навесил — сам он выбраться живым уже не рассчитывал, хотя и перетянул рану в ноге жгутом, чтобы кровь не выплескивалась при каждом шаге. До «зеленки» — так называли скопление из мелких домишек в непосредственной близости к отелю «Кавказ», идти нужно было метров восемьсот, не меньше. И они, в какой-то момент, на весь этот почти-километр растянулись пугливой змеей. Перебегаю от танка к танку, бетонным блокам и прочим развалинам. Под ногами хлюпает не то грязь, не то кровь. Самый страшный отрезок был впереди: Игорь видел, как впередиидущие люди эту стометровку по чистому полю пробежать не сумели — упали замертво дорожкой из трупов, перемежаясь с уже подмерзшими на холоде телами чеченских боевиков. И следующие, уже горьким опытом наученные, плашмя ползли укрываясь от выстрелов телами умерших людей. Игорю вот-вот в эту русскую рулетку предстояло сыграть, и он, себя самого подбадривая, рацию включил переговорную, на Моздокской частоте. Вертолет отправлялся за ранеными к заводу через час. Он не зря здесь был, подставлялся не зря — разведка сообщила что в остальном городе тихо, а значит БТРы с ранеными до взлетной площадки дойдут без проблем. Теперь он и сам, едва ли не с головой в эту грязь ныряет. Руки облепляет глина, перебирать ими с каждой секундой становится только труднее. Солнце палит теперь так, что кажется глянь вверх — ослепнешь и, если честно, поддаться этому порыву ужасно хотелось: тошнота подступала к горлу от вида растянувшихся на несколько метров вдоль маршрута кишков, погибшего под артиллерийским обстрелом вражеского солдата. Гром вместо этого назад оглядывается, медлит даже чуть-чуть, чтобы своего непосредственного командира под локоть схватить, силком из этого болота грязи и крови выволочь к фасаду здания, которое уже успел занять их отряд. А сверху гранаты летят точь-в-точь как тогда, день или вечность назад, когда здание министерское занимали. Их таких тут двенадцать, хоть и меньше размером. Отнимать их из вражеских рук, кажется, вечность уйдет. Вечность, все патроны и силы, а это ведь только перевалочным пунктом было. Приказ был занять отель, а оттуда уже до дворца, по прямой с перебежками. Миссия невыполнима. Игорь стукается головой о стену и беззвучно плачет, когда Миша из его кармана рацию достает, оставляя на мальчишке наушник. Сам он не слышал уже ничего, но говорил внятно и четко, вызывая огонь на себя. Просил только аккуратно палить, чтобы снаряды летели верхними этажами. Всё гудеть и выть начинает практически моментально. Перекрытия сыплются, только пятки сверкают беги. И они бегут, от фасада к фасаду, обновляя артиллерии координаты, проходя по катакомбам насквозь, посты теперь и там занимая. К вечеру Игорь не человек, а камень — третьи сутки без сна. Он не чувствует ничего, сидит на развалинах дорогого отеля и сил нет даже, чтобы глину засохшую с ботинков сбить. Сил нет даже чтобы расплакаться, что он человека убил очередью из упора в живот. Того так разнесло, что позвоночник, кажется, напросто пополам перерубило, а он теперь не чувствовал ничего. Из штаба пришла весть, что подкрепление на подходе. Скоро штурм дворца пойдет. Скоро они снова в большинстве будут. Миша сидел в отдалении с другом своим, наводчиком. Они собирались раньше всех остальных на разведку пойти. Рана его совсем плохо выглядела уже, хоть кровить и стало меньше. Туда забилась грязь и наверняка уже пошло заражение, потому что температура у него подскочила. Теперь своей жизни ему уже было не жаль, хотелось только, чтобы пользы от нее осталось побольше. — Я с вами пойду, — Игорь сам вызывается. Он слышал на линии связи, что вертолет уже подобрал в Грозном людей. Волков был теперь далеко, у него под ногами был мирный город Моздок, а у Игоря шанс кучу жизней уберечь, сообщив в штаб данные разведки раньше, чем случится полномасштабное наступление. Это, пожалуй, было лучшим, что он вообще за все время в Грозном сделать мог. Даже бежать в сторону президентского дворца, прячась за телами погибших, было теперь не так страшно. В рации, на вражеской частоте, он слышал, что боевики покидают дворец. Ему до боли в сердце хотелось бы в это верить, но входя с отрядом Вадима в дворец, он уже как полноценная боевая единица держит оружие на взводе. И стреляет тоже, как полноценная боевая единица — не промахивается. Духи встречают их на самом пороге, человек из пяти отряд, благо среагировать все успевают. Даже выживают двое, по узкой лестнице спускаясь в подвал и баррикадируя всем, что под руку попадает, железную дверь. Наводчик, мужичок без пальца, который Игоря водкой отпаивал после подрыва самодельной гранаты, так и остаётся на площадке первого этажа лежать, пока Миша с Игорем пытаются дозвониться до штаба. Скрип, шипение, писк, а ответа нет. В рации тишина. Из подвала слышно, как по дворцу бьет артиллерия. Штаб накрывает вражеский огонь — часть боевиков, вышедших из дворца, идет в атаку, в свой последний бой суровый и сознательный. Грузовик с аппаратурой и всеми каналами связи, приходится срочно эвакуировать вглубь города — у них тут шашечная партия, взял дамку и можно ходить назад, вот так получается. Два полных взвода с подмогой, замыкают как ворота наступающим путь. Грузовик тормозит минут на пять, не больше, давая Вадиму шанс найти среди войска кого-то в высоком звании. Находится только такой же как он, полковник, с отличительным ранением в ступню — в бою такой малопригоден и сейчас Вадиму это только на руку: — Моих столько положили, что хоть самому могилы выкапывай, — признаётся он честно. Самая сложная работа уже проделана, вся территория вокруг под контролем российских вооруженных сил. — Лучше раненых эвакуируй. Вертолет придержали пока, — новость на грани фантастики. Следующие того хлеще, только в другом ключе. Штаб отзывает полк, его сменяют солдаты более свежие, уже с отпечатком подошвы войны на лице, но не таким глубоким, не загноившемся. У него на одного раненого, трое убитых — все должно быть наоборот. До завода возвращаются с боем, хотя после ада, что творился в президентском квартале, называть так пару столкновений с вооруженными группами, почти лицемерие. На выходе из города и правда стоит вертолет. Приказ тяжелых грузить Вадим первым делом отдаёт, даже раньше, чем к нему подбегает Волков с лопатой в руках. — Игорь? — к вопросу не нужно пояснение. Их здесь продержали больше двенадцати часов так и не отправив в Моздок только потому, что должны были прийти новые попутчики. Люди выходят из машин, Вадик видит как зрачки у парнишки бегают от одного БТРа к другому и не может ничем помочь. Он не знает. Хочет спросить чего тот с лопатой таскается, не успевает, клоки шерсти застрявшие между звеньями замка на кофте видит раньше, чем горло покидают слова. Гора земли, наваленная поверх снега, бросается в глаза следом. Болонка до мирного неба не дожила. — Ты обещал, — звучит с укоризной. Вадим уверен, что вслух таких слов не говорил, но подсознательно чувствует — себе он тоже многое обещал и со многим из этого не справился. Пилот машет рукой, кричит что места остались, надо грузить и взлетать. — Я вытащу, — это уж точно глупое обещание. Вадим до конца не уверен даже, что есть кого. Пацаненка он слышал сутки назад, не меньше, а на войне эти сутки равно, что целая жизнь. — Твой борт. Пора, — скупо напоминает. Мужчина перед ним шмыгает носом почти что с детской обидой и трет глаза. Вадиму не нужно спрашивать, чтобы догадаться — и собака и Игорь — их смерти его вина. Он тут, кажется, вообще виноват перед всеми и каждого должен спасти. Жаль, вместе со званием, способности уровня Бога ему не дали. — Я с Вами пойду, — такого никто не ждал. Ждать геройства от труса вообще нельзя, наверное поэтому Вадим не находит, чего в ответ сказать. Ни в первую секунду, ни в последующие. Полковник в общем молчаливо его понимал — ценность Грома была не в том, как тот хорошо или плохо стрелял, она была абсолютно другой. Таких как он, в зоне вооруженного конфликта, днем с огнем не сыщешь. Мужчина снимает с плеча винтовку, молча показывает на дорожный знак и приказывает: — Стреляй, — пули летят наискось, мимо. Никто с первого раза не сможет начать в цель попадать, с нерабочей руки. Волков спускает обойму, вторую, под конец только немного свыкается — патроны перестают бить в молоко, но это не отменяет вывода: — Пойдешь, чтобы у него на глазах стать грузом двести? Игорь такого не заслужил. Он и войны не заслужил — она вообще стала худшим подарком на новый год для многих, от кровожадного деда мороза. Решимость во взгляде Олега гаснет с каждым неудачным выстрелом. Вадик собой гордится — мальцу жизнь уберег, испугал. Пальцем на вертолет показывает: — Сейчас или никогда. Собачья шерсть отлетает клочьями от кофты, когда начинает вращаться пропеллер. Холодно так, что слезы того гляди застынут в глазах. Волков стреляет по дорожному знаку, на пробу меняет руку понимая, что безымянным на курок ему давить проще, чем с левой целится. Пуля пробивает металл. «Никогда» — выбирает он прежде, чем сунуть рваный конверт другому с полка солдату. Курит сигарету у собачьей могилы и тушит ее о снег. Вадим уезжает вместе с парой других добровольцев. Его не берут, он солдат и научен тому, что означают три буквы «нет». Волна их полка так и остаётся гнетущей тишиной на каналах рации, новые трупы, те что удалось привезти, снова приходится по пакетам класть. Олег видит их застывшие в ужасе лица и глаза стеклянные, видит, как через решето дроби норовят наружу вываливается кишки и впервые боится, так что прямо до боли в сердце, за кто-то другого. Сам то он здесь, в тылу, хоть и хотел себя в горячую зону командировать. Что-то падает, ударяется о низкий потолок подвала. Ощущается это так, будто землю кидают на крышку гроба, но Игорь умирать не торопится, сооружая из подручных средств упор для оружия. Бетонный блок не дает рукам чрезмерно устать и прикрывает грудь — табуретку не одобрил Миша, так и прошипел из угла: — Игорек, это херня какая-то. По правде говоря, все это была какая-то херня. Звуки в голове мешались в кашу так, что Игорь с трудом мог различить голоса снаружи. Сосчитать хотя бы примерное их количество, не выходило абсолютно никак. По нему не стреляли вот уже скоро как час, рация от попыток дозвониться до штаба разрядилась полностью и теперь единственным выходом было оборонять собственный гроб и ждать. Чего ждать? Игра в русскую рулетку: свои придут на помощь или духи вломятся — варианта по сути было два. Но никто не спешил, а может они и правда всех пятерых там уложили и о проникновении и количестве проникающих не доложил никто? Можно было только гадать. Подвал был совсем маленьким, по сути это даже не он был, а какая-то бетонная каморка под лестницей — об этом говорил скошенный потолок и кончающийся воздух. На пятый час не на шутку разыгралась клаустрофобия — умереть от удушья, так никого и не дождавшись, стало третьим возможным исходом. Вероятность падала — удачным оставался все еще только один. — Миш, у тебя бывало уже так? — Игорь пинает его ногой не больно, но ощутимо, призывает сохранять сознание. В кромешной темноте он рану даже осмотреть не может, свою руку вперед вытяни и, кажется, нет руки. — Чтобы в замкнутом помещении, с голубоглазым красавчиком? Никак нет! — шутит, значит не умер еще. Вывод кажется утешительным. Счет времени теряется абсолютно, за редкими шепотками. Они теперь даже хаять начальство себе позволяют, стараясь говорить не о том, что и вправду волнует, совсем не о том. И только Игорь слегка отвлекается, как боковым зрением видит, как дух открывает дверь. Он стреляет наугад, почти по интуиции, пока не подходит лента к концу. Только потом промаргивается, понимает — закрыта дверь. — Галлюцинации? — слабым до боли голосом подсказывает Миша из своего угла, а потом сам же оправдывает: — У меня-то уже давно. Даже сосчитать теперь не выходит, когда подремать в последний раз удавалось, а на лестнице, прямо над ними, маршем раздаются шаги. Гром хоть и палил в молоко, выдал их с потрохами. Он гранату в руки берет — понимает же, что конец, что его и Мишу снимут здесь с двух патронов. Просто забрать с собой хочет побольше, не оставить лишней работы своим. Слюни сглатывает, продирая горло: — Меня Лена убьет, — говорит. Миша смеется, но подтверждает: — Меня жена. А потом всё вокруг грохотать начинает с такой силой, будто военные себе природные катаклизмы подчинили. Смерть откладывается — идет новый артиллерийский обстрел. Только и остается, что уши заткнуть. Ждать и бояться. Бояться и ждать. У Игоря огонек в глазах тогда зажигается, когда среди чеченской брани он слышит родную речь. Приказы раздает не Вадим, но теперь становится ясно — солдаты свои по лестнице топчутся. На их этаже перестрелка идет и когда дверь, придавленная блоком бетонным под давлением открывается, Игорь готов в объятья спасителям броситься, но Миша кричит: — Пали! И он кидает, как послушный солдат, гранату. Сам не знает куда и не знает в кого, чувствует только, как осколками режет кожу и огнем опаляет лицо. Игорю кажется — весь он насквозь дырявый, как кухонное решето, но руки шевелятся и ноги тоже, а за дверью слышатся крики: — Полковник осколок поймал! — Мы свои. Двести сорок шестая! — Миша вопит, Гром не догадался бы сам. В дверном проеме лежит пополам разорванное тело чеченца — он прятаться собирался и на спрятавшихся нарвался сам. Игорь его рассмотреть даже толком не может, он как крот от света щурит глаза, за стенку держится выбираясь, пока другие солдаты входят внутрь, чтобы Мише следом выбраться помочь. Гром вообще ничего не видит: ни разобранного почти до основания фасада дворца, ни лиц спасителей, ни флага, который прямо сейчас водружают над зданием. Слышит только, как откуда-то снизу его зовет его командир: — Живой, — говорит, — хорошо, а то Шеф бы меня отравил. Огромный осколок гранаты в брови, Игорь замечает уже после, когда разрешает себе на колени упасть и откровенно разрыдаться в ответ. Он слезы все это время копил, не давал им вытечь потому, что не время было, а теперь и ревел и улыбался тому, что жив. Пил из протянутой фляжки воду, умывался стирая с лица копоть и грязь. — Командир, спасибо! — даже успел сказать прежде, чем понял, что тот уже без сознания. С благодарностью своей Игорь опоздал. Огромная лужа крови растекалась под светловолосой головой как томатный сок, а из черепа торчал осколок. Осколок от его гранаты.