Апокалипсис двадцать первого века

Лицо пестрит ярко-красным. Олег даже не сразу понимает, что это не отсветы от закатного солнца, а обожженная взрывом кожа. Мелкие вздувшиеся пузыри ползут от лица на щеку и кончаются где-то в районе высокого ворота кофты. Он усиленно делает вид, что не ждал. С места не двигается, хотя по факту весь день просидел в окрестностях блокпоста. Пожилой танкист тренировал его по воронам стрелять, они парочку даже подбили, но идти за добычей по сугробам не стали — старику пост покидать было нельзя, Олег искренне считал, что ему теперь тоже. За день из центра в сторону вертолетной площадки через завод проехало не меньше дюжины бронетранспортеров с ранеными. Кто в них, Волков не знал, слышал только, как штаб раз за разом поднимает вертушки в воздух — старались сразу через границу всех переправить, пока погода дала отмашку пилотам хватать штурвал. Надежда увидеть лично, убедиться, что полковник не обманул, за уши из болота вытащил, становилась с каждой проезжающей машиной все тоньше, слабее. Но ниточка не рвалась — Волков сидел возле блокпоста как самый верный служебный пес, разве что от тоски скулить себе не позволял и вместо этого щелкал чудом раздобытые у местных семечки. Ими поделился все тот же старик. Он, на самом деле, и стариком то не был, просто служил в более южных широтах и от постоянного солнца лицо к тридцати с небольшим все морщинами пошло. Впрочем, называть его как-то иначе язык не поворачивался. У Волкова вообще со словами отчаянно плохо, он даже когда Игорь вплотную к посту подходит, придумать не может, что бы ему сказать. Пялится молча — не верит. На глазах пролетела неделя. Семь дней — хоть на пальцах считай. Олег уже слышал разговоры вернувшихся, даже пару раз рацию любопытства ради включал на нужной волне. Штурм дворца был адом. Адом даже больше, чем попытки отбить вокзал. Трупы штабелями лежали, а стороны никак не могли договориться о передышке, чтобы их в тылы оттащить и отправить на родину. Пленных в окнах дворца выставляли, укрываясь живыми людьми от пуль. А еще, Олег видел своими глазами черный мешок, с наводчиком из их танка. Утром сегодня видел, понимая мозгом, что ничего не может быть уже хорошо. Обещать вообще можно всякое, сам Волков не раз говорил себе, что бросит курить, а теперь вот тянет из кармана папиросу, чиркает ловко спичкой, зажав коробок ладонью подбитой руки. Он сам был лжецом, потому и в обещание командира он слабо верил. А стоило бы. У Игоря веки опухшие, красные, щеки теперь западают так, будто пара дней из человека могут вытянуть жизнь. Прикурить Волков не успевает, его не то душат, не то сгребают в объятья, не то повиснув, силятся задавить. Он смотрит, скосив глаза на кончик помятой папиросы, подожженную спичку, что за чужой спиной торчит из руки. Думает: «Надо ли?» и сразу после позволяет спичке выпасть из пальцев в мокрую глинистую землю, рядом с десятком других, выполнивших уже своё предназначение. Ладони ложатся на спину где-то чуть ниже лопаток, Волков разве что сигарету не выбрасывает, все же ценность, просто зажимает в зубах. Из приехавших машин выбираются люди: меньше раза в четыре, чем неделю назад ушло — все такие же, с окаменевшими, застывшими в диком ужасе лицами. Они протекают мимо, равно что призраки. Олегу кажется, без усилий прошли бы насквозь. — Хочешь супа? Я уху недавно варил, — спрашивать сейчас о том, что было во время штурма, кажется непозволительным. Олег и этот то вопрос задает, когда уже большая часть разбитого вдребезги войска просачивается мимо них. Ни Миши, ни полковника, ни других людей из отряда не видно. Олег вообще замечает лишь несколько смутно знакомых лиц. Нашивки говорят, что многие прибывшие теперь на завод, даже не из их батальона. — И поспать, — Игорь признается честно. Где-то в ушах все еще гудят взрывы артиллерийских снарядов, хотя достаточно глаза в небо поднять, понимаешь — этот звук оттуда притащил с собой. На самом деле на улице тихо, почти до ужаса, даже поступь людей бесшумная, под ногами не чавкает грязь. Весь мир разом, весь Грозный с его окрестностями, словно теперь молчаливо скорбят. В главном цехе теперь тоже тихо — консервы закончились. Волков один из полка знал, куда почти под завязку полную коробку припрятал Вадим. Знал потому, что тот едва на улице после ранения его выловил, сразу отправил на кухню, запретив бесполезным быть. Что теперь было с полковником, оставалось загадкой, хоть по словам Грома того и отправили к взлетной площадке в первых рядах. Но консервы не могли и дальше оставаться ничейными, поэтому моментально, даже чуть-чуть заранее, прибраны были к рукам. Там лежала пара котелков, гитара, табак отсыревший и десяток спальников. — Эти люди уже не вернутся, — пожал Игорь плечами, подтвердив, что Олег может занять любой. Свой, еще на гражданке выданный, так и валялся в подвале санчасти весь в светлой собачьей шерсти. Идти за ним теперь не хотелось. Даже больше — Грома почему-то казалось неправильным одного оставлять. В цехе было просторно, от каждого движения эхо гуляло по комнате, особенно когда ложка ударялась о борт котелка или когда Игорь, сёрпая, допивал остатки бульона со дна. Суп был вкусным, не хуже, чем ресторанные, хотя Игорь в ресторане то в своей жизни дай бог пару раз бывал. Сводка новостей с полей гласила — их полк теперь к другому прикомандируют так же, как к ним остатки Самарцев приставили второго числа. Что будет после, не знал никто и теперь, повидав что такое война, продолжать ее было страшно как никогда. Страх этот прочь они гнали обоюдно, словно по предварительному сговору сооружая укрепление из спальных мешков в помещении без окон, без дня и ночи, и без посторонних людей. Здесь даже автоматные очереди было не слышно. Только если ухом припасть к полу или стене, шаги в других помещениях отдавали вибрацией. Котелок отставлен к противоположной стене вместе с походной ложкой, легкой, почти невесомой. Олег подминает разобранный на боку спальник с торчащим поролоном под голову, как подушку, еще одним укрывается — давно в таком комфорте не спал. Нелепый повод для радости, может показаться, но когда мороз улицы не волочит по пяткам — это само по себе удачное стечение обстоятельств. Желание о чем-то спросить или что-то сказать так и остается висеть в воздухе, времени порядочно уже прошло, а он так и не сумел понять что и о чем. Поэтому нарочно за язык сам себя прикусывает, пялясь в стену перед глазами. Игорь где-то за спиной возится долго, неприлично долго для человека, который несколько суток не спал. Волков даже шикнуть на него собирается, когда Гром в очередной раз с бока на бок ворочается, невольно смахивая с его ног конец спального мешка и пропуская холодный воздух. В следующую секунду холодного воздуха под импровизированным одеялом становится только больше. Гром едва ли не полностью его с Олега спихивает, испытывая какой-то странный и абсолютно безболезненный захват со спины и носом упираясь в шею. Возмущение гаснет на секунду, чтобы воспламениться с новой разрушающей силой: — Ты ахуел? — ворчливо, но тихо, пока с плеча окончательно соскальзывает спальник. Олег не знает, что хочет в ответ услышать, но когда Игорь оправдывает свой поступок фразой: — Полковник сказал, что тебе обещал, — то Волоков сразу понимает, услышать хотел он точно не это. Он не дышит с минуту, столько же и не двигается, пытаясь аргументы против найти, но с этим «обещал» спорить невыносимо трудно. Только и остается, что капитулировать, положив руку с едва зажившими швами на свой живот поверх другой руки. Игорь воспринимает это как-то по своему, придвигаясь быстрее и используя живого человека как плюшевую игрушку, выданную родителями для спокойного сна. Ему почему-то очень хочется Волкову рассказать, что когда он совсем ребенком был, мать, родная, не приемная еще, сшила ему из искусственного меха черный пушистый шарик с двумя небольшими глазками. Мама сказала, что это Теменёчек и что ему нельзя находиться на солнечном свету. Эта история была нарочно выдумана, чтобы Игорь с утра в садик без скандала вставал. Он с тех пор и правда по будильнику мигом выпрыгивал из-под одеяла, чтобы Теменёчка засунуть в шкаф, пока до него первые солнечные лучи не добрались. А доставал только вечером, когда солнце уже садилось. Даже летом рано вставал и, кажется, много лет подряд верил, что обычную плюшевую игрушку солнце убьет. Игорь во время переезда к Прокопенко его потерял, он уже почти взрослым был и не решился затевать целую поисковую операцию из-за какой-то игрушки, всем тогда было не до этого. У Волкова на макушке волосы были точно такие же черные, будто его тоже от солнца непременно нужно прятать в шкафу. Впрочем, вслух рассказывать эту историю теперь абсолютно не было сил, поэтому Игорь честно радовался тому, что в производственном цехе не было окон и, если командование не поднимет, можно было хоть до самого обеда спать. Солнце сюда не могло проникнуть и его нового Теменёчка убить. По крыше цеха крупными каплями барабанил то ли дождь, то ли град. Где-то за стеной ругались соседи, а на этаж ниже, в подвальном помещении, хирург, вооружившись помощью пары крепких ребят, проводил ампутацию. В километре от них люди стреляли, сжигали мосты и разбирали по кирпичикам огромный город. Но все это было там, в производственном цеху консервного завода спали два человека, почти беззвучно синхронно дыша. Утром Олег минут десять гипнотизирует красные пятна от ожогов и мелкие коросты на чужом лице. Наверное, если бы Гром не спал как убитый, счел бы, что пялиться столько времени подряд неприлично. Но Игорь спал, поэтому Волков сделал этот вывод за него, выбираясь из импровизированного гнезда на холодный пол. Раньше, в детстве еще, воспитательницы в детском доме мазали поджарившуюся на солнце малышню сметаной, у Олега самого кожа смуглой была и он не сгорал никогда, но он почему-то запомнил. Жаль, что магазины теперь в Грозном не работали — сметаны достать было абсолютно негде. Впрочем, призрачный шанс раздобыть эту диковинку у него все же был. Олег поэтому тайком от Игоревой разгрузки отцепляет подарок свой и без спроса в карманах шарится — держать в раненой руке пистолет в разы проще оказывается, чем автомат. Он надевает ботинки, куртку накидывает, прежде чем выбраться на утреннюю прохладу, чтобы выкурить со вчера оставленную сигарету. Солнце едва встало, а его знакомый старик уже сидел на отведенном ему блокпосту, так будто и не исчезал оттуда вовсе, будто спать не ходил. Волков понимал, что это он отсыпался вдоволь, пока снова в списки не внесли по новой — был раненый, а стал здоровый, опять ходить и в людей стрелять. Другие солдаты спали часа по четыре, не больше. Полноценные выходные давали, разве что после таких пепелищ, как пальба на вокзале или захват дворца. — Давай на спор, если я птицу с одной попытки подстрелю, сдашь мне поставщика, — подмигивает, глядя на новый кулек тыквенных семечек в руках у солдата. — Хочешь, так поделюсь, — предлагает тот, впрочем у Олега со вчерашнего дня в кармане еще остались, нужда у него теперь была кое-в-чем другом. — Не, мне сметану надо, — как кот улыбается, будто блины какие затеял печь, хотя на деле планы на такую продукцию у него были почти вредительские. А что поделать, если пантенол в аптечки никто не догадался им положить? — Ну стреляй тогда, — смеется мужик, от чего его щеки едва ли не полностью перекрывают глаза. Протягивает винтовку свою, удивленно вскидывая брови, когда Волков достает из-за пазухи духовский пистолет. — Где раздобыл? — интересуется точно зная, что Олег уже почти месяц как в тылу отдыхал, подрабатывая то хоспис для собак, то личной кухаркой полковника. Тот, кажется, наручниками его готов приковать был, только бы еду нормальную не перестали готовить. Олегу тащили все: консервы, найденные в погребах заброшенных теперь домов, подбитых животных, даже рыбу как-то в реке подстрелили. Разве что человечина ему на разделочный стол ни разу не попадала. — Все тебе расскажи, — Волков улыбается даже для самого себя неприлично широко, пока целится. Прицелившись в птицу, сидящую на фонарном столбе, метра в ста двадцати, курок спускает плавно, на выдохе, даже глаза на удачу прикрывает. — Да ты пиздишь… — слышит раньше, чем обратно открыть догадывается. Птица замертво в сугробе лежит, хоть крылья до сих пор и колыхаются. Откуда пистолет, Волков так и не рассказывает, только адрес домишки неподалеку у знакомого берет радуясь что тот находится на хорошо проверенной территории. Вылазка эта за банкой сметаны оказывается сложнее, чем думалось, когда проходя через первый же квартал Олег натыкается на небольшую группу боевиков. Приходится срочно в пятиэтажку полуразрушенную забегать и ждать притаившись, когда те разбредутся по вражеским своим делам — один он стольких никак не положит, а умирать за так не хотелось совсем. До небольшого домишки в начале сельскохозяйственного сектора он добирается в итоге часа через два, хотя по всем подсчетам дорога минут пятнадцать должна была занять, не дольше. Из вежливости даже стучит, а после с минуту ждет, пока к дверям тяжелой походкой с той стороны подойдет кто-то. Вадим говорил, что так делать нельзя, что все, что от стука в дверь получить можно — это прямо через дверь очередь автомата в живот, но человек вроде как был проверенный, поэтому Олег с ноги не вламывается и пушку не наставляет. — Я от Толика, — говорит, — он сказал, что Вы коров держите, а мне банка сметаны очень нужна. Дверь отворяется сантиметров на десять, не больше. Старик с седой бородой выглядывает и, кажется, выдыхает с успокоением и раздражением одновременно: — Ну, шкет. А в замен что есть? — рыночную экономику не отменил никто. Олег роется по карманам, протягивая на ладони консервную банку. Равноценный обмен. В дом его так и не пускают, дедок бросает только короткое «жди» и закрыв дверь на щеколду уходит куда-то вглубь дома. Волков ждет минуту или две, проходится вдоль забота, принюхивается. По крайней мере, запах навоза говорит, что корова и правда есть, вот только это вовсе не значит, что старик не решил его наебать. Проходит еще минут пять, прежде чем у Олега окончательно нервы сдают и он снова стучится, громче теперь, носком солдатского ботинка. — Кто приперся опять? — голос слышит совсем другой. Толя говорил, дед один живет. То, что в доме кроме него кто-то есть, было уже поводом занервничать. — Ты куда сметану потащил? Самим уже жрать нечего! — ругань становится громче, кровь закипает в жилах. Просто взять и сбежать теперь вряд ли получится — Волков слышит совсем другую поступь по направлению к двери. Пистолет вытягивает на вытянутых и выстреливает раза четыре в тонкую дверцу, когда та едва скрипеть начинает. На порог падает молодой бородатый чеченец, с четырьмя сквозными дырами в груди. В руках у него автомат. — Ты! — дед машет руками, Олег видит через дверной проем, как тот начинает копаться в столе и попросту решает не ждать до конца, разряжая обойму. На звук стрельбы скоро все до одного соседи сбегутся, так что времени у него остается мало: только чтобы банку сметаны вместе со своей консервной забрать и в комплект прихватить автомат с убитого им чеченца. Идти в сторону завода в обход Олег теперь не решается, четно попадаясь на блокпосту. Вместо нагоняя его разве что по плечу с похвалой хлопают — пацан молодец, врага завалил. Только Волков теперь почему-то думает, что получить средство от ожогов Игорь такой ценой бы не хотел. Дед то хороший был, Толе семечек отсыпал и ему собирался сметану отдать. Наверное поэтому, отдышавшись, выкурив за раз аж несколько сигарет и сгрузив винтовку начальству, каким трудом досталась сметана, Олег не решается рассказывать. Шутит, что птичка на хвосте принесла, находя Игоря возле им же оборудованной псарни. Тот абсолютно бесстыдно сидит на какой-то фанерке поверх грязи, тискает Мухтара, разве что сам язык тому в рот не сует. Олег на корточки рядом присаживается, командует: — Морду давай подставляй, — слюна у собак, бытует миф, что целебная, но это не повод задуманное не воплотить. Игорь жмурится на солнце, Олег только теперь замечает, что пламя не только кожу задело, но и напрочь сожгло ресницы. От волос тоже заметный запах копоти шел. Пальцы бессовестно сует прямо внутрь банки сметаны и начинает по щеке толстым слоем намазывать так, будто чем толще слой выйдет, тем быстрее все заживет, а Муха лезет и сразу же слизывает: — Ну-ка, фу! — Волков ругается, локтем здоровенного пса отодвигает и пальцами полосит по тому же месту опять. На третьей неудачной попытке он уже откровенно матом начинает собаку крыть, Игорь только хохочет: — Что, Волков, завидуешь? Ты просто хочешь тоже поди, — имеет в виду тот, конечно, сметану, но резкий укол зависти к псу имеет под собой другую причину. Мухтар лижет широко, от подбородка до линии роста волос, успевает же, негодяй, пока Олег опять его не отпихивает. Волков сам не понимает в какой момент от безуспешных попыток намазать сметаной чужое обожженное лицо его настигает такое отчаяние, что когда пес шею тянет, чтобы опять все слизать, он сам вперед наклоняется и просто лижет на опережение окончательно Игоря в грязь повалив. Сметана, кажется, и правда вкусная — Волков думает об этом, сам остатками вкуса на языке делится, по-человечески уже целует в губы, не встречая ни протеста ни одобрения. Только отдаленно слышит, как пес уже прямо из банки сметану вылизывает и вполголоса ругается: — Вот гандон. Начать сквернословить оказывается достаточно — Игорь теперь, чтобы заткнуть, сам за ворот кофты его на себя тянет, впрочем целоваться лежа в грязи ни у кого из них не выходит хорошо и красиво. Что-то в сознании щелкает, ломается как прутик в старом засохшем венике, когда откуда-то со стороны основного корпуса здания кричат: — Гром, живо, в штаб требуют! — Волков даже не уверен видел ли кто-то эту сцену, понял ли, что происходило в действительности или просто принял за небольшую потасовку. Даже что сам он все правильно понял, не уверен. Игорь из-под него выкатывается, скользкий, мокрый и какой-то теперь чрезмерно свой — та единственная пазлинка, которой чтобы рамку пределов мира сложить не хватало. Что было внутри, за бортами пазла, Олег знал давно, и не раз встречал людей с нижней его границы. Теперь вот и верхний предел, кажется, был обозначен, шагающим в свете вечернего солнца в сторону штаба парнишкой. Даже издалека видно, как грязь отлетает во все стороны брызгами, будто только с поля боя, что было не далеко от правды. Муха за ним бежит, верный, выбравший себе нового хозяина. Олегу кто-то из сослуживцев сказал, что пес был рабочий когда-то, принадлежал местному подполковнику. Только того во время артиллерийского обстрела убило, а собака юркая, из-под завалов выбралась, хоть и хромала до сих пор заметно. Насколько история эта была правдивой, Волков не знал и знать не мог, видел только, как пес уши ставит и реагирует на команды Игоря, когда тот до двери, вернее было бы сказать ее отсутствия, доходит и не разрешает дальше за собой тащится. Пёс мгновенно садится возле проема ждать. Смотрит точно в черноту внутри, не заходит, но и не отворачивается. Олег и сам тем же самым занимается, хоть и понимает далеко не сразу. Белый шум в ушах и голове прекращает автоматная очередь где-то неподалеку. Он смотрит на следы от кудряшек и складок одежды отпечатавшиеся в грязи, потом в луже грязной на своё отражение, а в голове точно такой же очередью, но из букв, вопрос играет: «А дальше что?» Олег еле сдерживается от того, чтобы лицом туда же в грязь упасть — уж очень хочется обо что-нибудь лоб себе раскроить надвое за такое отвратительное поведение. Возможность сделать это чужими руками появляется у него тем же вечером. Солдаты на блокпосту возвращаются, оставляют весточку об убитом на северной границе боевике и одной сопутствующей потере. Как именно эта информация доходит до Толика и как тот узнаёт, что «сопутствующая потеря» это полюбившийся ему поставщик закусок, Волков не знает, знает только, что у Толика того гляди глаза из орбит вывалятся, как он брови вверх задрал, пихая его в плечо с наездом. — Ты старика то хуль завалил? — спрашивает. На войне у всех нервы сдают, Олег его понимает даже, он и сам подраться не против. — А че его по головке погладить надо было за то, что духа укрывал? — вместо того чтобы ошибку признать и извиниться. Старик то этот бог знает, что в столе своём искал, вдруг бы кинул в него гранатой. Олегу хватило одной. — У него такой творог был, — вздыхает кто-то в собравшейся вокруг них толпе. — Слышал корову духи уже освежевали, — отвечает ему другой. Тут, в тылу, разговоров было то только о бабах, да о еде. Толе либо правда так старика жалко, либо он на семечки капитально подсел, но болтовня эта распаляет его пуще прежнего. У Олега кулаки жутко чешутся, но он ждет, чтобы тот замахнулся первым — виноватым быть он не любил. Удар прилетает в живот, заблокировать его не удается несмотря на то, что нападения Олег ожидал. Внутренности так скручивает, что ей богу еда бы наружу вся полезла, если бы он с утра не забыл поесть. Он кашляет, усмехается и в ответ с размаха по челюсти бьет, видя как зубы на язык находят. Кровища у Толи изо рта мгновенно начинает хлестать — страшного то ничего, но эффектно как. Волков, для верности, чужим замешательством пользуясь, ударяет еще по ребрам, на адреналине, забывшись, правой рукой, потом сам же шипит негодуя. Теперь уже сам получает по морде. От кольца помолвочного на чужом пальце, алым расцветает ссадина на щеке. — Пидорас, — не говорит, рычит считай, на солдата напрыгивая. Он сам бы себя за это хотел ударить, но валит на пол другого человека, разбивая затылок и следующим же ударом нос. Только когда брызги крови до других солдат долетают, они соображают — драку пора прекращать. Она давно вышла за пределы небольшой потасовки, чтобы пар спустить, но Олег вцепляется так, будто либо убьет, либо умрет сам, пока его в шесть рук не оттаскивают, ботинком поперек шеи придавливая к полу. Толя даже подняться нормально не может, только кровь отхаркивает, голову на бок положив, в тот момент, когда Волков получает заслуженный пинок по ребрам, а потом еще и еще. Сильные до такой степени, что дыхание перехватывает, легкие схлопываются, прекращая приток кислорода в мозг. Это даже хорошо, что ему тоже достанется — думает Волков, — будет повод в санитарной части на ночь остаться, не придется в цех производственный, как вчера, к Игорю спать идти. Разговаривать не придется и объясняться. А больно, и хер с ним, это свои же — насовсем убить не должны.