Апокалипсис двадцать первого века

Лейтенант Игорь Гром — майор звучало бы красивее, Игорь и майором обязательно станет, но не сейчас, годам к тридцати, имея уже совсем другую зону ответственности. А пока он стоит весь обтекая грязью, совсем не похожий на офицера, честь отдаёт. Приказ опустили сверху — ему так и сообщили, мол «Есть рекомендация, а людей не хватает, вот и ты взвод бери, пока предлагают». Целый взвод? У Игоря лезут глаза на лоб, но отказываться он не смеет. Игорь вообще из тех людей, кому на плечи положи сто кило ответственности, они только спасибо скажут и будут ее нести. Он, по правде говоря, всю ее давно уже взял самостоятельно, не как полковник, их за своих восемь сотен — вообще за всех. Этакий супергерой, у которого теперь стекает сопля из носа. Во «взводе» из максимально возможных шестидесяти человек, оказалось минимально возможных пятнадцать. Игорь многих теперь уже знал в лицо — те самые остатки Самарцев с вокзала. Среди них даже срочников было в приличной пропорции. — Сержант Соколов, — представляется один из них, мужчина лет сорока, непонятно как оставшийся сидеть в нижних званиях. Словно нарочно Игорю напоминает, что он выше головы прыгнуть решил. Ну как он, за него решили, полковник с дырой в голове и во рту зубочисткой. У других двух сержантов хотя бы проседей в волосах не наблюдалось. Теперь, когда от полка в целом остались одни ошметки, на полноценные боевые операции они мало были горазды. Нужно было ждать с большой земли поступления нового пушечного мяса — новых солдат. Поэтому их отправляли вдоль южной границы города, в местность не то сельскую, не то полностью отвоеванную матушкой природой — бдить за границами и внутрь никого из посторонних не пропускать. Игорь выслушивает это в штабном кабинете в коий переоборудовали самое приятное место на всем заводе — столовую. Расписывается за полученные два бэтээра, вооружение и оборудование для связи, спрашивая почти по-детски наивно: — А собаку можно забрать? Мужчина с двумя звездочками на погонах, кладет перед ним несколько списков на распечатанных листах бумаги: люди, танки и прочая лабуда, которая подлежала учету. — Бери что угодно, что в списках не значится. Хоть корову у соседа отбери и на ней езжай, — Игорь понятливый. Но все равно по списку взглядом скользит, замечая «Возника» и «Волокитина», Волков почему-то не значится, а значит имея достаточное количество наглости, можно не только собаку, но и Олега взять. Он человек полезный — хотя бы с голоду умереть не получится. — Тогда я Олега Волкова возьму, — заявляет так, будто это какой-нибудь реактивный огнемет, а не человек, а после сам назад чуть-чуть наклоняется, чтобы слюни сидящего рядом с военным мужчины, едва ли не шипящего от раздражения, на него не летели. — Шкет, ты слушаешь чем? — кажется тот вот-вот разорвет и приказ о повышении и Игоря самого в клочья, не кадровик, а ядерная бомба местного назначения. — Он в списках не значится! — заявляет Игорь в своё оправдание, разве что не поднимает в примирительном жесте рук. Подполковник только хохочет с этой сцены и машет рукой: — Подловил. Олега из списка еще Вадим Дольфович вычеркнул, а вписать инвалида-энтузиаста обратно еще не успел никто. Так Волков и был прикомандирован к части крошечного взвода на пятнадцать человек. Их теперь, если вместе всех сложить, получалось число весьма и весьма удачное — оставалось только его об этом уведомить. Впрочем, лежать в грязи на те долгие три часа, которые Игоря таскали по штабу с бумажками и знакомили с подчиненными многие из которых и вовсе были старше него, Волков не остался. Игорь был почти этим разочарован, он как-то мысленно настроился выйти на псарню и сразу и Муху, и Олега о скором походе предупредить. А теперь только пса лениво чесал за ухом, уговаривая не заставлять его по всей территории консервного завода в поисках бегать, а по-человечески понюхать Олегову кофту и к нужному месту его привести. — Ладно, не хочешь, я сам найду, — сдается Игорь на третьей минуте уговоров, когда Мухтар не то что искать, нюхать насквозь пропотевшую кофту отказывается. Первое, что приходит в голову — пойти и спросить на блокпост. Мужичек там выглядит каким-то излишне помятым, если мягко сказать и при упоминании фамилии, разве что не накидывается, выплевывая: — Волков твой раны зализывает. Еще с тупыми вопросами припрешься и тоже будешь, — Игорь в драку без причины и следствия не лезет, сам по доброй соглашается уходить. Только обернуться стоит в сторону медицинского подвальчика, как сразу находится Олег. Тот спешно из угла курильщиков убегает, хотя видно, что заметил, что неприятнее всего, по угловатым движениям понятно — зализывать и правда видимо было что. Олег понимает, что отступление в подвал самое необдуманное в его жизни отступление, когда вверху лестницы слышит шаги. Вход и выход здесь был только один, а носиться по подземным катакомбам среди коек с ранеными было даже для него неуважением непозволительным, хотя возможно кого-то такого рода сцена и позабавила бы — почти пьеса. Впрочем выступать перед публикой Олегу не хотелось в большей степени, чем избежать разговор, поэтому он тормозит перед дверью, подпирает ее спиной, дожидается. Вид у него, как у грязной потасканной псины: еще вся грязь обкрошиться не успела, а кофта уже пропиталась багровыми пятнами крови, посинел от фингала глаз, и, кажется, на челюсти возле ссадины от кольца тоже расцвела синева. Пояснять по какому поводу случилась вся драка откровенно не хочется, но Олег держит наготове детское «он первый начал», которое в детдоме прокатывало почти всегда. Впрочем вместо заранее заготовленного оправдания в ответ на какой-то сочувствующий взгляд кидает: — Ты хули приперся? — конечно, у Игоря косичек то нет, дергать не за что. Разе только и с ним в драку бросаться, зуб выбивать. У Олега же из способов заигрывать только два кулака и поварешка. — Нас завтра командируют с утра, — Гром говорит по делу. О том что «нас» это создано искусственно почему-то не решается упоминать по крайней мере до тех пор, пока причины чужой агрессии не вышло понять. Теперь подходить ближе сложно почти физически, словно два магнита одной полярности, как не старайся не выйдет сделать последний шаг. — Что за драка была? — сжимает зубы, эдакий хищник поневоле, зажавший жертву в темном углу. Как Олегу удалось за несколько часов так одичать, остается загадкой, явно непосильной для его ума, хоть ищи печеньки какие и снова кушать с руки учи. Он так поступить и хочет, разобраться с вопросами всеми по степени важности, хватая за левую руку с коротким: — Ладно, идем. Но зверь вырывается, словно всякий пес, боящийся стрижки когтей, разве что не рычит, а говорит еще: — Я никуда не пойду, — ощущение страха безосновательное. Олег это понимает даже, но физически не может подавить желание по тормозам дать, когда по факту случилась уже авария. Вот он, покалеченный, все ребра болят, а легче ни капли не стало. Только создал сверху имеющихся еще одну пачку проблем. — Это приказ, — громко так звенит в тишине наступившей ночи. Олег смотрит непонимающе, так будто Игорь не врал никогда, а тут вдруг решил обмануть. Взглядом от лица вниз скользит по новой форменной одежде, только теперь замечая вышитый в утепленную куртку. И не следа от грязи нет — значит и звездочки не мерещатся. Олег тонкой полоской сжимает губы, но слушается, идет. В помещении с высоким потолком холодно, наверняка раньше оно использовалось в качестве склада для готовой продукции, сейчас же здесь хранились другого характера вещи: автоматы, патроны, гранаты и прочие средства, чтобы быстрее и эффективнее людей убивать. Они выгребают с полок и из ящиков все дозволенное по бумажному списку. Игорь зачитывает его вслух, едва ли не с выражением. После пакуют все по нескольким рюкзакам и пустым деревянным ящикам. Садятся поверх, коллегиально решив, что тащить это до БТРа самим излишне благородно будет. Укомплектовали и молодцы, а тащить пусть все остальные помогают с утра. — Еще надо огнемет достать, — выдыхает Игорь устало, глядя на верхнюю полку. Дотуда, даже на носочки встав, хрен дотянешься, нужно ящик передвигать. Стремянок на складе не было. Олег воспринимает это как-то по-своему, подрывается с места, хоть и с недовольным лицом, но оно вообще всегда у него такое было, за редкими исключениями. Ящик боком таранит, сам же забирается и, дотянувшись до нужной полки, спрашивает: — Какой? — так, будто шмели отличались друг от друга хоть чем-то. Игорь смотрит секунд десять, пытаясь понять какой из ровного ряда выглядит менее коцаным, раз уж ему задали этот вопрос. — Давай крайний справа, — резюмирует. Только когда Олег начинает за ним тянуться, понимает, как невольно подставил его. Ему, чтобы левой рукой за торчащий ремень схватиться, приходится едва ли не на самый край этого короба встать. Тот угрожающе шатается, но Олег человек исполнительный и игнорирует это предупреждение полностью, вставая на цыпочки и хватаясь за лямку. Решение подстраховать приходит само собой и достаточно заблаговременно, за что Игорь, спустя секунд после того как хватает соскользнувшего с ящика, получает по голове огнеметом и в пах коленкой, а еще шипящего то ли от боли в ребрах, то ли просто от отсутствия личного пространства Олега, который кажется предпочел бы просто упасть. Впрочем, падает только Шмель, гремит так, будто сейчас без команды опалит все огнем и катится куда-то в угол по неровному полу. Олегу Гром мягкую посадку обеспечивает, хоть и большой ценой. Голова гудит так, что он невольно жмурится, не расцепляя на талии рук. Все, что Волков об этом думает, видно у него по лицу, все что чувствует, слышно по тому, как рьяно колотится сердце, силясь ребра совсем доломать. И, к сожалению, показатели эти в разные стороны расходятся, сильнее чем у гимнасток ноги во время шпагата и все, что он может сказать это нелепое: — Блядь, прости, — глядя на красное пятно на лбу, которое вот-вот превратится в шишку. Впрочем, Игорь находит, что на это ответить с такой скоростью, будто заранее все спланировал именно так: — Все пройдет, если поцеловать. — Это тоже приказ? — друг на друга оба смотрят в поисках одобрения, хотя казалось бы все отмашки дважды даны. Игорь не кивает, Олег не шевелится, хоть на бывшем консервном заводе открывай музей восковых фигур. Они и не моргали бы, наверное, если бы с потолка мелкой крошкой штукатурка не сыпалась. — Никак нет, — почти с придыханием. И напрочь рвет тормоза. Олег будто ребенок, который конфет в жизни не ел, а теперь перед ним многокилограммовый шоколадный торт выставили: целует ссадину, висок, а после, чтобы не отобрали лицо, хватает руками, касаясь поцелуями и век, и носа и шеи — всего, до чего может достать. И, точно ребенку никогда шоколада не евшему, ему уже и дурно становится, а он остановиться не смеет — только шире раскрывает рот. Кажется вот-вот и правда съест, не удержится. Руки гладят вверх по спине с приятным до боли чувством взаимности. Так и хочется спину выгнуть, из объятий вырваться и с упреком спросить: «Я от счастья умру, ну зачем же ты так?». Но задача от чужих губ оторваться теперь абсолютно непостижимая, вопрос волнующий остается вопросом не заданным: из Олега плохая восковая фигура, у него температура плавления равна температуре человеческого тепла. Когда пальцы до загривка добираются, путают темные волосы, он им навстречу голову откидывает, подставляя шею под чужие зубы — ему тоже хочется для Игоря быть куском сладкого пирога. И вот они оба голодные, оба колючие и неумелые, потому что время, возраст и потому что война. Она напоминает о себе автоматными очередями за ставнями, гулом снарядов и дрожью земли такой силы, что руки непроизвольно сильнее вцепляются, стискивая мышцы до острой боли. Страшно становится как никогда. В попытке упиться ощущениями до беспамятства пока не настала катастрофа и не пора идти убивать, Олег дергает вниз собачку на молнии и за шиворот кофты руки сует, туда, где тепло и мокро слегка от пота. Это ощущение рук на плечах впервые Игорю кажется таким несимметричным, педантом он не был, но разницу почему-то теперь на удивление остро ощущал, оставляя невидимый след от поцелуя где-то за ухом. Отросшая щетина ужасно щекотала нос, вынуждая вдыхать глубоко и подконтрольно, чтобы не начать чихать. И, уже на грани, в последней попытке сдержаться, он утыкается им куда-то в висок, вдыхая невольно запах отсыревшего дешевого табака, а не человека. Желание попробовать все и сразу пока руки не оттяпали начинает медленно проседать: Олег не дерется, только подбородком больно давит куда-то в районе плеча, обнимая руками шею. Мир между залпами немеет так, что слышно даже дыхание. И вот руки поперек спины опять замком сцепляются, на щеках расцветает румянец как знак осознания. Кровь жжется, приливает к поверхности кожи и там, и на кончиках ушей. Горячо физически, того гляди закипит и носом начнет идти. Игорь лица чужого не видит, но почему-то думает, что Олегу не менее стыдно, раз он тоже не торопится руки разомкнуть и в глаза посмотреть. До рассвета еще далеко, выдвигаться рано, а значит можно и так постоять пока не отсохнут ноги и спина не начнет сдавать. Он абсолютно по-собачьи подставляет под ласки загривок, когда чужие пальцы одной руки начинают аккуратно гладить вдоль шеи. Чувствует, как Волков явно нарочно зажимает за ухом артерию, прежде чем оставить несколько мокрых поцелуев. — У меня тахикардия? — вполголоса спрашивает. Ответа нет с минуту, будто Волков и правда собирается поставить ему диагноз, но тот даже значение этого слова представляет себе весьма смутно, хотя все же выдает свой вердикт: — Не знаю, но ты точно не труп, — самое лучшее из очевидного. Сердце бьется, дыхание теплое оседает на коже, даже то, как грудная клетка ходит при вдохах и выдохах, ощущается физически при таком тесном контакте. Игорю и самому в это слабо до сих пор верится. Он пока на осаде дворца был, тысячу раз с жизнью попрощаться успел и все радовался, что письмо отдал заранее. Но за ним в итоге не смерть пришла, а целый отряд спасения. Вадим дал обещание и его выполнил, буквально ответил своей головой. В обмен на жертву эту, полковник тогда с Грома слово взял. Теперь Игорь как никогда настроен был его сдержать. И когда где-то совсем недалеко очередные снаряды летят, рушат дома с грохотом, поднимая по всей округе в воздух туманом пыль, он носом тычется в потрепанный бинт на чужой руке, трется щекой и целует оголившийся участок кожи, чувствуя как пальцы крепче хватаются в ответ. — За это давно стоило спасибо сказать, — искренне улыбается лежащим на полке перед глазами винтовкам и пулеметам. В глаза смотреть все еще кажется рано. Хочется еще немного просто так постоять. На заре, едва птицы начинают петь, они пакуют вещи по БТРам. В этом даже какая-то особенная тоска ощущается, будто это каменное строение успело домом стать. А если и успело, то самым неуютным из всех, что случалось повстречать Игорю на своём пути. Квартира его родителей была почти катастрофически маленькой. Стоило только диван разложить, как между ним и шкафом приходилось едва ли не в пол оборота ходить, но это не мешало им ни картины вешать на стены, не крепить к обоям иголками тот шарж, что с Громом уличный художник нарисовал. Он почему-то даже пытаясь вспомнить как выглядел в детстве, вспоминал всегда этот шарж, будто смотрел на него чаще, чем в зеркало. Дома у Прокопенко у него даже своя комната появилась, хотя по родительской квартире все равно вечерами случалось скучать. Там было где разбежаться и пару раз подростком Игорь даже проезжался по коридору на велике, оставляя грязные следы от шин, чтобы после от Лены по шее получить — привлекал внимание. Во время подготовки к боевым действиям в Моздоке они в палатке клеили на грубую ткань забавные порно-наклейки с женщинами, из жвачек по одному рублю, а здесь, на консервном заводе было уже не до этого. Из всего хорошего, пожалуй, и осталась одна похлебка, которую Волков готовил, но ингредиенты на нее они еще ночью привезли и спрятали в БТР. Так что теперь Муха лежал в проходе носом, упершись в консервную банку и всячески намекал, что одной сметаны ему не хватило. Почти все уже были в сборе — ключевое слово «почти». Одного из срочников этой ночью поймали за попыткой дезертирства, что на него нашло, толком никто не знал. Но с ума сходили здесь все по-разному, Игорь вот пол ночи провел воображая себя человеком-спасательным кругом, обвившись почти кольцом вокруг Олеговой талии, тоже то еще сумасшествие честно говоря. Но за это, в отличии от попытки украсть транспорт принадлежащий вооруженным силам РФ, не полагалось никакого наказания, а вот парнишку ждал едва ли не полноценный суд, если врачи сочтут его вменяемым. Теперь упаковавшись по двум машинам они ждали свой докомплект. Кто-то пользуясь возможностью спрашивал еще немного табака в дорогу у сослуживцев, кто-то разбрелся попрощаться с приятелями, Волков и вовсе в проходе БТРа вместе с мухой лежал, пса вычесывал и скатывая небольшие шарики из шерсти выдувал их наружу. Настроение у него было до неприличного хорошее, будто отправляли не на границу, по которой сейчас простирался конфликт, а на курорт. Олег вообще никогда не предполагал, что человеку для счастья так мало надо, все деньги копил на хороший ремонт и телевизор. Теперь все казалось слегка проще: — Лейтенант, — кричит он, перевернувшись на спину. Чешет ребра, задирая кофту, на улице солнце так печет, что на контрасте с недавними морозами, кажется совсем жара, — Может позавтракать нормально успеем? — на батончики из сухпайков Олег смотрел с однозначным отвращением. Он в принципе за еду их не считал. Игорь щурится, силясь разглядеть силуэт идущего в их сторону человека, ухо прикрывает одним пальцем, когда в отдалении пальба опять звучит, и убедившись что тот при полном вооружении сообщает: — Нет уже, сейчас будем двигаться, — Олег лениво потягивается, едва ли не синхронно с псом, ноги из бронетранспортера вывешивает, чтобы познакомиться с последним членом их небольшого отряда, но как только у Игоря из-за спины выглядывает, так и зависает на ходу, не находя что сказать вообще. Лицо у Толи опухшее, синее едва ли не целиком. Олег по нему и бил в основном, так что не удивительно. Но от того, что досталось только по физиономии, тот не выглядит шибко счастливым: — Ты че тут, уебок, забыл? — спрашивает. Не удивительно, ни мухтара, ни Волкова в список команды так и не внесли. Игорь невольно делает шаг в сторону, закрывая едва выглянувшего из машины Олега своей спиной. Думает, что сама по себе непростая задача станет только труднее, если в коллективе будет конфликт. — Тебе в другую машину. Здесь уже полный комплект, — сглотнув слюну сообщает, а сам пытается придумать, как непонятно на какой почве вспыхнувший конфликт гасить, из Олега то не вынуть ни слова. Значит придется с Толиком разговаривать и у него узнавать. После захвата дворца линия фронта сильно на юг сдвинулась, хотя и в центральной части города встречались редкие группы боевиков. В основном же Грозный был похож на большой музей военной техники. Раскуроченные танки стояли прямо на улицах города, привлекая внимание особенно смелых репортеров. Добраться до нужного места было не просто, все мосты через реку были разрушены, поэтому ехать приходилось в обход, что увеличивало время в пути как минимум вдвое. Игорь переживал. Олег говорил, что понапрасну, а после ржал в голос, когда первой преградой на их пути стали не чеченские боевики, а бабушка, которая повела своих овец на пастбище. Табун примерно в полсотни голов, прямо у них на пути двигался в сторону поля по узкой дорожке, объехать его было попросту невозможно. Подгонять их старушка не особенно торопилась, куда спешат русские солдаты на своей боевой машине не волновало ее никак. Игорь смотрит на это все, а на дне серо-голубых глаз так и сквозит отчаяние, ехать по головам он никак бы не смог, а глуховатая бабка не реагировала даже на предупредительные выстрелы в воздух. Так какой же он офицер, если против стада овец сделать не может ничего? — Ну давай раскидаем? — Волков смотрит не то с заботой, не то с простым умилением от того, как у Игоря от тяжелого вздоха раздуваются ноздри, будто у него тут не парнокопытные, а план великого батального сражения перед глазами лежит. Олег с транспорта первый спрыгивает, хлопнув Игоря по плечу. — Давай направляй подмогу, Лейтенант, — ржет, а сам овцу на руки подхватывает и буквально откидывает в еще не растаявший сугроб в тени высокого леса. Делает шаг вперед и следующую берет. Тут уже хозяйка их напрягается, тростью машет так, что Олегу приходится уклоняться почти всерьёз. Солдаты любопытные повально вылезают из техники, будто специально для них представление идет. — Давай, уводи их отсюда! — наконец обратив внимание бабки на себя упрашивает, пытаясь прыткую мелкую козочку теперь подхватить, а та ему палкой своей как заедет по коленной чашечке, что аж искры из глаз летят. Он в отместку из брюк ремень вынимает, цепляет в удавку козочку, и пистолетом размахивает, мол освобождайте дорогу или всех передавим и все. Угрозы срабатывают, бабка худо-бедно сгоняет с дороги в глину с редкими проросшими травинками свой табун, но проехать технике не дает, возвращается, козу свою вернуть требует, а Олег уже придумал с чем ее приготовит и как, налог считай взял, за место государства разрушенного. — Все, отстань, старая, я тебя предупредил! — ворчит на нее сам как дед, они в этой перепалке словесной за козу вообще на равных смотрятся, Игорь от смеха уже хватается за живот. И ехать надо бы уже давно, но ни пожилая чеченка, ни Волков не унимались, а останавливать их не было никаких моральных сил. — Зачем ти стари бабка пирдил, аддай каза! — кричала пожилая чеченка, силясь и моторы военной техники перекричать и собственных овец. Олег тем временем опять пистолет доставать начал, сам же выронил его в грязь, от того что без пальцев жить не до конца еще привык, сам наклонился поднять, после абсолютно забитым глиной уже угрожая: — Иди куда шла, дура старая. Сколько можно тебя предупреждать?! — Не наад баби пирдул-пирдил. Баби каза нада! — весь их небольшой взвод уже откровенно от смеха валится, отчего Олег только злее становится на вид. Он уже и по слогам говорит и так и сяк, а чеченка никак понять его не может, все свои «не надо пирдул-пирдил» твердит, пока у Волкова до конца нервы не сдают и он не разряжает в небо обойму, отправляясь пару оставшихся на дороге овец в стороны расталкивать. Бабка тоже машет на него рукой, и сама к БТРу идет, спрашивает у Толика от того наверное, что выглядит он среди всей их делегации самым старшим, хоть и самым побитым: — Так и не поняла, что это такое это ваш «пирдул-придил»? — тот даже как-то теряется. — Это наше оружие новое, русское, — хохоча придумывает Игорь на ходу, чтобы старая от Волкова все-таки отвязалась. — Надо же, — вздыхает она, рукоплеская. — Вы должно быть пришли к нам с серьёзной войной, если даже свой «пирдил» притащили. Козу, впрочем, Волков так ей и не отдаёт. Зато прибыв на место и договорившись с одним стариком чеченским, что они у него в доме лесничем организуют блокпост, долго разделывает, коптит на дыму и к ночи у них шашлык получается — деликатес считай в теперешних их условиях.