Апокалипсис двадцать первого века

Мяса выходит не то чтобы много, а после дележки на пятнадцать человек, порции и вовсе смешные получаются — козочка то тощая была. Они сидят на заднем дворике возле тлеющих углей. Волков время от времени машет оторванной откуда-то фанеркой над углями — раздувает. Лицо у него все чумазое, боевая маскировка почти. Он наклоняется, палкой выкапывает картошку, обваленную фольгой из углей, глаза трет, когда в них попадает дым и, кажется, только более чумазым от этого становится. — Дальше справитесь, — выдает он вердикт, когда блюдо по факту уже готово и испортить его нельзя. Чуть дальше клубни картофеля солдатским ботинком отпинывает и торжественно почти приземляется на лесенку ведущую в дом. У них тут почти лагерные посиделки, только гитару забыли взять, а то вообще бы один в один, хоть и с автоматами. — Накрыто! — кричит Илья, пацаненок из срочников, которому явно не место на войне было. Он единственный из всех перед началом трапезы не отпивает водку из фляжки, а протирает ей руки, вылив пару граммов на ладонь. Дезинфекция — сразу видно, студент медицинского. Такому человеку в отряде Игорь искренне рад был. Двое парней, занимавшихся маскировкой БТРов по приказу Игоря, спешат занять место в кругу, проходя насквозь через дом и с трудом перешагивая рассевшегося в самом проходе Волкова. Игорь хватает небольшое прохудившееся ведерко возле теплицы и тащит его к импровизированному столу, ставит на землю по центру с пояснением: — Кости сюда, — Мухтар любопытно поднимает уши, принюхивается, разве что не гавкает в знак согласия. Псом он был приличным и лишнего лая себе не позволял. Тарелок у старика на всех не хватило, пришлось обходится какими-то более менее чистыми дощечками, ковшиком для воды, кто-то даже просто на брюки еду теперь клал. — На, — Волков заботливо тянет Игорю кусок, который считает хорошим, не пересушенным. Спихивает измазанным в золе пальцем на сколотую сбоку тарелку, потом этим же пальцем чешет нос, оставляя еще одну полосу, ей богу индеец. Игорь не выдержав палец слюнявит, и стирает особенно яркую полосу. И то ли он трет слишком сильно, то ли действие это слишком интимное, но кожа на щеке под пальцем вспыхивает красным, как фонарик сигнальный в ночи загорается. Так и хочется, хоть грязи уже и не осталось почти, еще потереть. Он собирается даже, но Олег ловко выворачивается, картошку протыкает походным ножичком, кладет на тарелку и режет вместе с фольгой. К чему были все эти ухищрения и почему они просто так в угли ее не закинули становится ясно только когда Волков клубень разрезает вместе с фольгой. Небольшой кусок сала, срезанный с козочки, расплавился и мякоть всю пропитал, пахнет великолепно и на языке просто тает. — Еще бы соленых огурчиков и стопочку! — вздыхает тот самый сержант, которому Игорь руку жал вчерашним вечером, когда знакомились. — И в баню, — добавляет парнишка из его отряда, после следует почти синхронный выдох «Да-да». Здесь, вне города, все каким-то совершенно другим кажется. Вокруг не видно разрухи, трупы не лежат на дорогах. И они вроде ближе к линии фронта пришли, а ощущение такое, что дальше наоборот. В Грозном сейчас тоже было спокойнее, чем в первые дни. Драк не было сразу повсюду, они вспыхивали маленькими очагами и потухали опять, но сама атмосфера разнесенного до основания города давила так, что иногда было не продохнуть. Теперь же они расшумелись вдоволь, будто вернулись в тот поезд, в купе где играли в карты, назад во времени в мирную жизнь, где все было просто и легко. И за разговорами о прошлом, друзьях и семье, сам факт войны, казалось, откатился куда-то бесконечно далеко. Будто этот лесничий домишка на окраине поселения был вне зоны этого конфликта вообще. Игорь впервые с начала года так громко смеялся, слушая как Илью из больницы выгнали с практики, когда он отказался у скандальной женщины роды принимать, когда та его оскорбила. — Ну я сел, руки сложил на груди и так и заявил «Извиняйтесь или там пусть дальше сидит», так и было, честно тебе говорю, — а сам ржет и с усов водку смешанную с брусничным компотом стирает — это почти вино. — И что, извинилась? — Игорь хохочет, хоть и не пьет. Компот у него без примесей, чистый. — А ты как думаешь? Три кило сто! — заявляет врач за секунду до того, как их обстрелом накрыло. Это казалось невозможным секунду назад. Тишина ведь вокруг стояла гробовая, за весь вечер ни одного взрыва, ни выстрела. Игорь даже не сразу понимает чем его придавило, только чувствует как пролил липкий компот на лицо и как теперь к нему земля приклеилась неприятно царапая щеку. Он головой вертит отчаянно — видит, что все лежат уже, только Олега не видит. Тут уже понятно становится, чей локоть в спину ему упирается — Олег первым среагировать успел, может быть от того, что забываться ему было не в чем: не семьи, не друзей у Олега не было. У него вообще, кажется, до войны этой кроме себя самого не было никого, а теперь вот вместо того, чтобы юркать под лестницу, он на Грома верхом рефлекторно валится. Сам своим же рефлексам не верит: «Неужели без него страшнее, чем умирать?». Обстрел утихает, они шевелиться начинают как тараканы, пытающиеся вылезти из консервной банки и не пойти на корм. Игорь ползком приказывает в дом заходить, чтобы там в укрытии выяснить откуда велся обстрел и придумать как снять снайперов. Только вот один из солдатов хрипит, кричит, а ближе к крыльцу никак не становится. Даже угли сапогом своим все уже разворотил. Игорь до него пригнувшись бежит, испуганно сглатывая, когда замечает раскуроченную выстрелом спину — тот еще не понял даже от шока, что ноги теперь не шевелятся. Гром за локоть хватает его, тянет как картошки мешок, пока остальные помочь не догадываются. — Илья Евгеньевич, гляньте что? — просит в растерянности: как вообще его угораздило до такой степени бдительность потерять, чтобы пустить духов прямо за спину. Третьяков копошится, скинув винтовку с плеча, пихает бинт прямо тому в пулевое, колит в ягодицу укол, заявляя откровенно и честно: — Инвалидная коляска и, если повезет, приличная пенсия, — вторая часть фразы пролетает мимо ушей, Игорю хватает первой, чтобы чувство вины стало оглушительным, глубоким как марианская впадина. Он расслабиться решил и из-за этого человек теперь стал инвалидом. Не вышел из него порядочный офицер, но отрывать от формы погоны сейчас было бы равно, что себя жалеть — ситуацию допустил, придется брать за нее ответственность. Задачи первостепенных стояло две: доставить раненого в город для дальнейшей транспортировки и снайперов снять. Пуля влетает в окно, то колется в дребезги, звенит мелодично напоминая — снайперы первостепенное. В дальней комнате слышится страшный грохот, Игорь туда забегает, видит старик чеченец лежит, а над ним Толик как скала нависает: — Ты нас сдал? Ты? — переспрашивает и сапогом в живот ударяет. — Говори! — так, будто они не галдели, не жгли костер, так что на всю округу видно и слышно было. — Отойди! — командует. Он этого старика дня не прошло как отстоял, ребята хотели прочь его из домика выставить, а тот может жизнь всю положил на то, чтобы его отстроить и облагородить. — Сам прищучишь его? Ну давай! Нас же здесь и похоронят сейчас. Полковник никакой спасать не придет! — у мужика от страха видно как глаз дергается. Чтобы напрочь уничтожить их блокпост, достаточно метров на пятьдесят подобраться и поджечь из шмеля — рожки да ножки останутся. Игорю и самому страшно, но это все еще не кажется ему поводом человека без причин и доказательств бить, впрочем возможность того, что дедок их выдал, никак нельзя отрицать. В этом поселении на десяток домиков кроме него уже никого не осталось, все либо уехали, либо выше в горы ушли. — Ты приказ слышал! Уёбок, — Волков выплевывает и сам уже на Толика наставляет пистолет. И стоит ему руку вытянуть так, что она мелькает в окне, как пуля врезается в стекло, благо пролетает по касательной, только рукав форменной куртки в клочья рвет. У Игоря сердце отбивает марш. К списку задач добавляется третья: не дать своим людям друг друга перестрелять. — Шкафом перекройте окно, — решает проблемы по мере их поступления Гром, и сам же тяжелый советский шкаф помогает двигать. Дерево в нем добротное и тряпок внутри полно, велика вероятность, что не пробьет, но перемахивать на другую часть комнаты через забаррикадированное окно все равно боязно — теперь снайпер хотя бы не видит, стоит ли кто напротив него. — Сержант, бери его и врача в подкрепление, раненого увозите в город. Твои пусть ребята прикроют, а мы здесь разберемся, — пытается всех зайцев разом убить, отправляя Толика в город под руководством, подальше и от Олега и от чеченца несчастного. Он приказ выполняет, только шагая в сторону двери недовольно харкает, попадая точно Волкову на ботинок. Игорь видит, что тот взорваться готов хоть прямо сейчас. Чудом держится. Раненому носилки сооружают из простыни старой, та вся уже протертая, слышно как начинает трещать, стоит крепкого мужика приподнять. Игорь только и может по факту, что кивнуть на прощание и пожелать удачи, хотя отчаянно хочется самому поехать и за всем проследить, но задачу перед ним ставили в первую очередь блокпост держать. — Да не помрет, уж так то не переживай, — Илья Евгеньевич подбадривает, не ясно врет или нет, Игорь вообще с детства врачам не верил, с тех пор как ему сказали, что зубы не больно лечить. С фасада домика не слышно огня, пока БТР заводить не начинают. Видно враг бегства не ждал. Потом уже, пока грузят и отъезжают приходится солдатам отстреливаться. Разок даже из пушки палят, разнося в клочья один из домов — ошибаются, меньше огня от этого не становится. Сейчас самое главное понять, где враг укрываются. Волков рукой машет: — На чердак айда. Там обзор получше будет, что весьма очевидно. Олег смотрит в прицел на все дома окрестные, но понять откуда стрельба идет не может никак. Игорю в это небольшое окошко вторую винтовку никак не выставить, приходится просто щурится, силясь в темноте хоть что-то увидеть. Он так и делает, пока резкий вскрик не слышит. Игорь тут же дергается, обратно летит вниз по лестнице, сообщает: — Я понял откуда стреляли! Тут подожди! — за порожек вылетает, перепрыгнув и раненого в плечо солдата и того, который в дом его теперь пытался затащить и пригнувшись змейкой в сторону дома напротив бежит. Не офицер — реактивная боевая единица. Сам допустил и сам же исправить спешил. А у Олега сердце кажется замерло, когда снайпер, из дома к которому Игорь двигался, прямо по его следам начал палить, дай бог на секунды полторы отставая. Тут уже ждать не приходится. Волков магазин меняет, ставит целый, по верхушке дома стреляет наугад, чтобы хоть немного коцнуть, задеть — не до хорошего. Может попадает и правда, а может Гром сам справляется, вырывая чеку на ходу и запуская в окно осколочную. По крайней мере обстрел прекращается — Олегу до последнего не верится, что один боевик столько шума мог навести. Он выбирается из дома с опаской, к дому тому подходит на полусогнутых, находя Грома с одышкой прижавшегося спиной ко входной двери. У него на лице, кроме отчаяния немой вопрос, мол «Я всех подвел, да?», хотя в действительности все было ровно наоборот. Олег по плечу его треплет, за ручку дверную хватается и бодает в корпус легко, требуя пропустить. Видит на входе в дом снятые кем-то ботинки и, только шаг делает, понимает почему. Пол скрипит так, что они бы точно услышали, если бы дух в обуви остался ходить. Они потому может так долго и не могли его вычислить. Из глубины дома раздаются приглушенные вздохи. — Олег, он ранен? Надо командованию передать, может на наших получится поменять? — Игорь и сам должен понимать, что это рисковое мероприятие. Ехать до города опасно само по себе, а с врагом под боком и того опаснее. Они как красный флаг для врага, для всех дудаевцев в округе будут. Волков понимает его по-своему, крадется в направлении звуков, находя бородатого мужика, лицо и грудь которого мелко окропили осколки — не человек, решето, но живой. Дышит, моргает даже, кажется встать пытается, хотя от закрепленной на стойке винтовке его порядком отбросило. Олег стреляет ему меж бровей дважды, для верности. Игорь хороший человек, не может он убивать. Кровь вытекает из дырки на лбу, пузырится. Олег хватает мужика за шиворот, еще теплого, когда слышит как хлопает дверь. Тащит запинаясь о мебель метр или два, чуть ближе к оборудованному из нескольких мешков с песков укреплению — теперь понятно, почему ни одна пуля, которые Волков пускал, его не задела. — Олег? — голос почти испуганный. — Все путем, я стрелял, — труп теперь лежит в непосредственной близости со своей же винтовкой, Олег как приличная собака своё дерьмо прикопал. Снайперку вражескую теперь разглядывает, кидает себе через плечо, решив что вещица хорошая, негоже такой пропадать. Игорь вопросов не задаёт, картинка для него выглядит предельно понятной — осколки задели не сильно, Волкову защищаться пришлось, не до связываний. Он поджимает губы, гипнотизирует стекающий по лицу ручеек крови и выдает вердикт неожиданно: — Надо похоронить. Черные брови резко ползут вверх, зрачки у Олега сужаются от удивления так, что становится видно медового цвета потеки на коричневой радужке, Игорь поясняет быстро, разве что руками не разводит, заняты: — Ну не здесь же его оставлять. Какие бы взгляды на жизнь у человека не были, Игорю казалось, он достоин хотя бы человеческих похорон. В Грозном многим не повезло, но под шквальным огнем труп чтобы схоронить не вытащишь. Даже спустя время снайперы тела умерших солдат держали на мушке, ждали когда пойдут забирать, чтобы рядом еще пару человек положить. Таких братских могил в черте города встречалось порядочно, но здесь в них никто теперь не стрелял, к тому же негигиенично тело прямо по соседству с домом оставлять загнивать. — Поможешь? — не приказ, а просьба. — Старик, дай лопат! — Олег кричит и кивает головой не задумываясь, куда ему еще то себя девать? По крыше дома мелко дождь начинает моросить, они так под дождем и возятся, попросив остальных мешки с песком в дом перетащить вместе с прочей крепкой на вид мебелью, оборудовать укрепления — жить спокойно здесь все равно не выйдет, на практике пришлось это запоминать. Роют могилу они с обратной стороны дома, особенно не заморачиваясь. Земля быстро влагу впитывает, становясь тяжелой и глинистой — такую труднее копать, а дождь не спешит останавливаться. Наоборот, кажется, с каждой минутой барабанить начинает только сильнее. Как бы их дом топить не начало, думается. Сил хватает меньше, чем на метр в глубину. Игорь первый сдается, увидев как Олег отжимает насквозь промокшую куртку, кинув на крыльцо размокшую пачку своих сигарет. — Ты за ноги, — предлагает, вцепляясь пальцами в куртку, надетую на уже остывшего на ощупь боевика. А у самого волосы намокшие ко лбу приклеились, практически полностью видимость перекрыв. Игорь не видит, как Волков хватает вражеского солдата за щиколотки, только чувствует, что центр тяжести смещается и считает вслух, раскачивая: — Раз-два, — тело безжизненное в яму грохается узкую, цепляясь рукой, ее отдельно приходится спихивать, прежде чем начать зарывать. Глина даже половину тела не покрывает, когда у Игоря начинает работать рация. Врач сообщает, что до города добрались, что вертушка завтра, что не умер его подчиненный, и что делегация их на ночь в Грозном останется, утром уже обратно пойдет. А тучи над деревушкой сгущаются, ярко в небе сияет молния, природа гудит и поёт. Волков устало на лопату опирается в землю ее воткнув, капли дождя у него с волос по лбу катятся, собираются на кончике носа, срываются как с отвесной скалы и падают прямо в открытый из-за одышки рот. Тот уже жалеет наверняка, что в эту авантюру вписался вообще. Игорь напоминает себе мысленно — о живых нужно думать, о мертвых потом. Компромисс предлагает, поднимая из грязи свою лопату: — Закончим с утра? — у Олега поводов отказываться не больше, чем сухих сигарет. Койка в доме солдатом занята, деда согнал на диван. Другие по спальникам, один даже лавки две сдвинув разлегся на них, чтобы совсем на полу не спать. Игорь эти коконы все оглядывает, кивает в ответ на тихое «доброй ночи, лейтенант» кому-то из тех, кто этой ночью оставался на посту, и смотрит на чердачную лестницу — там сено навалено, если крыша не протекает, спаться должно хорошо. С крыши, конечно, капает. Спасибо, что не течет ручьем и угол сухой находится, чтобы кинуть спальники и себя поверх. Волков тянет веревку поперек крыши, куртку на нее вешает, а с концов так и начинает литься вода. Игорь его примеру следует снимая одежду с себя слой за слоем, в попытке понять осталось ли хоть что-то сухим. Впрочем у него перед глазами подсказка стоит уже и без штанов и без подштанников, и трусы вниз стягивает отжимая в руках. На веревке места не остаётся совсем, что-то даже в два ряда вешать приходится, остается надеяться, что просохнет к утру. Олег негодует вслух: — Холодно, — по правде говоря у них оставалась какая-то сменная одежда в рюкзаках внизу и если не до хорошего, то хотя бы белье и футболки точно можно было добыть, впрочем они мало чем помогут от холода — лучше спальники. Или эффективнее будет не внутрь залазить, а ими укрывшись обнять? Олег раскладывает промокшие сигареты на сене в надежде, что так, штучно, они обсохнут быстрее. Порыв ветра всё равно все их в одну кучу сметает, вынуждая его недовольно цокнуть языком — весь труд насмарку. — Ложиться будешь? — Игорь спрашивает так, будто стоит у выключателя и вот-вот погасит свет, хотя на деле электричества здесь или не было никогда или его уже за время боевых снести успели. Игорь ворочается и сено шуршит под ним каким-то особенным аккордом, так что сдаться случается без особенного сожаления. Сигареты так и остаются кучей лежать в стогу, когда он идет в самую сухую и защищенную от ветра часть чердака, нагибаясь, чтобы все перекладины головой не собрать. — Двигайся, — требует так, будто они уже вслух согласовали, что ложится будут так же, как в цеху консервного завода. Игорь дергает собачку спального мешка, расстегивая его и раскладывая надвое — почти одеяло, только подушки делать теперь не из чего. Олег подавляет в себе секундный протест — ветер бьет в спину, а пространство под спальным мешком выглядит до невозможного теплым, а может не оно, а сам Игорь. Заползает неловко, в попытках хоть какое-то личное пространство другому человеку оставить, но выбор у него отвратительно маленький: Игорь руку так в сторону выставил, что голову кроме как на плечо просто некуда класть. Хорошо. То, насколько он околел на улице, только сейчас ощущается в полной мере. Чужая кожа кажется горячей как кипяток. Это как в детстве, когда в сугробах наваляешься под новый год, а потом в душ идешь и едва теплая вода такой ощущается, как хорошо заваренный кофе без молока, которым ты из кружки ошпарился. Волков подползает ближе постепенно, с той же скоростью с которой оттаивает, пока наконец не соприкасается по всей поверхности тела, навалившись колючей щекой на грудь. Игорь голову ему массирует, пропуская слегка отросшие грязные пряди сквозь пальцы — ощущение расслабления от этого лучше, чем от первой утренней сигареты. Пальцы скользят с головы на шею, а после, обнимая, укрывают ладонью торчащее из-под спального мешка плечо. Волков тогда, наверное, не выдерживает и обнимает в ответ хоть и поверх одеяла их, а может он сдался еще раньше — выяснить сложно, но вот уже как минут десять он рукой ощущает как от каждого вдоха поднимается грудь. Игорь почти уснул уже, дыхание замедляется, даже ресницы от странных звуков с улицы вздрагивать перестают, он видимо машинально тянется, чтобы свою руку поверх положить, когда чувствует вместо тепла кожи бинт вымокший на дожде. Бормочет все еще в полудреме: — Снимем давай? — и пальцами одной руки пытается узел развязывать. Олег не мешает и не дергается, в целом ему без разницы, хотя марля, кажется, выглядит чуть приличнее, чем куча шрамов и слегка торчащая на большом пальце кость. Даже руку на весу сам держит, когда Гром при помощи одной руки не справляется и хочет подцепить узел зубами, чтобы себе помочь. Лоскут бинта выглядит отвратительно грязным и пожеванным, а чтобы полностью все размотать и выбросить жалкое подобие марли куда-то прочь, приходится даже с нагретого плеча руку убрать. Игорь теперь сам на живот переворачивается, чтобы упершись локтями в подстилку, все эти махинации совершить — держать на весу чужую руку сил попросту нет, тяжелый день напрочь все выжал. Кожа на месте повязки на ощупь кажется ему излишне сопревшей. Еще бы, он Волкова вынудил столько руками работать этой ночью, да он и в целом повязку последнее время не часто менял. — Больно? — Игорь тычет пальцем куда-то в центр ладошки, голову на бок наклонив. Олег вертит головой отрицательно и, кажется, на какое-либо сопротивление у него тоже не осталось сил. На том они и сходятся, Игорь делает что хочет — обратно валится и трется щекой о руку, как собака ласки выпрашивающая, что сама подходит и подставляет хребет. А потом, точно пес, лижет ее — рука человека это то место, где вечно появляется какая-то вкусная еда. — Щекотно, — Олег не то смеется, не то тихо булькает, но все понимает, гладит по голове и спине, уже без преграды в виде бинта или спальника, кожа к коже. Гром начинает дышать как-то слишком довольно, сложно объяснить, но в полном отсутствии каких-либо посторонних звуков, это довольство слышится как никогда. — Тебе же не надоест? Я правильно понял? — спрашивает, зарываясь в слегка влажные кудри, и тут же сам отвечает, растягивая гласные — Не надоест, да-а. Игорь совсем немного перекатывается, чтобы самому уже голову на грудь положить, оставляя легкий поцелуй на ключице, руку перекинуть через живот, притянув настолько близко, чтобы кисть Олегу под спину получилось почти целиком затолкать: — Надо будет эластичный бинт поискать, — мысль высказывает, мельком замечая, что за окном по-немногу начинает светать. Марлевые сейчас по качеству были ни к черту, так что лучше уж какую хлопковую тряпку на лоскуты разодрать, чем их наматывать продолжать — И недоеденную картошку собрать, — помогает строить планы на завтрашний день Волков, стараясь выдумать что-то максимально отстраненное от войны. В марте картошку собрать вообще звучит откровенно смешно, особенно то, что с грядок и уже печеную, которую они наверняка раскидали везде, когда наутёк бросались. — Баню можно еще затопить. Я видел пару срубов и топор у деда. Игорь смеется куда-то в плечо, усами щекочет: — И воду носить не надо, там в крыше у Бани от снаряда дырка такая, что за ночь все наверное само набралось, — за окном гудит вернувшийся из Грозного БТР, скрипят половицы на ведущей на чердак лестнице, а у Олега как следы от ожогов расцветают поцелуи на шее.