Апокалипсис двадцать первого века

В двери никто не стучит, наверное, отчасти от того, что дверей на чердак нет вовсе. Просто русая макушка в какой-то момент показывается на уровне пола, в лице удивленного врача забавнее всего искажаются усы: — Вам письмо, лейтенант, — кивает он головой, и Игорю кажется почему-то, что в этом кивке есть одобрение. Илья еще на пару ступеней поднимается вверх по лестнице, чтобы достать из-за пазухи конверт и положить его поверх половых досок, а после «провалиться под землю». Для того, чтобы подобрать весточку, встаёт почему-то Олег. Наверное просто тот решил, что сосчитать до трех будет достаточно, прежде чем вылезти из-под общего одеяла, когда сам Гром мысленно от десяти начал обратный отсчет. Теперь, когда первые солнечные лучи уже полосят светом через щели между бревнами, нагота эта ощущается немного в ином ключе. Олег даже трогает вещи висящие на веревке, подмечая, что они почти полностью высохли, прежде чем подобрать письмо. Он зубами его зажимает, подхватывая следом себе сигарету. Оборачивается глядя на уже усевшегося Грома и, немного не дойдя до спальников, сообщает: — От мамы и дяди Феди, — подпись кажется ему немного странной, но уточнять состав чьей-то семьи занятие почти неприличное. У Олега вообще не было цели Игорю под кожу лезть, хотя преисполненное почти детской радостью выражение лица почему-то хотелось запомнить. Гром сдвигается немного назад, бодая спиной бревенчатую стену, ноги раздвигает в стороны, так, будто вместо того чтобы просто рядом приземлиться, Олег непременно должен сесть между ними: — Давай читать, — еще бы попросил вслух и с выражением и точно бы понял, что у Волкова в школе по литературе три с натяжкой стояло. Он и вспомнить не мог, когда в последний раз читал что-то длиннее прогноза погоды. Слушается он из чистого любопытства, узнать что в письме, когда он Грому в руки его передаст будет намного труднее. Садится, чувствуя как теплые руки обнимают поперек живота, а подбородок в плечо упирается — сам Игорь видимо к конверту прикасаться не планирует, но распечатывать его Волков все равно начинает нерешительно, заложив просохшую сигарету за ухо. Бумага хрустит под руками, мнется от того, как Олег пытается разорвать конверт одной рукой. Игорь только секунд через тридцать пытку эту прекращает, сам тянется, отрывая кромку на раз-два и вынимая несколько страниц текста исписанных мелким округлым почерком. Читать почему-то вслух начинает: «У нас все по-старому, Игорёк. После нового года, в праздники, на дачу только ездили. Федя сподобился наконец старую сарайку разобрать…» Олег в текст письма этого смотрит и сам, из-за почерка, даже половины слов разобрать не может, потому и сдается наверное — если уж Игорь начал читать, вряд ли будет обманывать на ходу что-то придумывая. Сигарету из-за уха достает, найдя на полу алюминиевую кружку. На пол пепел здесь ссыпать нельзя, сено хоть и отсырело немного от дождя, все равно вспыхнуть может. — Лена это моя мама приёмная, а дядя Федя муж ее. Он с моим отцом всю жизнь в полиции вместе работал, он как Вадим Дольфович наш, до полковника уже дослужился, — поясняет Гром, помогая картинке мира сложиться. Волков первую затяжку в потолок выпускает, понять пытается нужно ли что-то в ответ говорить, или можно просто голову на кучерявой макушке уместив слушать продолжить. «Отпуска наконец в одно время дали. Мы просили нарочно на начало сентября, чтобы ты вернуться успел и мы на Минеральные Воды, как раньше, всей семьей поехали» — на самом деле это «как раньше» Игорь мало застал. Когда его родители вместе с Леной и Федей в отпуск катались, он был совсем маленьким. Ему тогда даже место в поезде отдельное не было нужды покупать. Так и получалось, что вся их делегация ровно одно купе занимала. Игорь из всех этих поездок только и помнил, что очень боялся на остановках из поезда выходить, потому что считал едва спустится, тот с платформы стартанет непременно, и он останется в незнакомом городе без родителей. А летом в поезде жарко было до невозможного, родители спали уже, они почему-то всегда рано ложились. Игорь тогда дядю Федю на станциях просил мороженое ему покупать, и когда тот выходил все в окно смотрел, переживая, что тот не успеет вернуться с рожками. Думал, как Лене будет все потом объяснять. Казуса подобного, благо так ни разу и не случилось. Мороженое даже подтаять не успевало, с какой скоростью Федя его доставлял. Игорь вслух читает про планы на отпуск в оздоровительном санатории, грязевые ванны, массаж. Люди в его возрасте, как правило, совсем другого плана отдых предпочитали, но после всего творящегося сейчас вокруг это казалось планом идеальным. Дочитав, он листы обратно в конверт складывает, глядит на сигарету тлеющую у Волкова в руках и предлагает с улыбкой: — Хочешь с нами поехать? — ему кажется, если Волков вдруг согласится, это будет намного большее «как раньше», как минимум потому, что в купе не будет посторонних людей. Волков, кажется, разом весь напрягается. Даже сигарету тушит не докурив, будто предложение на две недели в отпуск вместе съездить равняет к заключению брака, взятию ипотеки или еще какой-нибудь вещи которыми взрослые люди в его понимании занимаются. Говорит, впрочем, все равно: «Хочу», а у самого чувство такое, будто он это слово хоть и знал всю жизнь, но до этого раза никогда не использовал. — Тогда надо им написать, чтобы все купе бронировали, перед выездом билеты дороже, да и кто-то другой может выкупить полку успеть, — мысль абсолютно простая и рациональная, но ощущение от того, что эта их жизнь когда-нибудь кончится и начнется другая, без бомбежек, убийств и войны, такое приятное, что словами не передать. По крайней мере Олег бы с этим точно не справился, у Игоря как не странно отлично выходит: «У нас здесь на каждом шагу грязевые ванны, можно из номера не выходить» — а потом еще три абзаца текста из-под стержня ручки выходят, такие будто войны в Грозном и в помине не было, будто здесь только и делать можно, что медовые месяцы проводить. Игорь ставит роспись в графе отправителя, и смещает листок на полу, прямо под нос Олегу: — Давай, — говорит, — чтобы воображаемым другом их не кормить. Волков тонкой полоской сжимает губы, чертит буквы сосредоточенно, впервые в жизни левой рукой пытаясь на бумаге слова выводить, выходит непременно криво, хуже чем у первоклассника и он позор этот Игорю протягивает, чтобы облизать и запечатать конверт. Солнце к тому времени уже в зените стоит, палит из небольшого окошка так ярко, что волосы у того на голове, ей богу, светятся ярче чем нимб. Гром клейкую полосу облизывает, ловко прижимает пальцами и проглаживает так, что на бумаге вовсе не остается морщин. Потом уже, точно так же ловко и быстро, что шансов увернуться нет никаких, целует куда-то в висок. — Надо сигналки развесить, чтобы как вчера больше не получилось, — говорит. Они и вешают пол дня, скитаясь по окрестному лесочку, копая и повязывая — два паука по неволе. Одежда на солнце досыхает куда быстрее, хоть размытая водой земля и пачкает ботинки совершенно погано. Вода даже внутрь как-то просачивается, так что уже спустя час беготни каждый шаг начинает сопровождаться характерным бульканьем. От того, сев на пост ближе ко второй половине дня, они оба ботинки напрочь скидывают, чтобы ноги просохли немного. Вокруг все спокойно, будто и не было вчера ничего, будто война вовсе не касалась своими грязными лапами этого поселения. Обернешься, посмотришь во дворик, там баня, огород еще не засаженный. Отсюда ни снаряда крышу парной проломившего, ни могилы, которую вчера они рыли, было совсем не видать. В городе даже птиц теперь не было, а здесь они сидели на чудом уцелевшей линии проводов, о чем-то между собой переговариваясь, пока вдалеке гул машинного мотора не услышали. Тут уже разом взмыли все создавая крыльями едва ли не торнадо. Красиво до безумия, но любоваться некогда, только ноги в еще не просохшие ботинки пихать и там же на порожке падать плашмя, прячась за двумя мешками с песком — подарком врага вчерашнего. Игорь честно между складками полиэтилена выставляет дуло, когда мимо проезжает машина и в небольшом отдалении от них останавливается, в ней четыре мужчины возраста весьма призывного: — Кто вы? Здесь нельзя ходить! — из укрытия верещать такое должно быть вовсе не убедительно. Игорь сам бы себя нахуй послал, если бы кто-то так, не глядя в глаза им пытался командовать. — Водитель на мушке. Объясняйтесь или положим всех, — аргумент уже более достойный, тем более что по положению пальцев видно — Волков не врет и сейчас хоть весь магазин спустить готов. Выстрел предупредительный летит по крыше, Игорь сам его пускает, чтобы тому не сбивать прицел. — Мы газовщики. Трубы тут проверяем. У нас нет оружия, — водитель крутит из стороны в сторону головой, пока взглядом те самые мешки не находит. — Документы достать? — Доставайте, — это уже дело совершенно другое. Игорь идет проверять, Волков прикрывать остается. Впрочем ничего не случается, документы вроде как настоящие, трубы с газом чеченцы и правда осматривают, даже вежливо интересуются, мол «давно ли вы ребята здесь?». Пол часа, не больше возятся, потом инструменты в багажник начинают складывать, Игорь на пост возвращается, сталкиваясь с уверенным взглядом, черным, не добрым таким: — Надо перестрелять, — аргумент у Олега один: верить нельзя никому, а это не старики и не дети, люди боеспособные. А если и ошибутся, мирных положат, то ведь никто им за это и слова не скажет. А если отпустят и ошибутся — добра в ответ от чеченцев можно не ждать. — Нельзя так. Они же свою работу делают, по домам не остались, страх побороли, чтобы люди хоть как-то сейчас могли греться и готовить еду, — то, как тяжело Волков вздыхает, когда мотор машины вновь начинает гореть и чеченцы уезжают прочь от их блокпоста, словами не передать. Это надо вот так, на себе, вместе с тяжелым взглядом чувствовать, запоздало начав сомневаться в том, что ты прав. Мужики были общительные, разве что сколько их здесь и что имеют на вооружении не стали спрашивать, но это легко можно было с высоты на которой они трубы «чинили» прикинуть, увидев два замаскированных ветками БТРа на противоположном конце участка в тени еще не расцветшей яблони. Прикинуться газовиками — хороший метод разведки, он и сам уже успел выучить, что боевики только по ночам воюют, днем они все мирные жители у них и семья, и дети, а в городе смерть и беда. Только вот были и правда мирные и цена ошибки, казалось ему, слишком была велика. Только долго не выходит у Игоря сомневаться, голову мигом забивать начинают другим. От командования идет сообщение, что теперь к вечеру в их направлении движутся танки и что из графика не выбиваться, пора двигаться вверх, на 444 высоту, укрепленное село Бамут брать. Гора, на которой село это находилось, была уже напрочь плешивой. По ней ночами артиллерийский обстрел шел. В этом селе прежде русские военные базы находились, с убежищами под землей. От того обстрел этот врагу ни по чем был. Вариант оставался один — действовать придется живой силой. Тишина после этого сообщения повисла почти гробовая. Они ели творог, принесенный стариком, без сметаны и сахара, ели как в последний раз, а потом рюкзаки грузили, килограммов по сорок на человека без автомата — меньше не выходило никак. В такой местности, куда им идти предстояло, машинам никак не проехать, все на своих двоих — много не унесешь. Солдаты, на пробу кинув рюкзак за плечи, принимались выкладывать воду, понимали что иногда лучше жажда, чем лишние полтора килограмма за спиной. А небо, как на зло, было чистым и голубым, без единого облачка — господь просчитался и все запасы свои им вчера подарил. На разгрузке шесть магазинов, еще столько же патронов, чтобы их заново наполнить в рюкзаке. Игорь прыгает, делает шаг — проверяет не звенит ли чего слишком сильно, не будет ли выдавать. Волков свой рюкзак тоже теперь на плечи закидывает, только сержант с парой своих людей остаются подкрепление встречать. Парнишка, бывший студент медицинского, сматывает в рулоны простыню порванную на бинты. Толик крутит кольцо на пальце, пьет из чьей-то выложенной полторашки, смотрит решительно, но все равно как-то грустно, прежде чем спросить: — Двигаемся, командир? Грязь налипает на ботинки уже на первых минутах ходьбы. Олег тормозит, пытается хоть как-то счистить её подобранной палкой. Идут не строем, на расстоянии пары метров в шахматном. Строем они были бы всё равно, что мишень. Ощущение опасности нагнетается редкими одиночными выстрелами, такими, словно кто-то ведёт охоту, охоту на них. Примерно так люди в древности загоняли стада в ловушки: выстрел звучит слева, весь отряд разом кренится в противоположную сторону, волной идёт. Следующий, кажется, где-то позади поторапливает, заставляя ряды смешиваться, срастаться в один и терять строй, реагируя на каждый щелчок засохшей ветки под ботинком, каждую трель птицы. — Назад отойди, — у Олега талант кричать шёпотом, он его на Толе использует, когда после очередного подгоняющего плевка автомата тот едва ли не топчет ему ботинки. Тогда слева звучит ещё один хлопок и молодой солдатик срочник, отшатывается в сторону, сбивая и Игоря с курса. У него под ногами что-то резко взрывается — вот они и в ловушке, дошли. Крик пацаненка, кажется, слышен в Грозном. Птицы взмывают с веток все как одна. Духи выше, они сейчас видят где лес содрогается от агонии боли и, несомненно, все дула свои обратят сюда. Игорь смотрит, как в метре от него солдату до колен разворотило ноги. Кровь заполняет воронку от взрыва стекая ручьём. — Илья Евгенич, нужна помощь, — кричит после схватив с земли палку и прощупывая почву концом. Тогда их и накрывает огнём словно градом, предосторожности приходится выбросить на потом. Игорь прыгает в воронку небольшую от взрыва, разбежавшись в два шага, парня еле живого стаскивает вниз туда же, за собой. — Надо его на блокпост отправить! — кричит в панике, стягивая с себя ремень и пытаясь пережать, передавить под коленом. Илья, подползя на животе к месту, туда же, в воронку скатывается, смотрит, щупает пачкая руки в тёплой крови: — Он не жилец, Гром, — говорит. А в воздухе виснет со вздохом не сказанное «все мы». Из-за деревьев дай бог метров на десять видно, кто, сколько и откуда ведёт огонь не поднять. Игорь видит только как во время перебежки пуля ловит солдата или солдат её — не понять. Удар попадает в разгрузку, по магазину. Отбрасывает назад метра на два. Врач достаёт промедол и колет подорвавшемуся куда-то в спину. Говорит: — Давай тех кого можно спасти будем спасать. Игорь не верит, что ему приходится делать этот выбор, мять сапогами глину, бросая бойца, жаться к стволу дерева, пытаясь среди огня отдышаться, убеждать себя в том, что сейчас рационально другого спасать. У того есть хотя бы ноги, хоть рёбра пуля переломала так, что трудно теперь дышать. Всё равно можно схватить за полы от куртки, стащить вниз по склону, спрятать за кочкой, чтобы после по рации сообщать: — Нужно подкрепление, мы под обстрелом, — когда вместо пуль начинают лететь гранаты. Духи пристрелялись по крикам, поняли куда надо целиться. Игорь смотрит и видит радиус их обстрела. Хватает носилки, врача: — Нам надо правее бежать. Прикройте вы, живо. Тут раненый, — погон вдруг слетает с плеча. Пуля проходит мимо, только слегка цепляет, так что надо лишь стиснуть зубы, чтобы боли не замечать. Олег срывает чеку с гранаты, куда-то в ответ кидает, сам не особенно понимает куда. А перед глазами и за спиной уже повалились люди — как листья осенью, красные все лежат. Он выполняет приказ, с остальными уходит влево, толкаясь плечами с Толей, выравнивая автомат. Игорь один себя сам не слушает, кидает на землю носилки и сразу обратно бежит, пригнувшись к земле прилипнув, чтобы проверить пульс у тех кто теперь лежит: — Он жив! Помогите! — и сразу к следующему ползком. Олег идёт под огонь только от того, что понимает — иначе Гром всех на себе потащит, а это самоубийство. Этого допускать нельзя. И вот солдаты второго в подобие тыла тащат, такое же жалкое как и идея детей называть словом «солдат». А Гром почти доползает до воронки, чтобы не делать ужасный выбор, чтобы всех до одного спасти из своих ребят. Пуля заходит в бедро — Вадим Дольфович такому учил их. Трупы держат на мушке. Попытка забрать их равно, что решение рядом полечь. Крик громкий: — Не подходите, — когда очередь проходит ей богу в полуметре от головы. У Олега в глазах темнеет. Он слышит как щёлкают магазином, понимает что есть секунда, что сейчас или никогда. Надо спасать. Хоть самому бросаться быстрее, но до воронки не доползти, возле голое поле, склон, ни укрытия нет, ничерта. Он хватает автомат, не свой, а Толин. Резко и неожиданно, стреляет тому по ногам и, стянув верёвку, толкает туда, вниз по склону, с упоением видя, что тот как надо упал. Пули разрывают живот, дробят в щепки кости, шквальный огонь, кровь вылетает как аромат из духов. Брызги Грому лицо окропляют спреем, красят как из баллончика, и не ясно как перестать кричать. Ногу сводит судорога, и шевелиться больно, не отползти, не заехать Волкову в рожу никак с кулака. Только лежать и слышать, как теперь пули со свистом входят в тело того, за кого ты по закону головой отвечал. — Игоря забирайте и отходим, я отвлеку, — у Олега одышка от пробежки по горной местности такая, что того гляди легкие выплюнет вовсе. Все видели. Все смотрят. Никто не двигается. Планка доверия только что пробила уровень плинтуса, но разбираться в причинно-следственных и убеждать времени нет нихуя, да это в целом методы не его: — Хули вылупились? Вас туда же отправить? Блядь, — Волков плюет себе же под ноги. Труп не лучший в мире щит, который можно придумать, он под огнем быстро превратится в решето. — Ладно, — первым голос подает медик. Вытаскивать раненых с того света его специализация. Илья не понимает, как Олег собрался отвлечь на себя целый отряд, только почему единственный из всех понять может. Кивает — выбора у них не особенно много. Выше вряд ли поднимутся, рация у Грома, а высоту держать, пока всех до одного не переубивают, занятие бессмысленное, из-за местности даже ответный огонь толком дать нельзя, если не начинать палить наугад, а для такого рода огня у них недостаточно боеприпасов, на себе же несли, хватит на час-два, не больше. Волков сигарету закуривает, он теперь с дымом этим лучшая из всех мишень. За вещами одного из раненых ползет по пластунски, все лицо пачкает только сигарета и остается тлеть зажатая между зубами, пулю не ловит чудом — везучий же. Хватает шмеля и назад оглянувшись, кричит оставшимся: — Назад отходите на три, — счет ведет быстро, но четко, прежде чем дать просто вперед перед собой огнеметом. Пламя напрочь закрывает обзор. Слышится только, как вдалеке за спиной что-то хлопает, пальнули из гранатомета может быть. Лес мигом вспыхивает, под ногами горит так, что обувь начинает плавиться. Олегу оборачиваться теперь некогда, шмели штука без подзарядки и у него секунд тридцать-сорок, не больше, чтобы вперед по пожарищу пройти, оттесняя боевиков назад. Если повезет, выйдет выбить их из укрепления. Те соображают видимо, что пламя не просто пропалило перед глазами, вперед движется. Начинают стрелять. Гильзы от оружия отлетают со звоном, только и остается, что глаза от страха зажмурить, прилипнув к ближайшему дереву, до трех сосчитать и сделать еще рывок до следующего. Где-то вдалеке слышится треск деревьев. Они без влаги всю зиму стояли и теперь горят на ура. Раскаленный металл обжигает ладони. Пуля в автомат на груди попадает и рикошетом в дерево. А потом еще и еще, пока резкая боль не пронзает грудину, роняя плашмя. Огонь так и продолжает палить вперед из выпавшего огнемета, все чернеет вокруг, все вымирает. Волков думает, что он уже и сам мертв, по крайней мере боль такая, что и не продохнуть толком. У него задача всего одна была — время на отступление дать, не до хорошего. Но справился или нет знать он не может: в ушах оглушительная тишина. Остается только надеяться, что врач парнишка не промах, Игоря вытащат, а с собой он как-нибудь сам разберется — справлялся же как-то всегда. Лес весь клубится дымом так, что не видно ничего вокруг. Огнемет неподходящее для партизанского боя оружие. Сигарета все еще меж зубов зажатая обжигает губы, уже фильтр плавится. Олег тогда только осознает, что не кончилось все. Трогает собственную форму, находя мокрые следы от крови в районе ключицы. Не в сердце попало — ему опять повезло. Выстрелы утихают — враг видно меняет позицию, выше в гору ушел. Олег садится, тушит сигарету о грязь, прокашливается. Тогда ему на лоб и падает первая капля воды. Так и хочется крикнуть, мол «Боже, ты плачешь? Я разве не справился и не уберег?» будто на всем этом выжженном поле смерть только одного человека у творца могла бы стать поводом для слез. Олегу только так и казалось — сделать кого-либо лучше и качественней было попросту нельзя, все самые хорошие детальки уже были использованы, за переливающиеся на солнце золотом кудри вообще многое можно было отдать. Жаль кричать сейчас худшая из всех возможных затей, поэтому он молчит, давит в себе глухую боль от ощущения неизвестности и зубы сжимает так, что те вот-вот крошиться начнут. Дождь тушит лес и дым притаптывает, барабанит похлеще чем пули парой минут назад. Наступает потоп так быстро и резко, что гильзы автоматные по склону вниз вымывает ручьем. И слезы его собственные смывает все начисто, так что не остается даже привкуса соли на языке, только глаза краснеют и сосуды лопаются от перепада давления, когда Волков пытается встать. Выходит погано. Олег смотрит вперед, в промежутке между деревьями теперь та самая машина, на которой утром чеченцы мимо их блокпоста проезжали виднеется. Метрах в пяти, не больше — близко же он подошел. Сил встать и идти даже спустя пару минут передышки у него не находится, словно точка уже поставлена — свою роль он в войне сыграл. Олег только рану зажимает рукой и думает, что не станет Игорю про газовщиков этих говорить, если выберется. Он за сегодня стольких на спине своей уже вытащил, что эту ошибку отработал сполна. А может просто и говорить теперь будет некому? Над макушкой пуля свистит, и все что выходит — обратно на спину упасть плашмя. На небе уже расцветает зарево, и от дождя и дыма оно кажется тон в тон серо-голубым. Капли с него все еще градом сплошным летят. Волков в бога никогда не верил, но теперь почему-то думает, что тот плачет от того что у него и Игоря одного цвета глаза. Родители ведь всегда плачут, когда приходится хоронить своих же детей.