Апокалипсис двадцать первого века

В глазах рыжие огоньки пляшут, ничего другого во всем поле видимости. Жар даже отсюда чувствуется, воздух будто плавится вместе со всем вокруг, меж пальцев течет. Во рту пересыхает мгновенно, когда до Игоря доходит, кто это адское пекло решился создать: — Гром, блядь! Игорь! Задницей шевели! Отступаем! — тощий парнишка его за шиворот назад тянет. Отмереть заставляет наконец, обернуться. У него в глазах страха столько, что видно — мог бы давно бы спиной развернулся и вниз по склону побежал, но от чего-то не может. Другие все уже позади, кто-то даже кубарем катится. — Давай, на плечо мне руку закинь и… — в воздухе что-то свистит. Игорь видит как летящая граната в темных глазах отражается, как Илья отпускает его воротник в испуге, делает несколько шагов спиной назад и, не удержав равновесие, валится. Граната, кажется, падает прямо ему на живот. Шипит с секунду и обжигает пламенем. От врача только и остается, что в рулон связанный бинт, которым он Грому минутой ранее ногу перевязывал — больше ничего не видно, копоть и фарш. Игорь в панике руками в это месиво упирается, будто сможет назад собрать. Потом уже стрельбу слышит с отхода, понимает, что осталось кого спасать еще, и найдя какую-то палку ковыляет вниз по склону, навстречу к затихающим выстрелам, а внутри чувство пустоты такое, будто он всех тут сам застрелил. Всех до единого. — Лейтенант, — кивает ему взрослый облысевший мужчина — огонь был дружественный, не признали их чумазых и испуганных. Повезло, Игорь думает, не видно так седины. У него у самого теперь первые волосы седые полезли уже, он и у Волкова видел, когда на рассвете загривок тому чесал. — Там наш есть еще. Засада была, — отчитывается, считая звездочки на погонах, вооружение, людей. Все, чтобы понять сколько у Волкова с огнеметом там шансов вообще? Впрочем мозги дальше банального один к одному не варят: либо живой, либо нет. — Пятеро ранены, трое убиты, — он теперь парнишку с оторванными ногами включает в этот расчет, пытаясь окровавленными руками слезы стереть. Стыдно командующему отрядом плакать. — Давайте я покажу! — храбрится, хотя штанина до середины кровью пропиталась уже и в глазах начинает плыть, не то от потери крови, не то просто от боли. Кость треснувшая явно на каждом шагу колет и раздирает мышцу. Игорь всю дорогу буквально слышал эти щелчки. — Отдыхай. Натерпелись уже. Приказ старшего по званию, — им оставляют санитара, сами идут вперед. Человек шестьдесят от силы. Очень хочется пить, но вместо этого Игорь льет остатки воды из фляги на руки, силясь смыть с себя кровь друзей. Спиной к крупному нагретому солнцем булыжнику приваливается, а сердце колотится так, будто вот-вот разорвется на части. Начинается дождь, моросит по лицу, Игорь рот открывает, ловит капли, глотает, слыша как кричит его солдат, когда тому пулю врач вынимает. Думает, что не должен был пить уже — умереть уже был должен. Но Олег возомнил себя разом и предателем и богом, воруя его смерть и отдавая другому, как какой-то абсолютно неправильный Робин Гуд. А у Толика жена была, он все говорил, что перед отправкой сюда они ребенка пытались сделать. Это Игорь был молодой, у него своего еще ничего не было, ему толком и нечего было терять. Только Лена бы с Федей расстроились. Санитар добирается до него через пару часов. Колет промедол, ремень зубами дает зажать и щипцами тянется пулю вытащить. Теперь Игорю официально реветь было можно: от того что больно, от того что Волков убийца, от того, что он вдобавок и суицидник, раз один на целый отряд с огнеметом пошел. Злоба мешалась с грустью в какой-то густой коктейль, вытекая вязкой кровью из раны, пока санитар не утрамбовал туда плотно бинт. А потом вовсе ничего не осталось. Будто месяцы эти один большой страшный сон, надо только ущипнуть себя и все закончится. Игорь почему-то никак не решался щипать. Смотрел как рассветное солнце поднимается между деревьями и отчаянно ждал, что сейчас оттуда Волков покажется с разгрузкой и грязными бинтами на руке, и Гром ему со злостью по морде заедет потому что заслужил. По морде заслужил — не смерти. Но автоматы стреляли, взрывались гранаты, где-то отчаянно далеко, а Олега на горизонте не было, только солнце теперь жгло так ярко, что слезы испарялись на щеках так и не успев до подбородка дотечь. Теперь все они сидели в отдалении, так как с печеной картошкой у костра не выходило уже — доверие было бесповоротно подорвано, хотя об этом вслух никто и не говорил. Солнце вскоре стало совсем беспощадным, или у Игоря у самого теперь начался жар, но сидеть в куртке было попросту невозможно. Он попытался ее расстегнуть, но замок заклинил. Стягивать пришлось через верх. Едва ткань закрыла глаза, ему померещился силуэт в лесном просвете. Игорь смотрел на него причудливо-неправдоподобный, какой-то слишком худой и ломкий для Волкова, и думал что сходит с ума. Силуэт исчезал, словно Олег прятался от погони за деревом, и появлялся опять. Игорь даже подумал встать и пойти навстречу, но нога протестующе проныла от первой же попытки — хоть на руках ползи. Галлюцинация эта была абсолютно черной, такой, как если бы Олег извалялся в углях и грязи для маскировки. Только если ему было нужно маскироваться, то зачем он курил? Клубы дыма не только видны были, они больно били по рецепторам в носу и оглянувшись вокруг на своих солдат, Игорь неожиданно понял — никто не курит. Трость из палки снова стала его опорой. Нога опухла теперь так, что не вышло даже сунуть ее в ботинок. Он так и шагал, хромая и утопая носком в грязи, пока галлюцинация вслух с очередными клубами дыма не выдохнула: — Выжил. Игорю отчаянно захотелось плюнуть Олегу в лицо и напомнить, что он один. Что пока его Волков спасал аж двоих убило, что он их защищать был должен, а не быть балластом и не тащить на тот свет без очереди. Но во рту пересохло так, что все слова только и могут, что собраться в один удар по носу кулаком, после которого Игорь сам на землю безбожно падает, хватаясь за раненую ногу. Волов стоит. Весь черный — реально в золе измазался. Только кровь из носа красная капает Игорю на лицо, будто возвращая смытую им данность на место. На глазах проступают слезы — солдата с оторванными ногами не Волков убил, и врача их тоже. — Блядь. Прости, — нелепое осознание. Драться сил больше нет, будто вообще весь запал кончился, ничего не осталось Игорь высосан весь — полностью. Еще одна капля, Олег на колени валится, там же в зарослях леса, под огромной отвесной скалой возле лагеря. Глаза у него такие же красные, только их и зубы в кривой улыбке и видно во всей этой черноте. Игорь смотрит в небо над головой, видит как на нем опять сгущаются тучи, чувствует как его футболку стискивают в кулак и как Волков голову на живот впалый роняет. Все намокает, не ясно кровь или слезы: — Я бы снова так сделал, — вместо того, чтобы оправдываться. — Умереть было бы легче, чем с этим жить, — констатация факта, но руки непослушные ползут, зарываясь в грязные волосы, вжимая в себя только сильнее, пока чувства абсолютно полярные сплетаются в тугой узел где-то в желудке. У Игоря не получается договориться с собой Волкова ненавидеть. Простить не выходит тоже, но руки вцепляются крепко до боли — теперь не выйдет и отпустить. Точка невозврата далеко позади. — Только тебе, — Волков все еще искренне верит, что так было правильно. Что иначе было нельзя. Голову поворачивает, прижавшись кожа к коже щекой, а с неба прямо ему в опухшие от слез глаза светит яркими лучами солнце. Там, за облаками, больше никто не грустит. Руки на спине сходятся, замком цепляются так, будто стоит на секунду отпустить — Игорь утечет сквозь пальцы. Впору бы лодочкой складывать и ловить, чтобы мимо не убежало, но в действительности только слезы по бокам складываются — их Олегу совсем не жалко, их он давить не торопится. Только размазывает вместе с кровью из носа, целуя в оголенный живот. Лбом с силой вжимается, чтобы тепло чувствовать. Он и добрался до сюда, кажется, только чтобы своими глазами увидеть что получилось, хотя вроде пришедший им на смену взвод еще там, на высоте сказал, что живой, что у Олега все получилось. Он смотрел на солдат не верящими глазами, пытался уличить во лжи уточняя в какую ногу ранение и что при себе у его лейтенанта было, но что бы не говорили в ответ, понимал только сильнее — с ними нельзя оставаться, нужно возвращаться назад. Санитары на него рукой быстро махнули и отпустили, Олег у них в списках не значился и объясняться за него, если по пути подорвется, пришлось бы не им. А он не подорвался, не потерялся, вышел же. Даже автомат с собой не забрал потому что идти с ним было бы слишком тяжело. Только пистолет Громом подаренный на ремне побрякивал иногда. — Я в мыслях похоронил тебя уже. И себя. Нас обоих, веришь, нет? — поток речи абсолютно бессвязный. Слезы двумя ручейками вымыли грязь с лица. Олег только теперь замечает оборванную на месте ранения штанину и толстым слоем перекрытую бинтом рану без выходного отверстия. — Кость пробило, да? — поднимается, обнимая ладонями оголенное колено. А у самого горизонт в глазах пляшет толи от потери крови после ранения, то ли от усталости, то ли просто от счастья, но все это кажется решительно не важным теперь. — Значит мы теперь вместе в Моздок, понимаешь? — а в голове как заевшая пластинка «надо только до вертушки дожить». Они здесь как на минном поле, никакого тыла. — Вместе? — Игорь только теперь отлипает от неба, переводит взгляд на Волкова, силясь через черноту сажи на том рассмотреть хоть что-то. Ноги на месте, пальцев, что весьма ожидаемо, все еще нет. В таком ярком свете ему приходится щуриться, чтобы разглядеть как одежда плешивит пятнами и как из куртки в месте разрыва торчит обуглившийся и почерневший синтепон. Тогда уже становится ясно, почему весь силуэт на бок слегка кренился и от чего Олег теперь в его колено так отчаянно упирается рукой. — Насквозь прошла, — слабое оправдание. У Игоря в ушах звенит данное им обещание: «Он из-за тебя на вертушку не полез. Смотри теперь не проеби», — он и с этим едва ли справился, не то чтобы на себя управление целым взводом взять. Только и выходит, что носом шмыгнуть, чтобы сопли совсем позорно не начали течь. — Тебе надо в лагерь, к медикам, — Игорь локтями в землю упирается, чтобы встать, зубы сжимает с силой — ну что за проклятие, Волков же как-то с ранением по лесу шел, у него значит тоже подняться получится. Но Олег на опережение действует, сам сверху валится, лбом до боли ударяет под сердцем в грудь: — Меня подлатали уже, — сообщает. — Мы пойдем, дай только чуть-чуть передохнуть, — ноги теперь совсем уже не слушаются, руки и того хуже, все чего хочется, так это ухом к грудине прижаться, чувствовать как под ребрами колотится сердце лучшей мелодией, что он за всю свою жизнь только слышал. — Ладно, — соглашается Игорь, голову обратно в глину и мох роняет, гладит рукой по напряженной спине. — Значит вместе в Моздок, а оттуда домой, — ему теперь почему-то казалось, что раз война одна на двоих была, то и дом теперь непременно тоже. — Я так боялся, что письмо придется теперь переписывать, — говорит в бескрайнюю пустоту над головой. Игорю еще никогда не было так страшно, как в эти сутки, что он остался один. Ночь накрывает лес тяжёлым одеялом, точно в детстве, когда мама за края схватив подкидывала, и то падало на тебя пуховое, а потом ещё секунд двадцать оседало вниз, выдавливая остатки воздуха и обволакивая с головой. Темнота эта казалась такой же неподъемной теперь, а воздух таким густым, что ворочаться с бока на бок выходило с трудом. Игорь не выдерживает где-то на втором часу своего внеурочного дежурства, придвигается чуть ближе, вынырнув из спального мешка почти уже на половину. Нагло, но тактически безупречно подползает к чужому спальнику и руку закидывает, приминая ладошкой тёмные волосы на груди. — У тебя жар, — в ответ недовольное бормотание. Игорь готов был поспорить, что это Волков холодный как труп, но уснуть отчасти потому и не выходило, что стоило только глаза закрыть, начинались вертолеты и едва уловимая тошнота подступала к горлу. — Я сейчас, — обещает, шурша и выбираясь из кокона своего на воздух. Далеко Олег не уходит, только роется в аптечке в рюкзаке доставая антибиотики и какую-то мазь на их же основе, которую ему самому сразу после операции ещё на консервном заводе всунули. Как не странно его самого инфекция обошла стороной, может просто дождь сразу всё вымыл, а может опять везение, хотя вся левая половина груди и была до сих пор словно онемевшей от укола. После промедола заставить себя двигаться вообще задачей было не простой. Таблетки Игорь глотает не запивая, воду отчаянно приходилось экономить теперь. Волков хоть и пытался отмыться, смочив какую-то тряпку в образовавшейся после дождя луже, в итоге казалось только ровным слоем размазать всё сумел — впору называть это автозагаром. Олег пару таблеток закидывает в рот следом, для профилактики — они разве что кулаками не чокнулись и не зачитали тост. Скручивает зубами крышку с тюбика и сам же плюётся от горечи левомеколи, вытирая пот тыльной стороной руки. На колени перед Игорем становится и сам же командует: — Ногу давай. В медицине Волков понимал не многим больше, чем в балете, но думал, что хуже стать уж точно не должно, глядя как Игорь уже полностью из своего кокона выползший, убеждается в том, что выше колена новые форменные штаны закатать не получится и вытаскивает из брюк и без того расстегнутый ремень. Движения выглядят пьяными и нечёткими, но в этом не находится абсолютно никакой романтики, только где-то глубоко под рёбрами тревожность клокотать начинает. Волков меж раздвинутых в стороны ног садится, растирает мазь между ладошек, греет, плавит собственным теплом, прежде чем оголенной кожи коснуться. Начинает издалека, едва ли не от самого колена, продвигаясь понемногу ближе к месту ранения и отпрыгивая на пару движений назад, когда Игорь вдруг шипеть начинает. Красноты кожи Олег в такой темноте видеть не может, но ощущает физически как вокруг огнестрела всё опухло. И, кажется, легче себе самому нож в горло воткнуть, чем пальцами пройтись по этому минному полю. — Все путëм, — Игорь храбрится, не только его, ещё и себя убеждает. Остаться без ноги от того, что вовремя зубы сжать не сумел, ему отчаянно не хочется. Хотя ощущение такое, будто касаются не руками, а сразу раскалённым утюгом. Гром тогда глаза зажмурить решает, решив что хотя бы от психосоматической боли сможет избавиться. — Давай, — требует, но вместо пальцев чувствует чуть выше места ранения укол. — Кетофрил, — Олег запоздало поясняет, чего-то повнушительнее у него в аптечке давно не осталось, но лучше это, чем вообще ничего. Кетофрил, в отличие от промедола, далеко не сразу действует, минут двадцать нужно, не меньше. Волков пальцем стирает капельку крови выступившую после укола, сам же слизывает на автомате. Потом только соображает, что сделал и наредкость честно улыбается: — Я когда готовить учился и резался, мне бабушка всегда говорила кубик сахара к ранке приложить и съесть его потом, чтобы от потери крови плохо не стало и ее количество в организме прежним сохранить, — сейчас то он понимал, что в самом кубике сахара смысла было больше чем в крови, но привычка слизывать её от этого не исчезла совсем никуда. — Но это была моя, — Игорь мычит наигранно протестующе. Смотрит, как Волков по карманам разгрузки роется, доставая из внутреннего прилипшую к фантику карамельную конфету — ещё в деревне старика чеченца успел обобрать. Уколы он ставил отвратительно плохо, наверное поэтому на внутренней поверхности бедра выступила ещё одна. Волков теперь к ней конфету липкую прикладывает, размазывает по полупрозрачной карамели и Игорю протягивает. От ощущения излишне горячих губ на кончиках пальцев словно начинает искрить электричество. Олег трогает липкое бедро пальцами, смотрит на пустую бутылку из-под воды и решает, что есть даже лучше способ собственную шалость нейтрализовать. Язык проходится по месту преступления плотно и медленно, Игорь теперь шипит совсем по-другому, хотя препарат ещё в полной мере действовать начать не успел. Олег отчего-то уверен, что именно так звучит одобрение, поэтому аккуратно границы дозволеного прощупывает, сминая губами кожу и чувствуя как пружинистые волоски до желания чихнуть щекотят нос. Он, чтобы порыв этот удержать, носом в бедро с силой вжимается, вдыхает запах пота густой и солёный, по голени гладит рукой, а ощущение такое, что он не кому-то — себе этим приятно делает. Мурашки по коже бегут от контраста горячей кожи и прохладного ночного воздуха: — Тебе бы ещё от жара что-нибудь, — резюмирует, отрываясь наконец от бедра и смотря на лицо. А у Игоря щеки красные настолько, что даже в свете одной лишь Луны заметно, горят как бенгальские огоньки, так что и на радужку блики отсвечивают, пляшут задорно, переливаются. Олег тянется ладонь на лоб положить, убедиться, что пациент скорее жив, чем мёртв, но не дотягивается — Игорь к руке щекой льнет, гладится, целует в ладошку. Волкову кажется, что ещё немного и ему самому пригодится тонометр, градусник, машина реанимации — слишком приятно и хорошо. Губы обрубленных пальцев касаются — Олег там почти не чувствует уже, просто в голове отражает как факт. Факт такой, что с лихвой окупает всю горечь от мази на губах. Он раскрывает рот и явно хочет сказать что-то важное, но мысль теряется между поцелуями — у Олега никак не выходит окончательно её сформировать. Куда проще руку наконец уронить, дать сползти ей по груди до талии, и забравшись под футболу с силой обнять лбом куда-то в пах упираясь. — Легче стало? — в низ живота бормочет, усилием воли вспомнив с чего вообще начинал. — Если потом подуешь, то точно станет, — Игорь хохочет так громко, что почти удивительно что по ним никто не начал вести обстрел, а во взгляде кроме забавы детской и страха как перед походом к стоматологу, всё равно какое-то любопытство сквозит. — Или! — Игорь руку вперёд вытягивает, хватая чужую ладонь с уже выдавленной горкой крема и сам, своим пальцем по кругу размазывает, щекотно и очень смешно. — У сороки боли, у вороны боли, а у серого волчика заживи, — манëвр ни к чему путному не приводит. Хохотать до боли в животе Олег не начинает, и во взгляде не исчезает какая-то взрослая и серьёзная нотка. Чувства опасности от этого нет, скорее лёгкий внутренний дискомфорт, как когда в обувь не по размеру пробуешь втиснуться. — Хорошо, — соглашается он, размазывает по бедру осторожно, а Игорю кажется, что кожу мелкими иголками колют, царапают и стоит только немного сменить направление, дыхание сводит так, что становится не хорошо совсем — плохо. Кровь приливает к коже, делая её под ладонью красной как раскалённая кочерга. Она вообще не только к месту прикосновений приливает, вынуждая губы поджимать и отводить куда-то в сторону взгляд, будто стоящий рядом булыжник может быть интереснее, чем Волков который сосредоточено гладит его между ног. Тот и сам дышит тяжело, с места на место переваливается, пока вовсе руку поперёк паха не кладёт и не одергивает почти с испугом, так, будто того что есть, быть никак не должно. — Значит не так уж и больно, — следует с неловким смешком вывод. Игорь на пробу ногой шевелит и действительно не чувствует почти ничего — значит укол успел уже подействовать. — Спасибо, — мысленно заканчивает всю эту ставшую неловкой процедуру, но не прогоняет — ждёт и не двигается, словно опытный в том, как верно в болоте тонуть, понимает, что стоит на встречу дернуться и разом всего засосëт туда. — Не всё ещё, — Олег, словно обещание давал, слегка наклоняется. Губы трубочкой складывает и дует на покрасневшую и опухшую кожу, гладя по другому бедру рукой так мягко, что только и хочется упасть и растечься по всей окрестности. Игорь примерно это и делает, перестаёт упираться руками и на спину обратно валится, когда вместо того, чтобы дуть, губы касаются горькой от мази кожи, а ладонь с бёдра переходит на пах, всё ещё с осторожностью, но уже без былого испуга. Это всё ощущается слишком странно то ли от того, что рука чужая, то ли от того, что они под открытым небом лежат, то ли от того, что оба бёдра липкие и каждый порыв ветра вызывает мурашки и пощипывает холодком. То, что стыдно здесь ему одному, ощущается колкой несправедливостью, Игорь только за этим и тянется к пряжке чужого ремня молчаливо и готов поклясться, что у них идёт соревнование в наглости, когда Олег в отместку вниз тянет резинку трусов. Только и хочется, что к маме под юбку и крикнуть «он первый начал», но мама, даже приëмная, слишком сейчас далеко. Грому разбираться самому приходится, на ходу, делая вид что он понимает что делает, разрываясь между попытками стащить прочь штаны и задрать футболку и в итоге не справляясь успешно ни с тем ни с другим и нарываясь только на приглушённый стон, не удовольствия — боли. — Прости, — ладони лицо обрамляют, так чтобы глаза в глаза, чтобы Олег понимал и полностью мог прочувствовать, что он не со зла, а случайно. И тут же лезть целовать, опускаясь с лица на шею и рану зашитую зализывая как самый верный и домашний пëс, пока семь пальцев сжимают бока и царапают спину. Игорь чувствует каждый. Он вообще слишком много чувствует, настолько, что кажется ещё немного, переполнится напрочь, и эмоции начнут сочиться из всех щелей, даже глаза влажными становятся и мокнут ресницы, хотя по щекам и не катятся слезы. Футболка остаётся нелепым комком ткани лежать на земле. Это ему здесь жарко — у Олега мигом кожа от холода покрывается мурашками и тёмные волоски дыбом встают. Гром пытается его в ладошки взять всего и сразу, чтобы согреть, но площади соприкосновения получается откровенно мало, приходится дыханием греть грудину и руками теперь по спине, опускаясь немного ниже, когда Олег, помогая, сам расстегивает и приспускает штаны. Красиво. На него, на такого, смотришь как на дикого зверя в зоопарке, с пометкой из рук не кормить, и через решётку тянешься от того, что безумно хочется, на свой страх и риск, боясь больше, что охранники прибегут, чем то, что руку оттяпает — у Олега шершавый язык. На нём чувствуется привкус табака несмотря на то, что Игорь со времени встречи не видел у него в руках сигареты. Видимо въелся уже намертво, кури-не кури. Руки сами собой сползают со спины на живот и бёдра. Игорь мысленно ставит себе на уровне чужой груди ограничительную черту, ниже можно не бояться, там ничего кроме пары синяков и ссадин, ниже можно безответственно гладить и с силой сжимать потому что в поцелуях кончается воздух и темнеет в глазах. Безбожно страшно от того, что вдалеке, где-то в самой глуши горного леса, что-то хлопает и копоть столбом в небо идёт и хорошо что взрыв этот не убивает, не обжигает, лишь служит оглушительным поводом поднявшегося на звук с места Волкова вокруг бёдер руками крепко так обхватить, и смотреть снизу вверх, ждать пока не отпустит, пока сердце не выровняет ритм. Потом уже, когда ладонь будет гладить прижав к паху щекой, на секунду отлипнуть, решительно стягивая бельё вниз, чтобы точно так же прижаться под тихий вздох, но уже кожа к коже, из любопытства мазнув языком: — Солёный, — Игорь даже немного морщится, потому что странно, но всё равно проводит ещё. Справедливость кажется восстановленной, когда Олег собираясь что-то сказать икает, и его щеки и уши становятся в той же степени красными, как и у Игоря самого. Он тогда, видимо, вспоминает о такой вещи как сострадание, и вместо того чтобы мучить, начинает просто гладить рукой, со временем всё же смыкая по окружности пальцы, а сам всё так же вверх смотрит, откинув голову и прижав к низу живота колючий слегка подбородок. Пальцы путают волосы, сжимая до лёгкой боли, когда где-то за спиной опять звучит взрыв. Это Игорь видит откуда дым столбами идёт, только он сейчас может человеку, замершему как статуя объяснить: — Это далеко. Дальше, чем мы зашли, — Волков еле заметно кивает в ответ головой, обратно наконец опускается, целует куда-то в коленку и смотрит так долго, что будь это в других обстоятельствах Игорь бы непременно решил, что ему кто-то нарисовал усы. Он, честно говоря, и сейчас так думает, трет под носом рукой и щуря в глаза всматривается, но ни крови не видит, ни чернил — ничего. Чувствует только, как Волков ногу его слегка отодвигает в сторону. — Можно? — вопрос в тишине ночи звучит оглушительно. Олегу самому трудно поверить, что ему так много времени понадобилось чтобы в слово сложить пять букв, ещё труднее в то, что согласие в ответ он получает незамедлительно, будто вообще не для Игоря спрашивал, для себя. Он и сам себе разрешает. Наклоняется, кончиком носа ведёт на пробу до уздечки, целует только потом, невинно и нежно, слегка приподняв пальцами, языком вдоль головки мажет, слизывая выступавшую капельку смазки с уретры и морща нос презабавно: — Солёный, — подтверждает Олег. Обхватывает губами под головкой и почти сразу давится, начиная кашлять так, что можно как по мишени стрелять. Там, в лесу, далеко, ещё один взрыв слышится, но Волков не видит, что клубы дыма почти с самой вершины горы идут. Ему только и видно как слезы градом на чужой живот падают и стекают по ложбине в пупок. Он не хотел шуметь, не хотел обоих их опасности подвергать, теперь он рыдает беззвучно, стиснув Игоря в объятьях почти до хруста костей. Горячие от жара ладони гладят по голове: — Это далеко. Наверное на 444ой, — повторяет Игорь. У него и у самого одинокая слеза из глаза скатывается, неприятно заливаясь в ушную раковину, но он всё равно говорит не останавливаясь: — Это далеко, и будет ещё дальше. Мы скоро поедем домой.