Красивый, бесишь меня

звезды лучше видны с крыши, полезай и проверь сам. ты так ждал этот знак свыше, но отметил его как спам.

Арсений впервые встречает Антона в середине мая — уже после праздников. Он появляется из ниоткуда, будто из воздуха выплывает — и встраивается в жизнь плотно, как единственный недостающий винтик в икеевском стуле. Хотя на самом деле Антон не недостающий винтик, а тот, что кинули в коробку по ошибке, и вообще, он не от стула, а от шкафа или стола: вроде полезный, но не сейчас и не здесь. Он помнит все: по-летнему удушающий жаркий воздух, желтушные стены аудитории, будто вышедшие из Раскольниковского кошмара, и тюльпаны, везде тюльпаны — ими засаживают всю территорию института, и Арс незаметно для себя привыкает, готовится видеть цветы с мая по июль. В своих фантазиях он уже ходит на лекции с ноутбуком, как взрослый, хотя ноутбук обещают купить только за хорошо сданные экзамены, и то, если мама накопит с премий. Арсений раз в неделю обновляет сайт «Эльдорадо» в ожидании скидок и раз в час заходит на «РешуЕГЭ», чтобы выбить очередной вариант. На подготовительные он ходит с сентября, по вторникам и четвергам. После школы ныряет в подземку в Выхино, выходит на Тверской, и за это время успевает перечитать пару глав чего-то из школьной программы. Книги меняет по кругу — от «Слова о полку» до «Мастера и Маргариты» и обратно, а в перерывах учит стихи на каждое направление. И курсы, эти чертовы курсы, где они полощут каждого автора, добираются до мельчайших деталек чужой биографии. Арсению мир тогда резко начинает казаться безрадостным: как жить, когда в каждом веке — то революция, то война, то философские пароходы? Антон появляется так сильно под конец, что это заранее кажется неуместным, и Арсению это не нравится: он не любит тех, кто без смазки в последнюю дырку влезет. У них уже розданы книги, пройдена большая часть программы; остается только торопливо прорешивать один за одним варианты и устраивать блиц по сравнению лирики. И компания складывается, пусть Арсений в нее и не входит — ему удобнее сидеть в наушниках в углу, но он и не какой-нибудь изгой — и потусить может, и пива выпить за гаражами. Однажды Эд даже вытаскивает его на чью-то квартиру, где они благополучно ломают шкаф, всю ночь ссорятся с соседями и выносят крохотными совочками стекло. Так или иначе, для Антона объективно нет места. Но это в теории, а на практике — справедливости не существует, мир жесток и все такое. И Антон встраивается в Арсов мир самым неудачным образом — садится за пустующую первую парту, загораживая обзор, и раздражает неумением держаться прямо: то сложится буквой «зю», то закинет ноги на соседний стул, оботрет подошвами стену. А преподаватель, вечно серьезный, вдруг смеется, обзывает его каланчой — и не делает больше ничего. Арсению эта назойливая шпала не нравится совершенно. Они не общаются даже — не о чем и незачем; но Арсений не может не наблюдать, замечает, какой Антон странный — с последним «айфоном» и сумкой «прада», которую можно найти на официальном сайте с пятизначным ценником под фото, — но в раздолбанных кедах, с единственной тетрадкой и самыми дешевыми сигаретами, которые тот курит под окнами аудитории, не боясь ни выговоров, ни штрафов. Арсений узнает в нем человека той породы, о которой мама говорит, что они в жопу поцелованные, им все сходит с рук. Антон, кажется, старается даже: не опаздывает больше, тормозит под дверью аудитории всегда за пятнадцать минут до начала, но это бесит только сильнее. Ровно в это время там появляется и сам Арс. Они сидят на единственной скамейке, но на разных краях — будто магниты с одинаковыми полюсами. Арсений и сам не замечает, как съезжает вбок и упирается носками в противоположную стену. — Я что, прокаженный какой-то? — спрашивает Антон в один из дней, и тон у него такой, будто, ну, накипело. — Ты когда меня видишь… Спрашивает — и дергает за кольцо на пивной банке. Потрясающе. — Много чести, — бурчит Арсений — и показательно ныряет в телефон. Они не враждуют, нет, и внешне ситуация не меняется. Скамейка одна, парты — рядом, один общий друг в придачу. Эд действительно пытается усидеть на всех возможных стульях, или, как он это называет, заводит социальные связи — дружит с этой группой, с соседней и еще с теми, странными, из математического класса: «все равно в одном котле вариться будем, чего тупить?». Арсений думает, что готов тратить мизерный ресурс только на тех, кто уже поступил, а не распыляться на многотысячную абитуру. Но есть Эд — и это непостижимым образом меняет все. Потому что Эд таскает их в одно кафе после курсов, Эд создает общий чат, где пытается сделать так, чтобы писал не только он, но и Антон с Арсом отвечали друг другу. И это насаждение делает свое дело — Арсению становится еще противнее. В какой-то момент он даже просит Выграновского прекратить, на что тот пожимает плечами и отваливает, так и оставаясь одиноким айсбергом в открытом океане наполовину шуточной, но все же вражды. Впрочем, непохоже, что его это так глубоко волнует. А потом — Шастун не исчезает. Не смывается в водоворот событий, но всегда остается на виду; обидно даже, потому что у Арса — с десяток людей, которых хотелось бы видеть больше. Школьных друзей, связь с которыми обрывается внезапно, но, наверное, ожидаемо; многие поступают даже в другие города, потому что в этой вашей Москве не пробьешься. Родителей, после отцовского сокращения арендующих квартиру так далеко в Подмосковье, что это уже почти Тверь. Даже самого Эда, пропадающего на тусовках чаще, чем в лекционках. Антон — господи — всегда рядом. Сначала, в сентябре еще, ходит на пары, прилежно записывает что-то, но не ручкой, конечно, а в последнем «айпаде», потом все чаще мелькает в общаге, на Арсовом этаже, хотя сам живет где-то в самом центре. Арсений не знает, где именно, но уверен, что цены там исчисляются не в десятках даже, а в сотнях миллионов. Но Антон все равно приезжает в раздолбанное общежитие, тусит за Арсовой стенкой, и Арсений не сразу понимает, что стоны оттуда совпадают со временем, когда тот остается наедине с Кридом. Арсений думает: они играют в приставку, хотя телевизора в комнате не оказывается. Арсений думает: они просто радуются победе футбольной команды или делают что-то еще такое же мужское. А однажды застает их на пожарной лестнице, курящих одну на двоих и выдыхающих дым друг другу в рот. Арсения не волнует — ни капли; ни Егоровы извинения, мол, мы, наверное, слишком шумели, ни день, когда Антон вылетает из чужой комнаты, хлопая дверью так сильно, что вибрируют стены. Милые бранятся — только тешатся, а Арс предпочитает жить своей жизнью, не размениваясь на досужие сплетни. Хотя Эд потом долго бухтит на «тех бессовестных пидорасов» и сам все чаще зависает в Кридовой комнате, чтобы к октябрю радостно заявить, что они теперь мутят. Не встречаются — мутят, и это демонстрирует отношение обоих лучше всего. Арсений тогда чувствует себя выпавшим из девятнадцатого века, когда «все эти условности и занудства» значили больше, чем ничего. Но Эд шутит все чаще, а Егор примыкает к их крохотной компании, и с этим приходится мириться. На поверку Крид оказывается даже неплохим парнем, но для Арса, привыкшего впускать в свой крохотный мир по одному человеку в год, все еще чужим. К ноябрю Арсений привыкает. Не к самому ноябрю, конечно, потому что невозможно привыкнуть к тяжелому серому небу, дождям и грязи, но он приходит в какое-то душевное равновесие — в основном потому что учеба затмевает все. Зачетная неделя оказывается так близко, что из головы вылетает и Шастун, и Эдовы интриги, и даже Егоровы стоны за стенкой — сам Арс может ебаться только с конспектами. Выграновский иногда заваливается к нему в комнату в одних трусах, так что сомнений о пункте отбытия не остается, и невзначай спрашивает, нет ли чего перекусить — и, не дождавшись ответа, сгребает охапку соленых крендельков с Арсового стола. Сессию Арсений сдает хорошо. Эд — чуть менее хорошо, но все же сдает, построив глазки преподавательнице по английскому и пообещав дедуле, ведущему старославянский, досдать несколько текстов позже. Арсений, честно, восхищается: он сам трясется, даже если скорее разбирается, чем нет, в материале, а Эд обладает суперсилой: может заболтать любого и блефовать так, что и сам в конце концов верит в собственные знания. Во второй семестр оба входят, пропахшие новым годом и домом: у Арсения это запах протопленной дровами печки, к которой он жмется в бабушкином деревенском доме на другом конце страны, у Эда — запах сидра, которым отец угощает его за то, что вот такой он большой молодец. Арсению кажется, что в странном взросложизневом мире он наконец находит баланс; по ощущениям это как кататься на одноколесном велосипеде по арене цирка — каждый раз кажется, что сейчас ебнешься, но беды до сих пор обходят его стороной. А потом случается праздник. Какой именно — Арсений не то что не помнит, даже не знает: много ли нужно студентам, чтобы закатить тусовку? Только Эдово «да пойдем выберемся на свет божий, мышь общажная» не воодушевляет, но в Арсову комнату вламывается еще и Егор, и силы становятся неравны. Пока Крид упаковывает Арса в собственную черную рубашку и зачем-то вешает на шею массивную цепь, Эд совсем не по-мужски подкрашивает глаза подводкой, той самой, что «отжал у кого-то в душе, нужно не забыть вернуть, ты не помнишь, какую она говорила комнату?». Арсений не хочет думать о том, что сказали бы на это его родители. Он не хочет даже делать выводы сам. Воистину, жизнь в стремлении столкнуть тебя с нужными людьми временами состоит из сплошных чудес. — А где мы… — начинает Арсений нерешительно, когда взятое на троих такси тормозит на набережной. Они стоят не у дома даже — у подножия дворца; взгляд скользит выше — там, в ранних весенних сумерках, врезается в небо увенчанный звездой шпиль. Грандиозно, шедевр архитектуры, и Арс, конечно, знает про эти чертовы дома — те, что «а это не МГУ?», но они ощущаются законсервированным памятником эпохи. Хотя первый этаж светится вывеской кинотеатра, дальше — какой-то ресторан, и Арсений предполагает наиболее вероятное: — Мы в кино идем? — Ага, а я специально наряжался, чтоб фильмец глянуть, — фыркает Выграновский, — всегда так делаю. — Ну ты лох, в зале не видно будет, — поддакивает Егор, смеется как-то по-детски, поправляет джинсовку. Арсений чувствует себя странно — хотя он-то как раз одет по погоде. Пуховик длинный, неудобный, в нем кажется, что ты набрал лишних десять килограмм и ходишь, как беременная пингвиниха, зато попа в тепле и бедра не мерзнут; это Эд зачем-то натягивает кожанку, Егор — джинсовое недоразумение, не доходящее даже до талии. А теперь оба вибрируют на низких частотах, перебежками заходят в широкую арку. — Да вы… — начинает Арс, и голос эхом отражается от высокого свода; он вздыхает, сдается — и идет следом. — Мы-мы, — говорит Эд, подпрыгивая на лестнице, — опаздываем. Пиздец как. — А, между делом, куда? Лестница сменяется тропинкой, та перетекает в футбольное поле — проржавевшая решетка на фоне неба выглядит сюрреалистично и чужеродно. У Арсения немеют пальцы, а Егоровы щеки, насколько можно разглядеть в свете фонарей, превращаются в два красных пятна — чисто принцесса из сказки. Эд перебирается через ограждение, едва не спотыкаясь о крохотного рыжего шпица, а Арсений не может сдержать смех, когда слышит, что шпица зовут Лазанья. Кто, ради всего святого, может назвать собаку Лазаньей? На пару минут Арсов мир сжимается до одного двора: высотка обнимает их стенами, Эд со знанием дела ищет нужный подъезд, который оказывается в другом корпусе, так что они бегут обратно — мимо шпица, заборов и стадиона. Арсений думает, что никогда прежде никому так сильно не доверял — и он не уверен, оправданно ли это, учитывая, как Эд наебывает преподавателей и обещает вахтерше вернуть потерянный еще на первое сентября ключ. Но отступать некуда: если бы и хотел, Арсений не выбрался бы из лабиринта — он ощущает себя принцем, которого выслали победить дракона, только чудовище для начала нужно найти. На втором круге Егор начинает пыхтеть, растирает промерзшие ладони, и Арс показательно громко фыркает. — Это фэшн, — говорит Крид, когда они, перепрыгивая через ступеньки, приземляются в том же углу двора, откуда и пришли. — Всегда мечтал быть тем челом, который приезжает на такси и срать хотел на погоду. — А у меня пухан в стирке, — признается Эд. — Кошка обоссала. — Так сказать, кто в вашем ОТП… — Объединенная трудовая партия? — Общая точка приема? — Да ну вас, — тянет Арсений. — Ищите уже нужную дверь. Он закатывает глаза, не развивая тему, но внутри покалывает грустная неуместность. Куда он лезет? Эд с Егором наверняка считают его другом, как и еще половина этажа — живя в общаге, невольно общаешься то с тем, то с этим, даже если просто встречаешь человека на кухне. Сложно не найти общий язык, перешучиваясь про старослав через покоцанную душевую перегородку, но Арсений все еще не такой. Пока Эд курил за гаражами, он читал фанфики по «Волчонку» и «Ганнибалу», даром что занятие для девчонок; когда Крид сосался с первым парнем в «Артеке», Арс прорешивал ЕГЭ и пытался писать стихи, но получалось, конечно, плохо. Арсений не считает себя ботаником — и студент из него не то чтобы идеальный; он все еще проваливает сроки, а на матстатистике пыжится так, что дым идет из ушей, но он старается — потому что это не школа, и иначе его выставят за дверь, а там — чемодан, вокзал, родительский дом и их же упреки, потерянный год жизни и необходимость снова проходить через приемную комиссию — та еще мясорубка. Нет, лучше переводить унылые тексты про древнюю Грецию и считать, сколько процентов учеников сдали нужное число учебников в библиотеку. «Это не с тобой не хотят дружить, а ты не даешь» — говорит как-то Арсению одноклассник, и со временем Арс понимает, что это правда: на людей нужно тратить время, которого нет. Куда проще держаться приятельских отношений, изредка выбираясь в большой мир, чем связывать себя обязательствами. Выграновский рушит эту схему уверенно — и вот Арс топчется в чужом дворе, ощущая себя пятым колесом в телеге, и поправляет шапку с помпоном. В ушах свистит еще по-зимнему холодный ветер, на столе в общаге ждет реферат, который нужно писать обязательно от руки — самое ебанутое требование в мире. — Арс, ты только не загоняйся, ладно? — говорит Егор шепотом, когда Эдовы обмороженные пальцы уже зависают над домофоном. — А почему… — Почему ты должен? — Ага. — Арсений морщится; мысль о том, что его втягивают во что-то нехорошее, кончиком ножа проходится по желудку. — Я хочу знать об этом прежде, чем войду в эту дверь? — Здесь-живет-Антон-Шастун, — выпаливает Эд одним словом. — И что? Арсений, честно, думал, что будет хуже — что-то про преступления, наркотики, непогашенный штраф, да хотя бы отчисление из института. Но Шастун давно перестает быть чем-то интересным — поначалу раздражающий, он превращается в фоновый шум, мелькающий то тут, то там, но этого уже недостаточно для сильных эмоций. — Подумал, тебе будет интересно, ты ж его терпеть не можешь. — Но не так сильно, чтобы вообще меня не звать? — поддевает Арсений. — Или хотя бы предупредить заранее? — Пропускать нельзя, — решительно заявляет Эд. — Если бы ты говорил так про старослав, у тебя реально было бы меньше проблем. — У меня и сейчас нет проблем, — парирует тот и добавляет будто бы напряженно: — Пойдем уже. Арсений думает, что за дверью его ждет то ли притон с лежащими по углам наркоманами, то ли суперпафосный у-меня-вагон-бабла-девать-уже-некуда ремонт в стиле модерн. Почему именно он — непонятно, но все дорогое ассоциируется со стеклянными стенами, окнами в пол и стерильно-белым дизайном, чтоб непонятно было, что в доме в принципе кто-то живет. Дверь распахивается — и он с порога утыкается носом в «Поцелуй» Климта; под ним — обои в мелкий зеленый рубчик, воплощение чего-то классического, «Война и мир» во вселенной дизайна интерьеров. Под ногами скрипит паркет, блестящий настолько, будто его не касалась нога человека, а голос откуда-то сверху назидательно гремит: — Разувайтесь сразу, ребят. — А то что, мамочка разозлится? — привычно-колюче фыркает Арс, встречаясь с Шастуном взглядом. Тот морщится так сильно, что хочется извиниться; гордость встает поперек горла, и этот ком не выбить даже тяжелым Антоновым вздохом — Арсения только прибивает чувством вины, но подсознание тут же язвит, мол, а сколько раз сам Шастун говорил неосторожные гадости? У них не то что один-один — хет-трики летят друг за другом, а счетчики не работают, потому что табло не вмещает число ударов. Но сейчас Антон отступает — обращает внимание на Эда, по-девчачьи клюет его в щеку и тянется обнять Крида. Арсений ощущает себя лишним — в большой полиаморной семье, где близки даже слишком: от стикеров в общий чат, где Арс появляется раз в столетие, до того факта, что все они целовались и занимались сексом друг с другом, ну, по приколу и по большой дружбе. Пальцы тянутся к переносице — поправить очки, даром что они остаются в шестом классе, а Арс давно уже носит незаметные линзы. Зато социальная неловкость на месте. Черт бы его побрал. — Не знал, что ты будешь, — говорит Антон, снова оборачиваясь к Арсу, но, видимо, только потому что они остаются наедине — Эд с Кридом на пару сворачивают в туалет и хихикают над чем-то своим; смех сменяется неуклюжим причмокиванием, а после кто-то, судя по звуку, врезается в полку — тяжелые банки сыплются на пол. Антон нахмуривается. — Эй, голуби, вы там не борзейте, а?! — кричит, но усмехается тут же и добавляет тише, склоняясь над Арсовым ухом: — Они невозможные. В широкой улыбке Арсений без труда читает истинное Антоново отношение. — В переводе с дипломатического на человеческий, ты не особенно рад меня видеть? — Я не это сказал. — Шаст поджимает губы; говорить им особенно не о чем, и он мнется на пороге, так что Арсению на секунду кажется, что его выставят вон. — Ну… ребята там, про туалет ты уже в курсе, в дальнюю комнату не ходить — родителей. Вроде все. Арс кивает, мол, понял, и проходит дальше по коридору; стены покрыты известными картинами, которые — как жаль — теряются на безвкусных обоях. По мнению Арса, как-то так и выглядит вся жизнь Шастуна: богатая, состоящая из ярких частей, но сшитая воедино уродливо, как монстр Франкенштейна, и в сухом остатке напоминающая непонятную грязь. Ничего из этого он, конечно, не говорит. — Тох, — тянет вместо этого, оборачиваясь на пороге кухни, откуда ему уже машет Заяц, и, когда Антон вопросительно мотает головой, добавляет: — Я тоже не то чтобы счастлив, если тебе интересно. Уголки Шастовых губ неожиданно дергаются, будто он пытается сдержать улыбку. — Ты про сегодня — или просто жалуешься на жизнь? Арсений предпочитает не отвечать. Он и сам толком не знает, чего ждал от этой поездки — то ли пьянки, то ли оргии со всеми вытекающими; сплошные стереотипы. Но Макс впихивает ему коктейль, намешанный на коленке из водки и «ну, всего остального, что было», Эд достает гитару, шутливо переругиваясь с Антоном, защищающим свою реликвию, и, когда они все-таки договариваются, начинает петь. Арсений думает в первую очередь про соседей, после — о том, какие же банальные они выбирают песни: «Районы-кварталы» сменяются «Батарейкой», она — «Кукушкой», и тогда уже не выдерживает сам Шаст: — Ты ж не Гагарина, чтобы сделать это нормально, — фыркает миролюбиво, толкает Эда локтем в бок, так что гитара едва не задевает стоящий в углу монитор, — так что дай сюда. — Ты, видимо, Гагарина? — огрызается тот, но инструмент передает. Арсений думает: скучно. Хочется от самого себя отмахаться, переложить ответственность на Эда или Егора: они же скакали над ним, как заботливые папаши, собирающие малыша на утренник. Говорили что-то про необходимость развеяться, про общение, про компанию, которая дает свои бонусы. Мол, высшее образование — это, в первую очередь, возможность познакомиться с теми, кто потом станет крутым и богатым, а в России на работу скорее возьмут дверцу от плиты, если она чья-то знакомая, чем тебя с красным дипломом. Но красный диплом Арсу не светит, а оценить, как квартирная пьянка повлияет на его будущий бизнес, Арсений не может. Поэтому — сидит просто, потягивая единственный за все время коктейль, куда Макс то и дело заботливо подливает водку. Напиток, поначалу сладкий настолько, что сводит скулы — с таким же успехом можно было погрызть рафинад, — становится горше и горше, темы для разговоров — более личными, и Арсений, наверное, даже может их поддержать. Мог бы. Наверное. В другой жизни — там, где о личном говорить не страшно, и люди вокруг не случайные знакомые с потока, а друзья, у которых есть право влезть в самое сердце, — вот там мог бы. Парадокс в том, что Арсений искренне считает себя открытым: да, он не пустит кого попало к себе домой, но улыбнется и радушно поболтает через забор, а там, глядишь, можно будет и сокращать дистанцию. И вовсе он не категоричный и не сноб — есть же Эд, есть Егор. И, хоть Шастун однажды заявляет, что Арс выбирает друзей по среднему баллу аттестата, оценки волнуют его в последнюю очередь. И с остальными у него хорошие отношения — не близкие, но нормальные; скажем, если ему нужно будет занять сотку на проезд или быстро стащить у кого-то таблицу по старославу, ему не откажут и не смоют тетрадки в унитаз. Ноль драмы. Необязательно ведь облизывать чьи-то десны, чтобы сказать, что у тебя с ним хорошие отношения. Но Антон. Антон, который Арсению искренне кажется не то чтобы дураком — но недалеким и ограниченным, с завышенным самомнением: побочный эффект, если ребенок рождается с золотой ложкой в жопе. И — закрытым. Совсем. Запаянным намертво, как какая-нибудь дворовая будка, на которой предупреждение: влезешь — убьет. Арсений не видит Антона в компаниях — да и не то чтобы следит. Теперь же оказывается, что Шастуна любит половина потока: ему заглядывают в рот, наперебой рассказывают тупые истории, а каждая третья реплика начинается с тягучего «…кстати, Анто-о-о-он!». Арсений упрямо думает, что дело только в деньгах, ну, логично же — кто не захочет подлизаться к главному богачу института. Дружить с богатым мальчиком — привилегия, и Арсу Антона даже жалко: настоящих друзей у него, понятно, нет — кроме, может быть, Эда, потому что Эд — умница, может любить даже дурацкого напыщенного индюка, честно и бескорыстно. Жаль, Арсений достаточно умен, чтобы сказать самому себе, что он мыслит немножко — совсем каплю — ограниченно, но недостаточно, чтобы через это перешагнуть. Когда стакан с говорящей надписью «отсюда пью только я и мои будущие жертвы» пустеет, он отмахивается от Макса, лениво вслушивается в вялотекущий диалог. Парни предсказуемо переходят на самые банальные темы: Эд рассказывает, как и когда теряет невинность. И сама история, и — особенно — исполнение похожи на сплошную шутку за триста. За ним продолжает Родригез, после — парень, чьего имени Арс не помнит, а потом Егор громко сообщает: — Когда я впервые решил потрахаться, тот поц был на пять лет старше меня… У Арсения что-то внутри трескается, рушится карточным домиком — и мерзкой пылью оседает в легких. Становится липко и гадко — будто это его выворачивают наизнанку, заставляя признаться в самом, черт возьми, сокровенном. Хотя на Арса никто не смотрит — да и на Крида тоже; не больше, чем обычно, и его история про первокурсника-гея вклинивается в ряд таких же, но — про девчонок, будто разницы в принципе не существует. Ну, Шаст склеил училку, Егор — студента, с кем не бывает. Арсений удивляется так, будто до этого не видел, что Крид с Эдом тоже не скрываются особо — не трахаются у всех на виду, но сопливо держатся за ручки, и никто не спешит назначать стрелку мерзким пидорам. Он подтягивает колени к груди, задевает Макса плечом — и тот, чертова фея-крестная, оперативно подливает чистой водки. Смешно и глупо: пока Арс переживает стремительный кризис ориентации, выслушивая, как каждый — блять, каждый! — делится историями, и те становятся все более откровенными, жизнь просто течет мимо. Обыденно. Привычно. Обидно даже. Арсений растет с мыслью, что о таком нужно помалкивать: не до паранойи, но и не разбалтывать в кругу друзей, как тебе однажды дрочили на перемене в мужском туалете — чтобы не отвечать на вопросы, как туда незаметно попала девушка, если девушки не было и в помине. Арс не то чтобы страдает — но привыкает избегать сложных тем и готовится держать оборону: никогда не знаешь, кто под маской классного парня носит липкое «я бы таких, как ты, ногами пиздил». А теперь оказывается, что можно иначе. Он обещает себе подумать об этом позже — тем более, вечер продолжается. Ничего особенного так и не происходит — народ разбивается на группки, люди болтают кто о чем, и Арс поддерживает поверхностный диалог об экзаменах, пока кухню заливает горький табачный дым. Пахнет вишней и виноградом, но даже электронки — все еще сигареты, противные, серой грязью оседающие в легких. Арсений, сидящий до этого рядом с Максом, извиняется и выходит в коридор. И мир резко становится в два раза тише. «Зря пришел», — думает он лениво, проходится вдоль стены, разглядывая разномастные картины: кто бы их ни подбирал, он точно не придерживался никакой системы. За дверью слышится болтовня — пустая, ненужная, и вопрос «зачем это все» тяготит сильнее любого дыма. Арс не удивлен, не расстроен, не восхищен — ему просто скучно: для светских бесед ему хватает и обеденного перерыва. Арсений по-шпионски заглядывает в кухню — высовывается почти по пояс, цепляясь за каждый угол просторного помещения, запоздало соображая, что светлой макушки Крида нигде не видно. Нет и Эда, а Макс перетекает уже в другую компанию, горячо рассказывает про прошлогоднюю поездку в Египет и шанс поработать аниматором. В соседнем углу еще громче обсуждают внутреннюю политику России и шутят про вечное перекладывание плитки. Арсений не знает ничего о плитке, зато отлично перекладывает ответственность: уйти не попрощавшись он не может. Причем на Шастуна ему плевать — и это, очевидно, взаимно, — а вот Выграновский выест мозг чайной ложкой, если Арс исчезнет, как Золушка, не оставив после себя даже туфельки. Антонова квартира — большая, но не бесконечная ведь; Егоровы кроссовки-говнодавы стоят поверх Эдовых, куртки висят друг на друге, как и сами ребята большую часть времени — значит, они не свалили пораньше и даже не сбежали за пивом. Зато за добавкой собирается сам Шастун — вываливается из кухни, сообщая коротко, что в магаз успеть надо, спотыкается о порожек и выглядит так, будто ему весь этот мир уже кристально понятен. Внутри Арсения поднимается даже волна жалости — дурацкая с практической точки зрения, потому что Антон таскает новенькие «Мартинсы» и почти сморкается в пятитысячные купюры, но выглядит все равно как побитая жизнью мышь. — Ты дойдешь вообще? — спрашивает зачем-то — и тут же жалеет; Антон окидывает его взглядом, красноречиво намекающим на то, что Арсений — пустое место. — Долечу, — кивает мрачно, — на крыльях любви. А че, компанию хочешь составить? Арсений по-сучьи поджимает губы. — Воздержусь. Он и сам понимает, как это выглядит — по-дурацки; с чего ему вообще захотелось спросить Шастуна о чем-то? Идет — ради бога, Арс ему не мамочка и даже не друг. Да и тащиться снова в собачий холод под ручку с захмелевшим, пахнущим пивом телом — удовольствие ниже среднего. Арсений качает головой и отворачивается; не о чем им говорить. — Ты всегда такой? — невпопад кидает Антон ему в спину, и это получается неожиданно болезненно и колюче, так что хочется даже обернуться, спросить по-человечески: какой? — Вроде милый, а внутри — говно говном. Нет, Арсений явно его переоценивает. — Хорошо, что у тебя нет такого контраста между ожиданием и реальностью, — выговаривает он и не говорит ничего больше. — Потому что я сразу обозначаю плюсы и минусы. А тебе слабо? — Иди уже. — Арсений отмахивается; что-то внутри перещелкивает, и неприятные эмоции хочется затолкать обратно в шкатулку в самой глубине подсознания. И Антон уходит. Такая же дорогая и безвкусная, как и вся квартира, дверь хлопает оглушающе громко, и Арс еще на мгновение зависает, не зная, как реагировать. Как ни старается, он не может вспомнить, чтобы Антон высказывал свое мнение напрямую — да, они подкалывают друг друга, цепляются, чаще — игнорируют напрочь; они не приятели, не друзья, не о чем вести светские разговоры. Находиться в одном пространстве с Антоном — раздражающе, тяжело, иногда неловко, зачастую — просто скучно; во взаимности Арсений уверен на все сто. А теперь в чужом тоне звенит такой тяжелый металл, что хочется по-детски спросить: а меня-то за что? И плевать, что сам упорно лупил другого лопаткой по голове. Но Арсений живет по своим принципам, а вопрос «я не мил тебе?» читает строго наоборот, так что Антоновы слова вылетают из головы почти сразу; остается скука и сожаление, что не спросил, где искать Эда, чтобы наконец сбежать с этого праздника жизни. Он вздыхает — и проходит дальше по коридору, прикладывается ухом к каждой двери, ожидая услышать приглушенные стоны. Главное — не вломиться в момент, когда можно увидеть лишнее; Арсений не считает себя вуайеристом, особенно если дело касается друзей, но знает ведь, что тусовки проходят в квартирах, где есть лишние комнаты для торопливого перепиха. Эдов голос раздается из-за последней двери, той, что Шаст называет запрещенной, и Арсений догоняет не сразу; стоит еще, вжимаясь щекой в гладкое дерево, пока с той стороны не доносится раздраженное: — Да зайдите уже, — кто-то отвечает невнятно, и Эд поясняет: — Нас точно подслушивают, и скажите спасибо, если не… Продолжения не следует, но, когда Крид распахивает все-таки дверь, на его лице отражается нескрываемое облегчение, так что Арсений выдыхает: он не виноват. Вот только он, желающий сказать, что уходит, вдруг сидит в центре кровати и пытается вникнуть в чужой диалог, потому что «ты умный, вдруг че подскажешь». Арсений не умный — даже не понимает, что происходит, так что спрашивает глупо: — Ты не знаешь, как подкатить к какой-то девушке? Горох, сидящий на широкой родительской кровати между Егором и Эдом, трагично вздыхает. — Да если бы к девушке. Там хоть обосраться не страшно, а тут… — К пацану? — Арс дожидается кивка. — Антон, кстати, в курсе, что вы здесь? — Я сказал ему, что у нас вопрос жизни и смерти, — признается Эд, — а он никогда не умел мне отказывать. — От сальной улыбки Арсению почему-то становится тошно. — Но это правда, вопрос важный, поверь. Конечно, не ты слушаешь ахи и вздохи по Серегиному крашу, но мне уже весь мозг вытрахали тем, какой он классный, и как подкатить… — Ноль осуждения в этом доме, — полушутливо отмахивается Горох. — Тебе не понять, у вас сразу все четко было. Ты нищенка, Крид — еще большая нищенка, искра, буря, безумие, а тут… Во-первых, есть охуенно огромный шанс, что он — натурал, они еще существуют, если ты успел забыть. Во-вторых… где я, а где он. — Где ты, а где он? — эхом отзывается Егор. Арсений давится смешком. Чета Выграновских — ну чисто умудренная опытом семейная пара, спасители утопающих, гениальные раздатчики советов. Если Арса они тащат дружить со всем миром, то Гороху, видимо, помогают в делах сердечных, но происходит это с той же безапелляционной горячностью — этакое причинение добра. Сережа морщится, будто отвечать не хочет, после — пожимает плечами, но все-таки говорит: — Я стремный. — Отставить, — тут же морщится Эд. — Ну не прям так, но реально… В любом случае, он не обращает на меня внимания. — Горох мнется. — Звучит так, будто я глупая сопливая девчонка, но это просто, ну… факт? Мы иногда видимся, но и все на этом. Контакта нет. — Создай контакт, — говорит Арс прежде, чем успевает подумать; он-то на место мудреца-советчика не нанимался, но три головы поворачиваются к нему резко, слушают внимательно. — Жизнь — такая штука, если хочешь контачить с кем-то — ну, сделай это? Если не делать ничего, чтобы человек остался в твоей жизни, то его унесет течением… Тяжело, конечно, рассуждать об этом, если сам оставил за спиной буквально всех школьных друзей — и ровно по той же причине. Не потому что Арсений на фоне одноклассников считает себя лохом — просто исчез повод для ежедневного диалога, и поддерживать эти связи и дальше оказалось незачем. Куда проще скучать по размытым образам, ностальгировать по годам, в которых память сглаживает острые углы, оставляя приторную сладкую начинку, чем общаться и теперь, когда каждый занят своими делами. — Как какашку по реке, — добивает Крид. — Реально, а ты пытался? — Что? — спрашивает Сережа. — Типа… писать ему? — Иногда в общем чате. Ну, когда в тему… пару раз скидывал в личку мемы. — То есть нихера, — резюмирует Эд, и это звучит грубо, но примерно так Арсений и думает на самом деле. — Исправляйся, че. — Да ну, — Горох отмахивается, и Арс его понимает: сдаться под таким напором — дело времени. Эду с Егором нужно продавать коуч-сессии или, может, воскрешать мертвых, потому что их энтузиазм поднимает даже из гроба. — Кому оно нужно? — Тебе оно нужно, — резко говорит Выграновский. — Давай телефон? — Мы в соседних комнатах, какой телефон? — И че? Это ничего не… — Эд отмахивается. — Да что я тебе говорю… Секунда — и он запускает ладонь в Сережин задний карман, достает айфон в нелепом чехле с дятлом Вуди. Арсений дергается: кажется, будто они переходят все возможные грани, но это — не его зона ответственности; у него и сил-то нет, даже желания узнавать, о ком именно идет речь — он оседает между Егором и Эдом, а те поджимают с двух сторон, будто физически притягиваются друг к другу. Если кто и должен возмущаться, так это Сережа — и Арс ждет, что он пошлет их нахер и уйдет сидеть вместе со всеми. Но Горох неожиданно ободряется, смотрит почему-то на Арсения и спрашивает: — А что написать? На мгновение спальня погружается в тишину. — Мне начинает казаться, — медленно начинает Арс, — что ты ждешь от меня ответа. — Ну, раз ты пришел, — фыркает Крид, — то из нас всех ты лучше всего шаришь, как начать диалог. Этот, — он тычет локтем в Эда, — двух слов связать не может, он ко мне подкатывал исключительно смайликами, а я в говно, поэтому плохо соображаю. Ты у нас литератор, давай, выдай что-нибудь… гениальное. Где-то здесь Арсению нужно бы отказаться. Здравый смысл, логика, желание оказаться в кроватке в трех слоях одеяла — все выглядит так, будто надо ехать домой. Но Сережин взгляд — щенячий, умоляющий, и Егор косится восторженно, а Эд подливает масла в огонь: — Реально. Что ты пришел… Это, я считаю, судьба. И много делать не надо — просто скажи, как написать так, чтобы диалог завязался. С огоньком, понимаешь? — Я даже не знаю, кому… — отмахивается Арсений, но морально он, кажется, выжат до состояния половой тряпки. — Ты сказал, этот человек с нами в одной квартире? — Сережа кивает. — Поговори лично? — Ссу, — честно признается тот. «Это не мои проблемы», — хочется сказать Арсу, но он предлагает: — Ну, напиши, как классно твой принц сегодня выглядит, что ты аж сбежал в другую комнату, чтобы… Он не заканчивает мысль — понимает, как тупо это звучит; Эд у него за плечом ржет как припадочный, но и сама ситуация нелепая и тупая, так что какой вопрос, такой, блять, и ответ. — Реально, если ты напишешь, что сбежал на него дрочить, все пойдет как по маслу, — выдает Выграновский, отсмеявшись. — Диалог завяжется — во, на десять из десяти. — Ну, блин, скажи, что у него сегодня неземная тоска в глазах, и тебе интересно узнать, что кроется глубоко в его душе. — Арсений пожимает плечами и не старается особо — переходит в режим генератора мемов. — Что ты не стал спрашивать лично, чтобы не обратить внимание остальных, но ты-то ебать какой проницательный… — В этом есть смысл. Арс смотрит на Крида так, будто видит впервые. Серьезно? Хочется крикнуть, что он, вообще-то, шутит, но как же похуй — главное, Горох кивает, признавая, что идея хороша, и печатает воодушевленно. Господи, как же они пьяны — особенно Сережа, которого размазывает маслом по бутерброду, и теперь он мечтательно жмурится, набирая текст. — Я немного переформулировал, но… — Я бы домой пошел, — говорит Арс одновременно с ним. — Я, собственно, и заглянул, чтобы сказать, что ухожу, а не… «…не влезать в ваши игры двенадцатилеток», — заканчивает он мысленно, но обижать никого не хочется. — А как мы без тебя дальше? — спрашивает Эд тихо. — Давай еще на пару сообщений. Если, конечно, будет еще пара сообщений. Арс вздыхает. — Десять минут. — Печатает! — Сережа не сводит взгляд с открытого диалога. — Спрашивает, давно ли я стал таким чувствительным, и ржет. — Арсений думает, что тоже бы ржал, если бы получил такое сообщение, еще и посреди вписки. — Говорит, что заебался, но не хочет меня грузить. — Скажи, пусть грузит, — тут же отвечает Егор. — Реально, — Сережа быстро отправляет следующее сообщение. — Пишет, что может рассказать, если я не против. Это же хорошо, да? — Ну… — Арсений потирает ладони, поднимается; занемевшие ноги отказываются его держать. — Я тут больше не нужен, да? Дальше как-нибудь сами. Взрослые уже мальчики. — Доберешься? — совершенно по-отцовски спрашивает Эд, когда Арс стоит уже на пороге. Он кивает только. Доберется — разорится на такси или глянет ближайшее метро, главное — свалить. Атмосфера здесь чуждая совершенно, и дело даже не в том, что они сидят на кровати Антоновых родителей — просто тусовки Арсу не по душе. Полупьяные разговоры и групповое сочинение сообщений-подкатов да беготня за добавкой — нет, спасибо; лучше бы посмотрел сериал. — Все нормально будет, — бросает, не вдаваясь в подробности, и спешит захлопнуть дверь, пока Сережин телефон не разразился очередным смс, на которое нужен будет ответ. — Хорошего вечера.