Красивый, бесишь меня

а жизнь не кончится завтра, она у нас будет длинной, но ты успей всё сказать мне пока мы молоды, пока мы любимы.

Антон с Сережиного сообщения не то что офигевает, но удивляется порядком — когда он идет в магазин, то ожидает списка покупок или судорожного «добавь еще пару баночек» в общей беседе ниже этого списка; вместо этого прилетает неожиданно поэтичный текст про печаль во взгляде, и на мгновение Антону кажется, что это прикол — но, с другой стороны, Горох очевидно пьян, и если он когда и начнет подкатывать, а не только стрелять глазками из дальнего угла аудитории, так это сейчас. Антон сидит на дворовой скамейке, стоящий рядом пакет призывно гремит бутылками, силы заканчиваются чертовски сильно, а мамин звонок выбивает из колеи. Язвительное «кого ты к себе таскаешь», приправленное угрозами приехать — потому что Антонина Петровна с нижнего этажа слышала шум, а «кто купил квартиру, тот за нее и отвечает, понятно тебе?». Антону непонятно: он родительские требования выполняет четко, учится хорошо, в сомнительные истории не влезает, и даже дружеские посиделки у него не перетекают во что-то незаконное. Он не трахает девиц, рискуя зачать ребенка не там и не тогда, не ворует в магазинах, даже алкоголь покупает теперь законно — но, видимо, чтобы мать осталась довольна, ему следует запереться в квартире на веки вечные. Гребаная Рапунцель в башне. Шаст чертовски сильно устает — поэтому, наверное, отвечает Сереже, а после — даже вкратце описывает ситуацию, надеясь черт знает на что — может, на понимание и поддержку, в которых он после разговора с семьей нуждается особенно сильно. Но общий чат трещит по швам от вопросов о том, где его черти носят, и Антон все-таки возвращается. Первое правило тусовок: алкоголь должен успевать вовремя. О том, что к пиву прилагается сам Шаст, народ как-то забывает: за время его отсутствия все рассасываются по кучкам, и Антон неуклюже пристраивается к одной из групп, слушая неинтересные совершенно истории, пока все наконец не собираются домой. Антон просит ребят выходить по одному, но бдительная Антонина Петровна будто случайно встречает его у дверей и на пальцах высчитывает, сколько было гостей. «Нужно переезжать», — лениво думает Антон, заранее понимая, что вряд ли сбежит в ближайшее время — нужно время, деньги, моральная готовность отбиваться от маминой гиперопеки. У Шаста по этим пунктам — ноль, сука, из трех. Родители стараются его контролировать, это правда, и первое время он даже не видит в этом проблемы. В конце концов, он — ребенок, они его любят, целуют в задницу и не отказывают в деньгах; в какой-то момент он выпрашивает совсем уж дорогие вещи — сумку «прада» с пятизначным ценником, ботинки из кожи молодых тюленят и ноутбук дороже трехсот тысяч. Не то чтобы ему нужно — просто кажется, что все эти «мы мало общаемся, но работаем ради тебя» нужно как-то оправдать. Потом начинаются ссоры — и деньги то исчезают, то появляются, зато напрочь исчезает базовое ощущение безопасности. Антон выпрашивает квартиру в период затишья — когда ведет себя «как положено хорошему мальчику», отец соглашается, что вложение в недвижимость — самое выгодное. Мамино условие — чтобы там была для них спальня, куда всегда можно приехать, Антон выполняет легко, но всякий раз, когда тонкие матушкины каблуки стучат по элитному паркету, сжимается в комок и мечтает перестать существовать. Стен высотки отчаянно не хватает, чтобы он почувствовал себя защищенным. Парадокс, наверное, в том, что сила действия равна силе противодействия: чем туже затягивается ошейник на Антоновой шее — тем сильнее хочется рваться вперед, высунув язык, плюясь до хрипа, выплевывая легкие. И Антон рвется — после экзаменов уходит в отрыв, соглашаясь на каждую законную и не очень тусовку. Клубы сменяют друг друга, Эд таскает его на квартиры, где пацан, которому едва исполняется восемнадцать, напивается до состояния нестояния и блюет в обшарпанные проржавевшие унитазы. К августу отец просит его одуматься, и Шаст не то чтобы слушается — ему самому надоедает. Вся его жизнь превращается в звук из тиктока, который «мне так понравилось, как ты пытался изгонять меня» — он прикидывается крутым, но песни под гитару оказываются ближе, чем алкотрипы, а приехать в гости на пирожки он соглашается быстрее, чем попробовать траву. Траву, к слову, пробовать не хочется совершенно — если где-то есть грань между бунтарством и неиллюзорным моральным падением, то для Антона она пролегает там, пусть даже «это не вреднее бухла твоего, Тох, ну че ты как сопля». Жизнь устаканивается — насколько это вообще возможно, — а родители удовлетворяются тем, что он сдает сессию и сохраняет стипендию, будто эти две тысячи коренным образом повлияют на его будущее. Зато его почти не тыкают филфаком, который «вообще для баб», и, ладно, Шаст готов потерпеть; кроме букв он не умеет, кажется, ничего.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Антон Шастун Нет ничего более ублюдочного, чем когда приходишь к папаше бизнесмену и говоришь ему, что хочешь написать книгу Это сообщение он отправляет Сереже уже на следующий день — черт знает зачем, просто оказывается вдруг, что поговорить больше не с кем. Тот молчит час, другой, третий; сообщение висит в пустоте диалога, отмеченное двумя галочками, и это неожиданно обидно. Смешно — он не настолько нежная фиалка, чтобы обижаться на игнор после одного диалога, где оба, очевидно, были пьяны; и все-таки молчание Гороха, накануне расспрашивающего его обо всем на свете, необъяснимо царапает что-то внутри. Не сердце — самолюбие; Антон привыкает к влюбленным взглядам и эгоистично думает, что можно бы поразвлечься. Возможно, Горох считает так тоже. Возможно, разговоры о семейных проблемах не входят в программу отношений без обязательств, а подпускать других ближе положенного — просто не Сережин конек. Антон лениво шляется по институту, перекусывает в общей столовой, потому что лень дойти даже до «Макдональдса», и кое-как высиживает античку: Рим нравится ему меньше, чем Греция из прошлого семестра. Сообщение приходит внезапно — и оказывается глотком свежего воздуха. Не из-за Сережи; на третий час лекции даже биография Сталина покажется увлекательным чтивом. Сергей Горох Ты хочешь написать книгу???????? Антон улыбается. Антон Шастун А ты не хочешь писать реферат? Антон Шастун Или чем ты там занимаешься? Сергей Горох Ты не можешь меня осуждать Сергей Горох Катулл тоже не писал бы свои стишки, если бы знал, как до них будут доебываться Сергей Горох Так что там по книге? Шаст морщится; минутка откровений у него проходит, и он жалеет, что так запросто говорит о своей мечте. Хочется перевести в шутку — чтобы не было так неловко, но гребаный эффект случайного попутчика так и выжимает из него по букве. Выжать получается всего две — он колеблется, но отправляет короткое «да», на что Горох отвечает россыпью смайлов. Черт знает что это значит — Антон не спрашивает. Подсознание предательски накручивает разные смыслы: Сережа считает его слишком глупым для книги; слишком ленивым; слишком «слишком», чтобы даже обсуждать это. Антон знает, что со стороны похож на веселого раздолбая, и это не баг, а фича — удобно, когда никто не лезет глубже, вот только и западают на него те, кого манит веселый образ. Антон Шастун Да это я так Антон Шастун Может, если только рекламную листовку Сережа, в жизни не отличающийся деликатностью, сейчас, видимо, понимает — перескакивает на другую тему, накидывая один за одним каламбуры про римскую литературу. Антон хихикает в ладонь, разгоняет глупые шутки — в борьбе с унылыми лекциями все средства хороши. Они перекидываются колкостями, пока батарейка у обоих не иссякает, и в чате повисает тишина. Не тяжелая и обязывающая — просто диалог сходит на нет, и Антон не планирует рваться на британский флаг, чтобы это изменить. За одной парой проходит вторая — они дружно переваливаются из аудитории в аудиторию, — и Шаст устает настолько, что не бежит даже за Эдом, который, впрочем, почти сразу приклеивается к Попову — они уносятся вдаль, как прекрасный принц и его конь. Конь, конечно, Арсений — тупой, но верный, с непробиваемым оптимизмом, даже симпатичный — улыбается, но траву топчет и иногда срет под дверь. Антон в этой метафоре отнюдь не конник. Он и так достаточно терпит Арсения в своем инфополе — и раздражает он с каждым днем все сильнее. Сначала — показательной правильностью, после — мудреностью; каждое Арсово слово приходится обдумывать, выуживая отсылки к той части поп-культуры, которой Антон не касается даже — не потому что тупее, просто не погружается в артхаус. А Арсений, кажется, знает все, и это бесит — не то что он гений, а что притворяется таковым; в Антоновом детстве про таких говорили просто: выебывается. Потом, правда, его семья значительно поднялась в доходе, они переехали от окраины к центру, как у Сплина, и, по мнению бывших соседей и дворовых мальчишек, с которыми Шаст проводил детство, начали выебываться тоже, но это уже детали. А еще тех мальчишек давно нет в Антоновой жизни, а Арсений — есть, и он весь — сплошной острый угол, которого хочется избегать, но все равно иногда бьешься мизинцем. Тот самый неудобный стул из «Макдональдса», чтобы не засиживались гости. Перегоревшая лампочка в туалете в пять утра. Рукав, который неудобно топорщится в узком, но плотном пуховике. Концентрация мелких неприятностей, которые могут испортить день. И Арсений портит — колкими замечаниями, шутками, тем, как выдергивает стул, куда Шаст собирается сесть. Последнее становится их личным приколом еще на подготовительных, и Антона тогда потряхивает от возмущения: ради бога, Арсению же не шесть лет. Со временем Антон понимает, что ему — ноль. К неприятностям привыкаешь — так думает Шаст и смиряется с присутствием этого человека, даже пытается быть милым, тем более, у Эда есть какая-то идея фикс: все его друзья должны общаться между собой. Или не общаться, но хотя бы не драться до вырванных клоков волос и не показывать средние пальцы друг другу в спину. Антон не показывает — с тех пор, как Крид однажды жалуется на него Эду, и они оба отчитывают его, как два взволнованных папаши. Но сказать, что становится сильно легче… Нет, наверное, нет; хотя Антон учится Арсения избегать — как сейчас, когда демонстративно усаживается в другой конец аудитории, даром что длинные ноги не вписываются в узкий последний ряд. Красные, почти театральные кресла, манящие с главной страницы институтского сайта, на поверку оказываются неудобными, нормально писать негде, но Антон и не собирается: вся его деятельность сводится к громкому «я здесь» на перекличке, а после он устало проматывает одну за одной группу ВКонтакте, где никто уже не сидит. Кажется, вся его жизнь состоит из попыток куда-то успеть, будь то учеба, работа или мифическое благосостояние. Матушка любит это слово, «благосостояние», хотя Антон думает, что в их семье от нее не зависело практически ничего. Он любит маму, честно, но как-то извращенно, лучше — издалека, вопреки искрящему между ними непониманию и претензиям; хвастовство и желание присвоить отцовские достижения он любит куда меньше. И это, наверное, нечестно — сидеть на всем готовом и плеваться так, будто последний хуй без соли доедаешь, но Антону все чаще кажется, что деньги у них появляются вместо душевности, и поэтому берет, что дают — отличная компенсация. Вот только матушкино «ты должен вырасти сам» вызывает нервный тик — потому что куда дальше? Чтобы превзойти социальный скачок их семьи, Антону придется стать новым Биллом Гейтсом. Филфак — даже московский — не приближает его к этому ни капли. Чем дальше в лес, тем сильнее зудит внутри ощущение «не того» — хочется снова отвечать на вопросы о том, кем ты станешь, когда вырастешь, понимая, что до этого момента еще лет десять. Сейчас Антон несется в поезде с отказавшими тормозами, при этом пытаясь выглядеть спокойным, распивая чай в вагоне-ресторане, прекрасно зная, что рельсы на маршруте переломаны, а колеса уже искрят. Должно быть, поэтому и бунтует — хотя ощущает себя ребенком, стучащим кулаками по кроватке, чтоб выпустили погулять. Антон себя отпускает сам. Он не сопротивляется, когда Эд вылавливает его в курилке, протаскивает мимо стоящей неподалеку чебуречной, где привычный контингент смешивается с прилежными институтскими мальчиками-зайчиками. Некоторые из них выглядят раздражающе даже по Антоновым меркам — в рубашках и пиджаках, с блестящими лаковыми ботинками. Будто им не сказали, что учиться в доме Герцена — не то же самое, что приходить в дом, где Герцен живет. — Судя по виду, ты заебался, — говорит Выграновский, когда они тащатся вдоль площади; закрытые на зиму фонтаны выглядят уныло и серо. — Не хочешь отдохнуть? — У меня еще пара, — Антон морщится. — Античка. — У нас буквально одни пары. — Тогда зачем ты спрашиваешь? Антон замолкает; он уже все для себя решил. В рюкзаке гремят кольцами две общие тетради, которые он меняет хаотично, больше переставляя блоки из одной в другую, чем действительно составляя конспект, и разряженный «айпад», валяющийся бесполезным кирпичом. Там же — ключ от Егоровой комнаты, постоянный пропуск, студак и паспорт, и, если бы кто-то проводил обыск, наверняка решил бы, что Шаст — прилежный студент, но сейчас институт заебывает неимоверно. Пыльные аудитории, бесконечные тягомотные лекции, унылый бубнеж и потертые бархатные кресла. Он пожимает плечами и позволяет себя увести. Потому что так проще — сделать вид, что все решается не тобой, но за тебя; выкинуть к хренам совесть. Антон уже не школьник — классный руководитель элитного, мать его, лицея, не позвонит его маме, чтобы нажаловаться на прогулы. А сессия — она будто в следующем веке, и сейчас Антон ощущает себя всесильным. Сдаст, конечно; где договорится, где занесет нужную сумму, где-то подучит, где-то заболтает препода — и пожалуйста, даже стипендию получить можно. На кой черт она, правда, нужна. Учеба остается позади. Эд тащит его сначала в подземку, и длинные переходы Тверской кажутся бесконечными; после — на кольцевую, где они ныряют в один из десятка неприметных клубов. Вокруг сгущаются клубы дыма, где-то, кажется, мяукает кошка — у Антона больше вопросов, чем ответов, но он молчит. Плюхается за барную стойку, где девчонка, выглядящая на пять лет, разливает пиво по высоким фигурным бокалам. — Вы их с кубка России спиздили? — спрашивает, потому что язык работает вперед мозга, и девчонка фыркает ему в ответ. — Заказывать будете? Антон пожимает плечами: он так глубоко не думал. — Ну, тоже пиво тогда. Вот это же. Эд, с которым они саркастично-смешливо переговариваются всю дорогу до клуба, перекрикивая шум в метро и грохот трамваев на перекрестках, сейчас испаряется куда-то, и Шаст действует по принципу ребенка: сиди на месте — тебя найдут. Тем более, делать ему особенно нечего, и остается только уронить рюкзак под стойку, оставив только паспорт, который так никто и не спрашивает, и с шумом отхлебнуть тяжелую пенную шапку. Выграновского нет — но Антон, зная его, готовится к худшему; это может быть как «давай потусим вместе», так и «сейчас мы едем захватывать деревню под Новгородом» — зависит только от степени Эдовой ебанутости, а та определяется рандомайзером на весь следующий день, как бот в Телеграме, который измеряет размер члена. Он выуживает телефон из кармана, и тот предупреждающе мигает: вот-вот сядет аккумулятор. Память услужливо подсовывает момент, когда он бросает переносную зарядку на кухонном столе, чтобы забрать перед выходом, но так и уносится, едва успевая закрыть за собой дверь. Зачем и нахуя, учитывая, что на парах он присутствует только физически, но хваленые «айфоны» должны долго держать зарядку. Должны — но не держат, и Антон тупо открывает единственный интересующий его диалог, пялится в шесть отправленных; они так и отмечены единственной галочкой. Не прочитано. Блять. Антон — не нищенка, не слабак и не какая-нибудь сопля; он не планирует вздыхать над чатом, еженощно омывая его слезами, даже если Сережа никогда больше не ответит. У него нет проблем с рационализацией: Горох болеет, может, валяется там с температурой под сорок, не до болтовни; или спит; или делает домашку. Что угодно — вряд ли он смахивает уведомления, приговаривая, как его заебал Шастун. Но все это не мешает немножко — каплю — скучать. Шаст думает об этом весь прошлый вечер, ночь и еще немного — утром, и приходит к выводу, что дело не конкретно в Сереже. Это не история любви с первого взгляда — или даже сообщения, потому что взглядов у них было порядком. Он вообще не влюблен — удивлен скорее, потому что образ Гороха онлайн не вяжется с ним же в жизни, и этого парадокса хватает, чтобы просидеть в чате до трех утра, не выспаться и почти опоздать на пары. Сережа — шумный, приземленный, максимально практичный, хотя не боящийся показаться нелепым, всегда казался Антону открытой книгой. На его флирт было неинтересно отвечать — казалось, будто все следующие главы их истории прописаны в Антоновой голове «от» и «до». Фильм, который он уже видел, книга со всеми возможными клише. Дружба оказалась отличным вариантом — смешной Горох с ворохом дурацких идей, открытый, простой. А потом — эти сообщения. Поначалу Антону хочется отвязаться: сон накатывает волнами, мусор, оставшийся в квартире после тусовки, бесит, и он в сотый раз обещает никого к себе не звать. Первое правило квартирных вечеринок — квартира должна быть чужой, но каждый раз ему кажется, что сейчас-то все будет аккуратно, и распахнуть дверь легче, чем выбирать хату на каком-нибудь «Авито». Ну что они, сумасшедшие, что ли — но Эд, конечно, выпрашивает посидеть в спальне ради важного разговора, разливает пиво на ковер, в туалете кто-то блюет и не смывает, так что воняет даже в соседнем подъезде, а пустые бутылки катастрофически не влезают даже в два мусорных пакета. Сначала Антон думает: лучше бы не серенады свои писал, а остался и выкинул все это барахло, умник. Вибрирующий в кармане мобильник бесит невероятно, соседка пыхтит за дверью и осуждающе смотрит, когда Шаст проходит мимо, звеня алкогольным мусором. Он и сам не понимает толком, что меняется, но позже, когда квартира уже чиста, а он сам сворачивается в зюзю на дворовой качельке, Сережины сообщения приходятся кстати: можно болтать о жизни, но не жить эту самую жизнь. И он перетекает в стадию «что еще спизданешь?». Диалог с бытовухи в стиле «кто сколько выпил и кто сколько после этого поссал» плавно перетекает на детские травмы — Шаст отрывается и жалуется на все, что заебало его за последние лет пятнадцать, — а оттуда уходит к совсем уж странным вопросам, вроде того, с кем бы он хотел поужинать из погибших знаменитостей. Антон выбирает Пратчетта, Сережа с радостью подхватывает шутки про плоский мир — и вот уже лед подтаивает, а Антон удивленно пялится в экран, где Горох рассуждает, в какой цвет он, если бы мог, перекрасил небо. Похмелье и философские вопросы — мозаика складывается идеально, и чат, до сих пор состоявший из куцых просьб захватить ручку, зарядку, карандаш и еще пивка, вдруг разветвляется, уходя на четвертый — и далее — круг. Антон сам не замечает, как зависает на всю гребаную ночь, а утром позорно быстро бежит открывать диалог, но Горох только сухо отписывается, что приболел. «Хуй с тобой, золотая рыбка», думает тогда Шаст, отписывается, что поможет, если вдруг что будет нужно, и радостно забивает. Но, видимо, не совсем, потому что уже днем бежит начинать диалог со случайной фразы. Антон Шастун Бля, если я найдусь где-то под Кировом, то знай, что это Эд выебывается и тащит меня на тусов очку Антон Шастун Иногда думаю, а че, всем прям нравится? Антон Шастун Нет, это классно, но люди, которые всегда в состоянии тусовки??? Типа, вы не хотите сидеть в тишине и смотреть в стену??? Думать о высоком??? Принимать решения не под градусом???? Сережа молчит — под именем светится безликое «был в сети недавно», и Антон нутром чует, что нужно бы отъебаться. Еще не хватало превратиться в соплю, липнувшую так, что не отдерешь — навязчивость никого не красит, хотя Сережа вряд ли скажет, что ему надоело. Но он зачем-то пялится в диалог еще секунд десять, пока не слышит за спиной громогласное: — Че лыбишься? На мгновение ему кажется, что сейчас начнутся проблемы, но это оказывается просто Эд — картинно изменивший голос, с высокой бутылкой под мышкой, он отхлебывает, наверное, половину мутной белой жидкости, садится на соседний стул, прокручивается, по-детски отталкиваясь от стойки ногами, — не хватает разве что визгливого «уи-и-и-и-и», — и тянется вперед, укладывая ладони Антону на плечи. Неловкая попытка обняться едва не оборачивается катастрофой: оба покачиваются, и Шаст не видит, но чувствует, как чужой взгляд зависает на открытом до сих пор диалоге. — Че там у тебя? — спрашивает Эд снова, и Антону кажется, что тот заинтересован больше положенного. — Ты уже спрашивал, — просто отвечает он, пожимая плечами, — и наверняка посмотрел. Твое б скорочтение — да на благие цели, а не нос совать в чужие чаты. Антон ворчит, но, кажется, не злится даже: у них с Эдом личное пространство давно на двоих поделено. Странно: оба — те еще волки-одиночки, замкнутые настолько, что не подберешь нужный ключик, но друг другу открываются быстро. Цапаются за мнимое лидерство, проверяют друг друга на прочность, подкидывая одну сумасшедшую идею за другой — но приходят к странной гармонии, где и на родителей жаловаться можно, и слишком растянутую жопу обсудить. Что уж там какая-то переписка. — Нигде не видел такой драмы, как в чужих чатах, — парирует Выграновский, жестом подзывая второго бармена, и походя заказывает незнакомый Антону коктейль. — Давно ты Гороху душу изливаешь? Антон фыркает. — Ты ревнуешь, что не тебе? — он зависает, будто что-то обдумывая. — Или ревнуешь, что Горох? Если ваша шведская семья пополняется, то скажи сейчас или молчи всю жизнь. — Просто удивлен, — Эд пожимает плечами, но, если только Антон его знает, то готов поклясться, что во взгляде у того вспыхивает лукавый огонек. — Бедняга бегает за тобой почти год, ты же не мог этого не заметить? — Да знаю я. Только слепой не заметит. Антон вздыхает — и думает лениво, мол, мало ли, кто за ним бегает. И слово-то дурацкое — вызывает чувство вины, но он ведь никому отвечать не должен? Спрашивает мысленно — и сам отвечает, что нет. Само понятие френдзоны не заслуживает никаких прав. — Ну… классно, что ты дал ему шанс. — Не говори так. Дать шанс — это как будто его боженька в лоб чмокнул, а я просто отвечаю на сообщеньки. Я бы и раньше ответил, если бы он, типа… написал их? Если недоумение можно передать голосом — то это оно. Шаст пожимает плечами: он действительно ничего особенного не видит. Да, переписка, но они с Сережей не собираются пожениться — проблема, правда, если Горох уже выбирает костюм, однозначно рассчитывая на большее, но в это тоже верится с трудом. — Я говорил с Горохом, для него это вряд ли просто сообщеньки. Внезапно сложно оказывается не закатить глаза. — Твоя привычка всем подтирать жопу иногда удивляет, — отвечает Антон резче положенного, но это, кажется, сходит ему с рук. — Может быть, только может быть… я не настаиваю, но… можно перестать считать всех вокруг своими неразумными детьми? — Не понимаю, о чем ты. Музыка внезапно выкручивается на десять пунктов громкости выше, барная стойка гремит и вибрирует под Антоновыми локтями, и говорить становится тяжело. Если бы он верил в знаки судьбы, то спешно перевел бы тему, но Антон верит только в себя, и то, далеко не всегда. Глаз дергается: ссориться с Эдом не хочется совершенно, но плоха та дружба, где не можешь высказать наболевшее. А зудит у Антона пиздец как. — Ты всегда хочешь помочь, — говорит он просто, — всегда. И да, это классно, полезно, ты реально делаешь много важных вещей, но иногда… иногда это как будто становится навязчивым, понимаешь? Ради бога, ты притащил Попова в мою квартиру. — Если вся проблема в этом, и ты так не хотел его видеть… — Да нет же, — Шаст страдальчески вздыхает; странно, но при всех недорасставленных над «i» точках Арсений не вызывает такого уж раздражения. — Если бы он хотел, то всегда пожалуйста, двери открыты, но он же не хотел, да? Это ты решил вывести его в свет, чтобы он не сидел в своей норе. — Допустим, — Эд ощетинивается будто, но быстро смурнеет, сдувается, как воздушный шарик: насколько Антон успевает его изучить, это — капитуляция. — Да. Возможно. Возможно, да, — он медлит секунду и добавляет: — Ладно, разбирайся сам со своим Горохом, но если тебе нужно будет поплакаться в жилетку или, наоборот, отметить помолвку… ты знаешь мой номер? И — по-детски тянет мизинец. Антон трясет его в знак примирения, спрашивает уже теплее: — Ты ведь и меня сюда притащил, чтобы я отдохнул? — Эд виновато кивает. — Неисправим, Выграновский. Ты неисправим. Пойдем тогда танцевать. И танцуют ведь. Под какой-то дурацкий трек, кажется, с Казантипа, хотя Шаст понятия не имеет, жив ли он до сих пор. Помнит только, как хотелось поехать еще в детстве — но развлечение было настолько не по возрасту, что тогда не стал даже спрашивать. Эд тащит его в самый центр танцпола, туда, где полуголые девчонки, одетые не по погоде, вьются вокруг друг друга, пытаясь попасть в такт. Воздух тяжелый, спертый, где-то работает дымовая машина, так что Антон ощущает себя потерянным ежиком в тумане — только Эдовы руки, по-хозяйски лежащие на пояснице, не дают пропасть. Единственное выпитое пиво не ударяет в голову капитально, но что-то внутри зудит, толкая на новые приключения; Антон сопротивляется минут десять, прежде чем, извинившись, вернуться к бару. Звать Эда приходится все равно: убитый мобильник откидывает на десяток лет назад, оставляя Антона без этих ваших «эппл пэй», а физическая карта валяется черт знает вообще где. Бармен пыхтит, но соглашается подождать, пока Антон отыщет друга в толпе. Эд пыхтит тоже, но отдает телефон — и возвращается в центр зала. Антон думает: он мог бы так жить если не всегда, то периодически отключать технику, ментально возвращаясь в две тысячи пятый. Играть с друзьями не только в «Геншин», гулять ногами, дарить подарки, а не пересылать деньги на карту. Последнее — Антонова вредная привычка, попытка схалтурить, прикрываясь удобством, но между «я выбрал этот подарок для тебя» и «вот тебе десять тысяч, ебись как хочешь» — пропасть. Удобство, увы, не всегда соседствует с романтикой. — Милые вы, — между делом бросает бармен, и фраза получается не привычно-колючей, а какой-то даже теплой, как мамин борщ. — А? Антон наполовину тупит, наполовину — не хочет ляпнуть лишнего; они все-таки еще в Москве, а не в каком-нибудь Амстердаме, где грань дозволенного простирается так далеко, что в бинокль не разглядишь. — Вы с парнем, — поясняет тот, — у которого телефон… Я вообще-то не должен принимать оплату с чужой карты, но… — А откуда… Они, кажется, так и общаются, обрывая друг друга на полуслове; Антон устает вслушиваться в тихую речь бармена, в голове начинает потрескивать. — Видел, как ты ныл про севшую зарядку, — пацан фыркает. — И у тебя прикольный чехол, так что сложно не запомнить… Ладно, пофиг реально. Что по заказу? — Оплата картой, — тупо говорит Антон. «Как будто это было неочевидно». Он прикладывает мобильник к терминалу — и экран отзывается одновременно двумя уведомлениями: от банка и от Арсения. Антон, честно, читать не планирует, но взгляд сам собой проезжается по безликому «Оплата 390.00», спускается на сообщение из Телеги, где Арс отправляет с десяток вопросительных знаков сразу. Сообщения прибывают и прибывают, и Шаст последовательно выуживает из этого потока: «Во что я блять влез», «Куда я жмал» и «Ебаный рот этого казино». До сих пор он представляет Арсения этаким тихоней-ботаником, которого не пробьешь. Ноль эмоций, ноль приспособленности к жизни — маменькин сынок в большом городе, разве что острый на язык, так что ссориться с ним интересно, забавно даже. А теперь Попов разражается проклятиями и спрашивает в самом конце: «Это вообще законно? То, что он попросил???» и добавляет: «В любом случае, хуйня хуйней». Антон думает, что не слышал от него столько матов за все время знакомства. А желание узнать, во что Арс ввязался, растет в геометрической прогрессии. «У мальчика-одуванчика вообще могут быть проблемы?» — Уже всрал все мои деньги? — спрашивает Эд, выглядящий еще более пьяным, и снова виснет на Антоновом плече; бармен понимающе улыбается. Антон дергается, вмиг ощущая себя преступником, и спешно блокирует экран. Это, в конце концов, не его дело. — Нет, только… сколько там было? — Он оглядывается на бармена, и тот криво улыбается, но молчит. — В общем, совсем немного… любимый. И — какого-то черта — чмокает Эда в щеку. Звонко, слюняво, так что тот дергается от неожиданности и отвечает полушутливо: — Я тебя тоже люблю, но… — Все, что после «но» — лошадиное дерьмо, — говорит Шаст, хотя он уверен, что речь шла о том, что до «но», но ему плевать: он подвыпивший и счастливый, и симпатичный, в целом, пацан, выдает ему какой-то очевидно женский коктейль — из тех, что называют «бабскими». Розовая сахарная жижа с зонтиком сверху. Эд не спрашивает больше — то ли устал, то ли привык к Антоновым выкидонам; зато он забирает мобильник, просит «так и быть, то же самое, что этому полудурку» и усаживается рядом, хотя нога так и подергивается в такт музыке. Антону сбежать бы — у него голова потрескивает от громкости, но севший мобильник попахивает созависимыми — на один вечер — отношениями с Эдом; не от столба же такси заказывать, да и налички у него нет. А еще — что-то внутри зудит и почесывается, требуя сплетен и драмы, а лучше — того и другого, и можно без хлеба. — Я там у тебя сообщение видел, — признается он, когда заканчивается третий коктейль; оба уже покачиваются тростинками на ветру, и Шаст не уверен, что это называется отдыхом, но... — Заинтересовало. Сложное слово вытряхивается из него по слогам — как на технике чтения в первом классе. Антон примеряет его на себя, сложно гадая, с каких пор слова «Арсений» и «интерес» стоят у него в одном предложении. Хотя, если не лукавить, так было всегда — раздражающий, непонятный, слишком-мать-его-сложный и че-у-тебя-в-голове Арсений не может не приковывать взгляды и мысли; но Антон не лукавить не готов. — Ты о каком? — спрашивает Эд безразлично, и это рождает надежду, что завеса тайны все-таки приоткроется. Антону самому от себя тошно; Антон такое не любит. Дешевые сплетни у кого-то за спиной — нет, спасибо, это только усложняет жизнь. Но сейчас принципиальность выкручивается на минимум, и он позорно сует длинный нос туда, куда не просили. — Там Попов… — он ведет плечом. — Хз, как будто влез куда-то, но я не понял, куда. — Извини, Тох, — Эд качает головой. — О чем угодно готов крысить, ты знаешь, мы друзья, но Арс… Извини. Антон не отвечает — нечего и незачем. Тупое «…но Арс» сопровождает их всю дорогу: но с Арсом тоже нужно дружить, Арса нужно позвать, он же сдохнет один дома сидеть, и чат будет общий с Арсом, мы все — охуеть какие друзья. Антон, правда, больше «охуеть», чем «друзья», но кого это волнует — они втроем слипаются, как пельмени в морозилке, и плывут по реке под названием Жизнь. Эд до последнего надеется, что Арсений с Антоном станут подружками, но ни время, ни обстоятельства ничего не меняют — они отмагничиваются, как два ходячих минуса, держащихся за единственный плюс. Бесит ужасно — и иррационально, потому что Антон понимает прекрасно, что сейчас обосрыш — именно он. Это он лезет в чужой диалог и в чужие дела, ему зачем-то интересно, куда там вляпался Попов, а главное… Шаст ловит себя на мысли, что не переживает, не волнуется, не хочет помочь — нет, он будто сериал смотрит, где в жизни главного персонажа что-то меняется спустя три сезона застоя, и единственное, что ощущаешь по этому поводу — отстраненное любопытство. Театральная интрига. Какая, блять, дружба, если он Арсения глубже, чем карикатурный ситкомный образ, воспринимать не может. — Но ты, если что, сможешь спросить у него сам! — добавляет Эд; не то чтобы от этого становится лучше. — Мы как раз едем в общагу. — Нахуя? — закономерно спрашивает Антон. — Ближе. — Мы около Парка культуры, тебе пиздюхать через весь центр на такси, а до дома… двадцать минут, наверное? Плюс-минус. — Дом — там, где сердце, — парирует Эд, и Антону почему-то становится стыдно, что бармен подслушает их и раскроет страшный обман. — У Крида пустая комната? — У Крида пустая комната, — вздыхает тот; Антон едва сдерживает смешок. — А ты подзарядишь свою звонилку и погонишь дальше. Или я тебе вызову такси оттуда уже, помоги только добраться. Идет? — А у меня есть варианты? — Шаст изображает недовольство, но скорее наигранно: ему-то до дома останется всего ничего. — Ну погнали, че с тобой делать. — Любить, кормить и никогда не бросать, — успевает сказать Эд, прежде чем они выходят. Ледяной ветер сбивает их с ног почти сразу, как только они оказываются во дворе. Антон ежится, поглядывает в чужой мобильник, уродливо надеясь на еще одно уведомление — но телефон Эда молчит, а сам Эд вопреки всем законам физики не взбадривается, а засыпает будто — падает на Антоново плечо, вздыхая, и болезненно жмурится. Удивительное рядом: Эд, чемпион алкогольных игр, теряет лицо с пары слабых коктейлей, но лежачих не бьют — и Антон придерживает тупые шутки до момента, когда они снова будут на равных. Когда Выграновский не садится, а почти падает в такси, Антон запоздало понимает, почему ему нужно было сопровождение. — А ты вообще ешь, спишь когда-нибудь? — спрашивает он тихо. — Какие подвиги собрался совершать, герой-любовник? Эд что-то неразборчиво лопочет ему в плечо, жмется доверчиво — такое возможно только во сне, когда тот превращается из озлобленного закрытого волка в трепетного котенка. Хотя Эд сам по себе котенок, даже если прикидывается злым, но бессознательное состояние дарит особую беззащитность. Антон думает так — и усмехается мысленно: надо же, романтизировать беспамятство, накрывающее после пьянки на заднем сиденье такси. День не то чтобы проходит незаметно — но быстро, скомканно: в одну секунду они сидят на баре, потом — Выграновский тащит танцевать, блядушно виляет бедрами, будто пытается что-то кому-то доказать; Антон помнит и холодный свет туалетных ламп, и незнакомца, которого тошнит в соседней кабинке, и пару барменов — парня и девушку, разрывающихся между заказами, и разговоры ни о чем. Странно. По-дурацки. И теперь вот — Москва, сияющей лентой ложащаяся под ноги, желтая, как по Достоевскому, и непривычно тихая — так увидеть можно только через звуконепроницаемое стекло. Антону в пути делать особенно нечего — разряженный телефон оседает в кармане бессмысленным кирпичом, мысли вьются в самых разных, не всегда полезных и нужных, направлениях. Он вспоминает семью, надоедливую соседку снизу, после — Егора, влезшего в их и без того сложные групповые (не)отношения без смазки. Подсознание как-то само перескакивает снова на Эда — на то, как он на дурака этого смотрит, хоть и принижает значимость отношений почти до нуля. Но — светится ведь. Антону хотелось бы так же. Хотелось бы — да откуда, если единственный, кто смотрит глубже привычного образа, уже занят — и так неромантично пыхтит ему в плечо. Проспект и окрестности встречают их противным мокрым снегом. Эд действительно трезвеет достаточно, чтобы выпрыгнуть из машины, правда, почти впечатавшись носом в ограждение. Антона ведет — сердце подскакивает под горло, когда они, держась друг за друга, мимолетно кивают вахтерше. Та провожает их неодобрительным взглядом, но молчит — глаза у нее слипаются, рука выводит каракули карандашом по исписанному кроссворду. — Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу, — шепчет Выграновский, тычась носом в Антонову шею в тесном лифте. Наверное, если кто-нибудь застал их в таком виде — удивился бы безмерно, а кто позлее — набросился бы с кулаками. Но лифт — еще бы, в такое время — пуст, и Антон отсчитывает, сколько раз дернется и погаснет свет, пока они доберутся до четвертого этажа. Окосевшая лампа под потолком успевает мигнуть трижды. Арсения они находят на подоконнике — тот по-хозяйски нагло вытягивает ноги во всю длину и курит, высунувшись в обшарпанную форточку. Антон записывает об Арсении сразу три факта: он курит, нарушает правила проживания, и у него, очевидно, проблемы с режимом. — Ждал? — весело спрашивает Эд, из которого хмель выветривается, кажется, окончательно, и добавляет между делом: — Дай Шасту зарядку, пожалуйста, а то у мальчика беды. — У меня «яблоко», — говорит Антон, будто оправдываясь. Ощущения — как в детстве, когда в гости приезжала непонятная тетя Света из Красноярска, которую вся семья видела один раз в жизни, а теперь с ней нужно дружить, слушать ее унылейшие рассказы про цены на макароны и позволять трепать себя по макушке и целовать в щеку. Арсений не целуется — во всяком случае, не с Антоном, — но смотрит так же хмуро, и становится ясно, что соседство нежелательное для них обоих. — У Арса все есть. — А Егор… — начинает Арсений робко, но Эд прерывает его на полуслове. — А Егор занят. Ты же не бросишь человека в беде? — Гнусная манипуляция, — Арс вздыхает, но все-таки кивает, потушив окурок о край ржавой железной банки. — Ну… пойдем? Не давит — спрашивает, и это было бы мило, если бы Антон не понимал: Арсений ждет, что он отвалится сам. Антону отваливаться некуда. — Удачи! Выграновский неловко машет ладонью, и Антонов взгляд намертво припаивается к полу — туда, где с кроссовок течет мутная зимне-весенняя жижа. Чертово межсезонье. Попов смотрит на него — и это ощущается кожей, будто противная сороконожка ползет по хребту, щекочет лапками где-то над верхним позвонком. Противно. Неприятно. И взгляд поднять страшно — будто он виноват, что свалился посреди ночи Арсению на голову; в соседней комнате кто-то гремит кружками, перешептывается негромко — общежитие давно спит. — Пойдем уже, — вяло говорит Арс, когда они остаются одни в пустом коридоре; энтузиазма у него тоже заметно убавляется. — Я не кусаюсь. — Он распахивает дверь, придерживая ее в шутливом поклоне. — Ну, во всяком случае, не с тобой. — Слушай… — Антон мнется; Арсений действительно достает потрепанную зарядку и втыкает в удлинитель, лежащий прямо под подушкой: такое себе решение с точки зрения пожарной безопасности. — А ты че, один живешь? — Сосед со старших курсов, съехал уже. Деньги платит, видно, на случай, если в отношениях что-то не так пойдет, — Арс фыркает. — Но это не мое дело, главное, что формально я в домике. А что, думаешь, куда свалить? — Думаю, что спросить, чтобы не сидеть в тишине, — говорит Шастун быстро, не сразу соображая, что он это не подумал, а произнес вслух; Арсений смотрит на него так удивленно, будто он подгрызает сушеных тараканов из пакета с чипсами. — За честность хвалю, за идею о том, что нам обязательно нужно общаться, не хвалю. «А он не из тех, кто будет наматывать сопли на кулак, когда можно сказать прямо». Антон отчего-то улыбается во весь рот. — Мы оба в курсе, что Эд — гиперопекающая мамочка, которой кажется, что два ее сыночка недостаточно дружат, но это не значит, что нужно идти у него на поводу. Мы-то все друг про друга знаем. «Да ни хрена мы друг про друга не знаем», — отстраненно думает Антон, но не то чтобы у него есть желание — и силы — это менять. Так или иначе, сигнал понятный и четкий: Арс не настроен на диалог. Он закапывается в мобильник, что-то сосредоточенно выбивает на клавиатуре — ожесточенно и нервно, будто стреляет буквами. Антон мельком спрашивает себя, не связано ли это с тем «куда я жмал» — но это действительно не его дело. Все, что в этой комнате его — мобильник, изредка подрагивающий от зарядки: покоцанный провод то и дело отключается, чтобы через секунду заработать снова. А с остальным Арсений пусть разбирается сам.